Жанр: Фантастика
Темная башня 1-4.
...дди рассказал женщине, что сумел, умолчав о перестрелке, но честно
изложив все прочее.
Когда он закончил, она некоторое время сидела совершенно тихо и
неподвижно, сложив руки на коленях.
С гор, которые постепенно теряли крутизну и несколькими милями
восточнее мало-помалу сходили на нет, бежали маленькие ручейки. Из них и
брали воду Роланд с Эдди, пока шли на север. Поначалу Роланд был слишком
слаб, и по воду ходил Эдди, но время шло, и вот уже в походы за водой
мужчины стали отправляться по очереди. Чтобы найти ручей, всякий раз
приходилось забредать все дальше и искать все дольше. Чем сильнее оседали
горы, тем ленивее журчали эти крохотные потоки, но здоровью путников вода
не вредила.
Пока что.
Накануне по воду ходил Роланд. Таким образом выходило, что сегодня
очередь Эдди. Однако стрелок снова взвалил на плечи бурдюки и без единого
слова удалился к ручью. Эдди счел это проявлением странной тактичности и,
вопреки желанию остаться равнодушным к этому жесту (и, честно говоря, ко
всему, что касалось Роланда), обнаружил, что все-таки слегка растроган.
Женщина слушала Эдди внимательно, не перебивая, неотрывно глядя ему в
глаза. В какой-то момент Эдди сказал бы, что она на пять лет старше его, в
другой - что ей не больше пятнадцати. Только в одном можно было не
сомневаться: он влюблялся в нее.
Когда Эдди завершил свой рассказ, женщина на миг молча замерла в
кресле, глядя уже не на молодого человека, а мимо, в волны, которые должны
были с заходом солнца принести омаров с их непонятными крючкотворскими
вопросами. Омаров Эдди описал особенно тщательно. Ей было лучше слегка
испугаться сейчас, чем сильно - когда эти твари выберутся на берег
порезвиться. Он думал, что, услышав, как обитатели моря обошлись с рукой и
ногой Роланда, и хорошенько приглядевшись к ним, женщина не захочет их
есть. Хотя в конце концов голод переборет дид-э-чик и дам-э-чам.
Глаза женщины были холодными и далекими.
- Одетта? - окликнул он минут пять спустя. Она уже представилась ему.
Одетта Холмс. Эдди счел имя великолепным.
Выведенная из задумчивости молодая женщина снова посмотрела на него.
Чуть улыбнулась. И произнесла одно-единственное слово:
- Нет.
Эдди, не в состоянии придумать подходящий ответ, лишь поглядел на
нее, думая, что до этой минуты не понимал, каким беспредельным может быть
простое отрицание.
- Не понял, - наконец произнес он. - На что это вы неткаете?
- На все на это. - Одетта повела рукой (Эдди заметил, какие сильные у
нее руки - холеные, гладкие, но очень сильные), захватив море, небо,
прибрежный песок, грязные холмы предгорья, где стрелок в эту минуту,
вероятно, искал воду (или, может быть, был съедаем заживо каким-то
неизвестным и интересным чудовищем - положа руку на сердце, Эдди не
хотелось задумываться об этом). Короче, обозначив весь мир.
- Я понимаю, каково вам. Поначалу я и сам представлял собой тяжелый
случай сомнений во взаправдашности всего этого. - Но так ли это было? Если
вспомнить, Эдди, кажется, просто смирился и принял все, как неизбежное -
возможно, из-за слабости, дурноты и раздиравшей его острой потребности в
марафете. - Это пройдет.
- Нет, - снова сказала она. - По-моему, произошло одно из двух, и
неважно, что именно, но я по-прежнему в Оксфорде, штат Миссисипи. А это
все не настоящее.
И она продолжала (будь ее голос громче, или, быть может, если бы Эдди
не затягивало в любовный омут, получилась бы чуть ли не нотация. Но в
сложившихся обстоятельствах слова Одетты больше напоминали не выговор, а
лирические стихи, и Эдди был вынужден постоянно напоминать себе: "Только
вот на самом деле все это - чушь собачья, и ты должен убедить ее в этом.
Ради нее самой").
- Возможно, я получила травму головы, - сказала она. - Жители
Оксфорд-Тауна печально известны тем, что любят помахать дубинкой или
колуном.
Оксфорд-Таун.
Это название вызвало в далеких глубинах сознания Эдди неясный всплеск
узнавания. Одетта произнесла его чуть напевно, что по непонятной причине
ассоциировалось у него с Генри... с Генри и мокрыми пеленками. Почему?
Как? Сейчас это не имело значения.
- Вы пытаетесь объяснить, что по-вашему все это - