Жанр: Фантастика
темная башня 7. Темная башня
...лову набок, все еще не понимая, зачем Роланду
понадобились два рисунка. Его волосы, упавшие на плечо, ярко блестели на солнце.
Роланд подумал о том, как Сюзанна вымыла Патрику голову в ручье, несмотря на громкие
протестующие вопли. Самому Роланду такое никогда не пришло бы в голову, но с
чистыми волосами Патрик стал выглядеть куда как лучше. Вот почему, взглянув на
блестящие волосы, Роланд вновь загрустил по Сюзанне, несмотря на пение розы. Она
украсила его жизнь. И понял он это лишь теперь, после ее ухода.
А теперь остался с Патриком, невероятно талантливым, но так медленно
соображающим.
Роланд указал на альбом, потом - на розу. Патрик кивнул, эту часть он понял. Потом
Роланд поднял два пальца здоровой правой руки и вновь указал на альбом. На этот раз
Патрик просиял: ему все стало ясно. Указал на розу, на альбом, на Роланда и, наконец, на
себя.
- Совершенно верно, большой мальчик, - кивнул Роланд. - Рисунок розы для тебя и для
меня. Она красивая, не так ли?
Патрик энергично кивнул, принялся за работу, тогда как Роланд занялся едой. Опять
наполнил три тарелки, и Ыш, как и в прошлый раз, отказался от своей порции. Посмотрев
в окаймленные золотистыми кругами глаза ушастика-путаника, Роланд увидел в них
пустоту, ощущение потери, и в глубине души даже обиделся. Ышу не следовало слишком
уж часто отказываться от еды: он и так сильно похудел. Его иссушила тропа, как сказал
бы Катберт, возможно, с улыбкой. Того и гляди ему понадобятся нюхательные соли,
чтобы приводить его в чувство. Но Роланд имел дело не с неженкой.
- Почему у тебя такие грустные глаза? - строго спросил он ушастика-путаника. - Если
ты хотел пойти с ней, мог бы это сделать, когда у тебя был шанс. Так чего теперь смотреть
на меня с такой грустью в глазах?
Ыш еще с мгновение не отводил взгляда, и Роланд понял, что обидел зверька; нелепо,
конечно, но так. Ыш отошел, хвост волочился по земле. У Роланда возникло желание
позвать его, но это выглядело бы еще более нелепым, не правда ли? Что он собирался
делать? Извиняться перед ушастиком-путаником?
Он злился, ему было не по себе, этих чувств он никогда не испытывал до того, как
"извлек" Эдди, Сюзанну и Джейка с американской стороны, втащил в свою жизнь. До их
появления он практически ничего не чувствовал, и пусть это обедняло жизнь, свои плюсы
тут тоже были; по крайней мере, тогда он не тратил время на размышления, а стоит ли
извиняться перед животными за то, что резко поговорил с ними, клянусь богами.
Роланд присел на корточки у розы, наклонился к ней, чтобы раствориться в
успокаивающей мощи ее пения и сверкающем свете, исцеляющем свете, идущем из
центра. На Патрик недовольно вскрикнул, махнул Роланду рукой, требуя, чтобы тот
отодвинулся. Иначе он не видел розу и не мог ее рисовать. От этого вскрика и взмаха
руки, раздражения у Роланда только прибавилось, но он молча, без единого слова
протеста, отодвинулся. Сам же попросил Патрика нарисовать розу, не так ли? Подумал,
будь здесь Сюзанна, их взгляды обязательно бы встретились, в них читалось бы
понимание, как в глазах родителей, не придающих значения выходам маленького ребенка.
Но ее, разумеется, здесь не было; последняя из троих, она тоже уже ушла.
- Ладно, так, полагаю, роза видна тебе лучше? - спросил он с выговором Детты,
проглатывая какие-то звуки, соединяя по два слова в одно.
Патрик, однако, не отреагировал на резкость тона стрелка. "Возможно, даже
пропустил мимо ушей все, что я сказал", - подумал Роланд. Лишенный языка юноша
сидел, скрестив ноги в лодыжках, положив альбом на бедра. Тарелка с недоеденным
ленчем стояла сбоку.
- Рисуя, не забывай про еду, - добавил Роланд. - Прислушайся к тому, что я говорю, -
наградой за его заботу стал еще один рассеянный кивок, и Роланд сдался. - Я собираюсь
поспать, Патрик. День будет долгим, - "А ночь еще более долгой", - добавил он про себя...
но утешало его то самое, что и Мордреда: эта ночь, скорее всего, будет последней. Роланд
не знал, что ждет его в Темной Башне, высившейся на дальнем конце поля роз, но, даже
если бы ему удалось разобраться с Алым Королем, он почему-то не сомневался, что это
будет его последний переход. Он не верил, что сможет покинуть Кан'-Ка Ноу Рей, и его
это вполне устраивало. Он очень устал. И, несмотря на мощь розы, на него навалилась
грусть.
Роланд из Гилеада прикрыл глаза рукой и тут же заснул.
4
Долго поспать ему не удалось, потому что Патрик, переполненный детским
энтузиазмом, разбудил его, чтобы показать первую нарисованную им розу: солнце
предполагало, что прошло десять минут, максимум, пятнадцать.
Как и все рисунки Патрика, этот обладал странной силой. Юноша нарисовал розу,
какой она была в жизни, пусть работал он в карандаше. Однако, Роланд предпочел бы
лишний час сна, которого лишил его Патрик, вынося на суд стрелка свое творение.
Впрочем, он одобрительно кивнул, обещал себе, что не будет более ворчать и брюзжать
рядом с такой красотой, и Патрик улыбнулся, ему для счастья хватило и такой малости.
Перевернул лист и принялся вновь рисовать розу. По одному рисунку на каждого, как и
просил Роланд.
Стрелок снова мог поспать, но имело ли смысл. Через несколько минут немой юноша
закончил бы работу и вновь разбудил бы его. Поэтому он подошел к Ышу и погладил по
густой шерсти, что делал крайне редко.
- Извини, что говорил с тобой грубо, дружок. Скажешь мне хоть словечко?
Но Ыш не сказал.
Пятнадцатью минутами позже Роланд собрал те немногие вещи, что брал с повозки,
поплевал на ладони и взялся за рукоятки. Повозка стала легче, по-другому и быть не
могло, но казалось, что она заметно потяжелела.
"Конечно, она тяжелая, - подумал Роланд. - На ней мое горе. Я тащу его с собой, куда
бы ни пошел, да, тащу".
Скоро на Хо-2 забрался и Патрик Дэнвилл. Устроился поудобнее, накрылся шкурами и
мгновенно заснул. Роланд продолжал идти, наклонив голову, тень, начинающаяся от его
сапог, все удлинялась. Ыш шагал рядом.
"Еще одна ночь, - думал стрелок. - Еще одна ночь, потом еще один день в пути, и все
закончится. Так или иначе".
Он позволил биению Башни и многочисленным голосам наполнить голову и влить
силы в ноги... хотя бы чуть-чуть. Роз встречалось все больше, они десятками росли как по
обочинам, так и на невзрачной равнине, по которой тянулась дорога. Некоторые росли
прямо на дороге, и стрелок обогнул их по широкой дуге, чтобы не задеть. При всей своей
усталости он не мог допустить, чтобы колеса или его раздавили хоть одну розу, примяли
хоть один опавший лепесток.
На ночлег он остановился, когда солнце еще висело высоко над горизонтом, слишком
ослабев, чтобы идти дальше, хотя до наступления темноты оставались добрых два часа. Он
набрел на пересохшую речку, и теперь на ее дне пышно цвели прекрасные дикие розы. Их
песни не уменьшили его усталости, но хоть немного подняли настроение. Он подумал,
что настроение улучшилось и у Патрика с Ышем, в чем тоже не было ничего плохого.
Проснувшись, Патрик тут же начал оглядываться по сторонам. Потом лицо его
помрачнело: юноша вспомнил, как понял Роланд, что Сюзанны больше с ними нет. Тогда,
у захлопнувшейся за Сюзанной двери, он даже всплакнул, но сейчас обошлось без слез.
На берегу стояла роща тополей, во всяком случае, стрелок подумал, что это тополя, но
они засохли, когда иссяк поток, из которого пили их корни. Так что теперь к небу торчали
голые, без листвы и коры ветки. В их переплетениях Роланд вновь и вновь видел число
девятнадцать, написанное цифрами как мира Сюзанны, так и его собственного. В одном
месте ветви сложились в слово "ЧЕЗЗЕТ" на фоне темнеющего неба.
Прежде чем разжечь костер и приготовить всем ранний ужин, благо консервов из
кладовой Дандело еще хватало, Роланд спустился в русло реки и вдыхал аромат роз,
слушая их песню и медленно шагая мимо засохших деревьев. И аромат, и звуки бодрили.
Почувствовав себя лучше, он собрал хворост под деревьями и сломал несколько
нижних веток. Из стволов остались торчать их толстые концы, заостренные,
напоминающие карандаши Патрика. Разжигая костер, произнес древнее заклинание,
механически, не слыша слов: "Искорка светлая, кто мой родитель? Со мной ничего не
случится? Я останусь самими собой? Благослови этот лагерь огнем".
Ожидая, пока огонь вспыхнет, а потом уляжется на постель из розовых углей, Роланд
достал часы, которые подарили ему в Нью-Йорке. Днем раньше они остановились, хотя
его заверяли, что батарейка будет работать как минимум пятьдесят лет.
Теперь же, по мере того, как вторая половина дня перетекала в вечер, стрелки очень
медленно начали двигаться в обратном направлении.
Какое-то время он, словно зачарованный, не отрывал глаз от циферблата, потом
захлопнул крышку и посмотрел на выгравированные на ней сигулы: ключ, розу и Башню.
Слабый, сверхъестественный свет начал пробиваться из поднимающихся по спирали окон.
"Они не знали, что может быть и такое", - подумал он и аккуратно убрал часы в левый
нагрудный карман, предварительно проверив (как делал всегда) нет ли в нем дыры, через
которую они могли выпасть. Потом приготовил ужин. Он и Патрик поели с аппетитом.
Ыш к еде не прикоснулся.
Если не считать ночь, которую он провел в разговорах с человеком в черном (ночь,
когда Уолтер предсказывал судьбу на, безусловно, подтасованной колоде карт), эти
двенадцать часов темноты на берегу пересохшей речки стали самыми длинными в жизни
Роланда. Усталость проникала все глубже и глубже, пока не создалось ощущение, что на
него навалили груду камней. Давние лица и давние места маршировали перед глазами,
веки которых становились все тяжелее и тяжелее: Сюзанна, скачущая по Спуску с
развевающимися за спиной золотистыми волосами; Катберт, бегущий вниз по склону
Иерихонского холма, и его волосы тоже развевались за спиной, крича и смеясь; Алан
Джонс, поднимающий стакан, чтобы произнести тост; Эдди и Джейк, с веселыми
криками борющиеся в траве, лающий Ыш, бегающий вокруг.
Мордред был где-то рядом, и близко, но вновь и вновь Роланд чувствовал, как
погружается в сон. Всякий раз ему удавалось рывком выдергивать себя из объятий
Морфея, и тогда он начинал торопливо оглядываться, понимая, что все ближе подходит к
черте, за которой глубокий сон неизбежен. Всякий раз он ожидал увидеть черного паука с
красной отметиной на животе, бросающегося на него, но видел только пляшущих вдалеке
оранжевых гобов. И не слышал ничего, кроме завывания ветра.
"Но он ждет. Наблюдает. И, если я засну, когда я засну, бросится на нас".
Примерно в три часа ночи только огромным усилием воли ему удалось вырваться из
дремы, которая через мгновение-другое точно утянула бы его в глубокий сон. Он в
отчаянии начал озираться. Ладонями так сильно потер глаза, что перед ними засверкали
звездочки, искорки, огоньки. Костер едва тлел. Патрик лежал в двадцати футах от него, у
искривленного ствола тополя. С того места, где сидел стрелок, юноша казался укрытым
шкурой мешком. Ыша нигде не было видно. Роланд позвал ушастика-путаника, но ответа
не получил. Стрелок уже решил подняться, но тут увидел маленького дружка Джейка,
лежащего чуть дальше границы светового круга, отбрасываемого догорающим костром. Во
всяком случае, увидел поблескивание глаз с золотыми ободками. Глаза эти с мгновение
смотрели на Роланда, а потом исчезли, вероятно, Ыш вновь положил морду на лапы.
"Он тоже устал, - подумал Роланд. - И почему нет?"
Вопрос о том, что станет с Ышем после завтрашнего дня, попытался всплыть на
поверхность тревожного, усталого сознания стрелка, но Роланд загнал его в глубину. Он
поднялся (рука скользнула по бедру, которое раньше доставляло ему столько хлопот,
позабыв о том, что боли там давно уже нет), подошел к Патрику и разбудил, тряхнув за
плечо. Трясти пришлось сильно, но в конце концов глаза юноши открылись. Роланда это
не устроило. Он схватил Патрика за плечи, приподнял и усадил на землю. Можно сказать,
бросил. Тот испуганно ставился на Роланда, словно ожидая беды.
- Помоги мне разжечь костер, Патрик.
Занятие это должно было хоть немного разбудить юношу. И как только огонь
разгорелся, Стрелок решил, что Патрик может какое-то время подежурить. Идея эта
Роланду не нравилась, он понимал, что оставлять на вахте Патрика опасно, но знал и
другое: еще опаснее продолжать нести вахту самому. Ему требовалось поспать. Часа или
двух вполне хватило бы, и, конечно же, Патрик смог бы прободрствовать этот короткий
промежуток времени.
Патрик с готовностью собирал ветки и клал в костер, хотя движениями напоминал
зомби - оживший труп. И как только костер разгорелся, плюхнулся на прежнее место,
сунув руки между костлявых колен, уже скорее спящий, чем бодрствующий. Роланд
подумал, что парню надо бы дать хорошую оплеуху, чтобы тот окончательно проснулся, и
потом с горечью корил себя за то, что не стал прибегать к этому действенному приему.
- Патрик, послушай меня, - он вновь тряхнул юношу за плечи, достаточно сильно,
чтобы заставить летать длинные волосы, но часть их снова упала на глаза. Роланд отвел их
в сторону. - Я хочу, чтобы ты бодрствовал и нес вахту. Только один час... до того
момента... Посмотри на небо, Патрик! Посмотри! Боги, не смей засыпать, когда я с тобой
говорю! Видишь это? Самую яркую звезду из тех, что ближе к нам?
Роланд указывал на Древнюю Матерь, и Патрик тут же кивнул. В его глазах блеснула
искорка интереса, и Роланд подумал, что он на правильном пути. На лице Патрика
читалось желание нарисовать Древнюю Матерь. И, скорее всего, он бы бодрствовал, рисуя
ее, сверкающую между двух толстых расходящихся ветвей тополя. Может, бодрствовал бы
и до зари, если бы сильно увлекся.
- Вот, Патрик, - он усадил юношу к стволу другого тополя, в надежде, что твердая,
бугристая кора поможет удержаться от сна. Каждое движение давалось Роланду с трудом.
Словно происходило все под водой. Он устал. Очень устал. - Ты по-прежнему видишь
звезду?
Патрик энергично кивнул. Его сонливость сняло, как рукой, и стрелок возблагодарил
богов за дарованную милость.
- Когда она зайдет за толстую ветвь, и ты не сможешь видеть ее и рисовать, не
поднявшись... позови меня. Разбуди, как бы громко тебе ни пришлось кричать. Ты меня
понял?
Патрик тут же кивнул, что Роланд достаточно долго пробыл с ним в одной компании,
чтобы знать, кивок означает слишком мало, а то и ничего. Он всегда стремился доставить
собеседнику удовольствие. Спроси его, равняются ли девять плюс девять девятнадцати, он
бы кивнул с тем же энтузиазмом.
- Когда ты не сможешь увидеть звезду с того места, где сидишь... - собственные слова
доносились откуда-то издалека. Ему оставалось лишь надеяться, что Патрик слышит его и
понимает. Тем более, что лишенный языка юноша уже взял альбом с отточенный
карандаш.
"И это моя лучшая защита, - пробормотал внутренний голос Роланда, когда тот шел к
горке шкур, что лежали между Хо-2 и костром. - Он не заснет. Пока будет рисовать, не
так ли?"
Стрелок надеялся, что так и будет, но знать наверняка не мог. Да его это и не
волновало, потому что он, Роланд из Гилеада, в любом случае собирался улечься спать.
Он сделал все, что мог, а теперь хотел только одного: закрыть глаза.
- Один час, - он сам едва слышал свой голос. - Разбуди меня через час... когда звезда...
когда Древняя Матерь скроется за...
Договорить Роланд не смог. Даже не узнал, что перестал говорить. Усталость схватила
его и мягко забросила в глубокий, без сновидений сон.
Мордред наблюдал за всем этим через дальновидящие стеклянные глаза. Он горел в
лихорадке, и ее яркое пламя, пусть временно, но отогнало усталость. С живым интересом
он следил за тем, как стрелок разбудил немого юношу, Артиста, и заставил того собирать
хворост для костра. Как Артист, закончив порученное дело, вновь собрался заснуть, до
того, как Роланд сумел бы остановить его. Этого, к сожалению, не произошло. Они
разбили лагерь в роще засохших тополей, и Роданд подвел Артиста к самому высокому
дереву. Указал на небо. Звезд на нем хватало, но Мордред догадался, что старый Белый
Стрелок-папуля указывал на Древнюю Матерь, самую яркую из них. Наконец, Артист, у
которого, похоже, было далеко не все в порядке с головой, начал понимать, чего от него
хотят. Он взял альбом и уже принялся рисовать, когда старый Белый Папуля, волоча ноги,
отошел на пару шагов, бормоча инструкции, на которые Артист не обращал ни малейшего
внимания. Старый Белый Папуля рухнул так неожиданно, что на мгновение Мордред
испугался, что последний участок пути доконал его, и сердце этого сукиного сына
перестало биться. Потом Роланд шевельнулся, устроился поудобнее, и Мордред, лежащий
на небольшом холме примерно в девяноста ярдах к западу от пересохшей реки,
почувствовал, как замедлились удары собственного сердца. И хотя старый Белый Стрелокпапуля
выдохся донельзя, его выучки и родословной (а род свой он вел от самого Эльда)
вполне хватило бы для того, чтобы он проснулся, и уже с револьвером в руке, в ту самую
секунду, когда Артист издал один из своих бессловесных, но дьявольски громких криков.
В животе Мордреда начался очередной приступ схваток, сильных, как никогда. Его
сложило пополам, он изо всех сил старался остаться в человеческом обличье, борясь с
криком, борясь за жизнь. Прямая кишка издала какие-то звуки, мерзкая коричневая жижа
поползла по ногам. И в этой жиже его обоняние, сверхъестественно острое, обнаружило
запах не только экскрементов, но крови. Он думал, что боль никогда не прекратится,
будет только усиливаться, пока не разорвет его надвое, но, в конце концов, она начала
отступать. Он посмотрел на левую руку, и не удивился, увидев, что пальцы почернели и
слились. Они более не могли стать человеческими пальцами; он верил, что теперь его
хватит только на одну трансформацию. Мордред смахнул со лба пот правой рукой и
поднес бинокуляры к глазам, молясь Алому Папуле, чтобы сон сморил глупого немого
юношу. Но тот сидел, привалившись спиной к сухому стволу тополя, и рисовал Древнюю
Матерь. В этот самый момент Мордред Дискейн ближе всего подошел к отчаянию. Как и
Роланд, он думал, рисование - единственное, что может удержать этого идиота от сна. А
потому, чего не пойти на трансформацию в этот самый момент, когда жар лихорадки
питает его своей разрушительной энергией? Почему не рискнуть? В конце концов,
добраться он хотел до Роланда, не до юноши. И, конечно же, мог, в паучьем обличье
подобраться к стрелку достаточно быстро, чтобы успеть схватить и поднести к пасти.
Старый Бедный Папуля сможет выстрелить раз, даже два, но и он, Мордред, сможет
пережить пару пуль, если летящие кусочки свинца не попадут в белый нарост на спине
паука: мозг его второго тела. "А подтащив к пасти, я уже не выпущу его, пока не высосу
досуха, не превращу в пыль-мумию, как другую, Миа". Он расслабился, готовый
позволить трансформации прокатиться по его телу, и тут другой голос заговорил у него в
мозгу. Голос Алого Папули, который сидел в заточении на балконе Темной Башни и
нуждался в живом Мордреде, хотя бы еще на один день, чтобы тот смог освободить его.
"Подожди еще немного, - посоветовал голос. - Подожди еще чуть-чуть. У меня,
возможно, есть в рукаве еще один туз. Подожди... еще немного подожди..."
Мордред ждал. И через пару мгновений почувствовал, как меняется биение, идущее от
Темной Башни.
Патрик тоже почувствовал это изменение. Биение стало успокаивающим. И в нем
послышались слова, которые притупили его стремление рисовать. Он провел еще одну
линию, оторвал карандаш от бумаги, потом отложил его и теперь только смотрел на
Древнюю Матерь, которая, похоже, пульсировала в такт словам, который слышал в
голове, словам, которые без труда узнал бы Роланд. Только на этот раз их пел старческий
голос, дребезжащий, но нежный:
"Непоседа, мальчик мой,
День закончен, дорогой.
Милый, снов тебе счастливых,
Ягодных полей красивых.
Попрыгунчик, милый крошка,
Ягоды клади в лукошко.
Чаззет, чиззет, чеззет,
Все в лукошко влезет".
Патрик начал клевать носом. Его глаза закрылись... открылись... снова закрылись.
"Все в лукошко влезет", - подумал он и заснул в свете костра.
"Пора, мой добрый сын, - прошептал холодный голос в горячечном, плавящемся мозгу
Мордреда. - Пора. Пойди к нему и позаботься о том, чтобы он никогда не проснулся. Убей
его среди роз, и мы будем править вечно".
Мордред вышел из укрытия. Бинокль выпал из руки, которая перестала быть рукой. И
когда он трансформировался, его захватило ощущение абсолютной уверенности в себе.
Через минуту все будет кончено. Они оба спали, и он не мог потерпеть неудачу.
Он поспешил к лагерь и спящим людям, ночное чудовище о семи лапах, пасть его
открывалась и закрывалась.
Где-то далеко, в тысяче миль от него, Роланд услышал лай, громкий и настойчивый,
яростный и злобный. Его усталый мозг пытался отвернуться от этого лая, отсечь его и
продолжать спать. Затем раздался ужасный, агонизирующий крик, который мгновенно
разбудил его. Он узнал голос, пусть и искаженный болью.
- Ыш! - крикнул он, вскакивая. - Ыш, где ты? Ко мне! Ко м...
И тут увидел Ыша, извивающегося в лапах паука. Обоих освещал костер. А позади них,
привалившись спиной к сухому стволу тополя, Патрик тупо смотрел прямо перед собой
сквозь занавес волос, которым теперь, после ухода Сюзанны, вновь предстояло стать
грязными. Ушастик-путаник яростно извивался, из его раскрывающейся и
закрывающейся пасти летела пена, а Мордред старался сломать ему хребет, выгибая спину
так, как гнуться ей не полагалось.
"Если бы он не выскочил из высокой травы, - подумал Роланд, - сейчас бы Мордред вот
так держал меня".
Ыш сумел вонзить зубы в одну из паучьих лап. В свете костра Роланд видел, как
напрягаются челюстные мышцы ушастика-путаника, загоняя зубы все глубже и глубже.
Тварь заверещала, его хватка ослабла. Ыш мог бы вырваться на свободу, прими он такое
решение. Не принял. Вместо того, чтобы прыгнуть вниз и удрать, прежде чем Мордред
успел бы вновь схватить его, Ыш воспользовался мгновениями свободы, чтобы вытянуть
шею и вонзить зубы в то место, где одна из лап соединялась с раздувшимся телом. Зубы
его вонзились глубоко, с обеих сторон пасти потекли потоки красновато-черной
жидкости. В свете костра она поблескивала оранжевыми искорками. Мордред заверещал
еще громче. В своих расчетах он забыл учесть Ыша, и теперь за это расплачивался. В
мерцающем свете костра и он, и ушастик-путаник казались выходцами из кошмарного
сна.
И где-то неподалеку в ужасе завопил Патрик.
"Никчемный шлюхин сын все-таки заснул", - с горечью подумал Роланд. Но кто
доверил ему дежурство?
- Отпусти его, Мордред! - закричал он. - Отпусти, и я позволю тебе прожить еще один
день! Клянусь именем моего отца!
Красные глаза, полные безумием и злобой, глянули на него над изогнувшимся тела
Ыша. А поверх них, со спины паука, смотрела еще одна пара глаз, крохотных, синих, с
булавочную головку. Смотрела на стрелка с чисто человеческой ненавистью.
"Мои собственные глаза, - в испуге подумал Роланд, и тут же раздался сухой треск.
Мордред сломал Ышу позвоночник, но зверек, несмотря на смертельную травму, не
разжал челюстей, вцепившихся в сочленение лапы и тела Мордреда-паука, где жесткие
щетинки содрали часть кожи с морды Ыша, обнажив острые зубы, которые могли так
нежно ухватывать за запястье Джейка, когда ушастик-путаник хотел повести мальчика за
собой и что-то ему показать. "Эйк! - кричал он в таких случаях. - Эйк-Эйк!"
Правая рука Роланда цапнула кобуру и нашла ее пустой. И только тут, через многие
часы после ее ухода, он осознал, что Сюзанна взяла с собой в другой мир один из его
револьверов. "Хорошо, - подумал он. - Хорошо. Если по ту сторону двери она найдет
темноту, пятью пулями она встретит тварей, которые живут там, а шестую прибережет
для себя. Хорошо".
Но мысль эта вертелась где-то на периферии сознания. Он вытащил второй револьвер,
когда Мордред, чуть согнул задние лапы, а оставшейся средней обхватил туловище Ыша и
оторвал зверька, все еще рычащего, от искусанной, кровоточащей лапы. Паук бросил
мохнатое тельце от себя и вверх. Поднимаясь, оно на мгновение заслонило яркий маяк
Древней Матери. Когда Мордред отбросил Ыша, Роланд испытал deja vu, потому что уже
видел этот полет давным-давно, в магическом кристалле Колдовской радуги. Ыш по дуге
пролетел над костром и закончил свой полет, насадившись на обломанный конец ветви. А
обломал ее сам стрелок, заготавливая дрова для костра. Он издал ужасный крик, крик
смерти, и потом, обмякнув, повис над головой Патрика.
Мордред без задержки двинулся на Роланда, но его атаке недоставало
стремительности: одну лапку ему отстрелили при рождении, а теперь и вторая висела
плетью, половинки клешни спазматически сжимались и разжимались, волочась по земле.
Глаз Роланд никогда не был более зорким, хладнокровие, охватывающее его в такие
моменты - более сильным. Он видел белый нарост и синие глаза стрелка, которые были
его глазами. Он видел лицо своего единственного сына, смотрящее со спины этого
чудовища, а потом оно исчезло в выплеске крови, после того, как первая пуля вспорола
его. Паук подался назад, его лапы попытались ухватиться за черное, звездное небо.
Следующие две пули Роланда вошли в открывшееся брюшко паука и вышли через спину.
Следом хлынули потоки жидкости. Паук завалился на один бок, возможно, пытался
убежать, но оставшиеся лапы не удержали его. Мордред Дискейн упал в костер, подняв
столб красных и оранжевых искр. Заерзал на углях, щетинки на животе загорелись, и
Роланд, мрачно улыбаясь, выстрелил в него снова. Умирающий паук выкатился из костра,
улегся на спину, шесть лап дернулись, а потом развалились в сторону. Одна упала в костер
и начала гореть. Ужасно воняя.
"Мой сын! Мой единственный сын! Ты убил его!"
- Он был и моим сыном, - ответил Роланд, глядя на дымящееся чудовище. Он мог в
этом признаться. Да, мог на это пойти.
"Так приходи! Приходи, сыноубийца, и взгляни на свою Башню, но знай: ты умрешь от
...Поділитися у соцмережах
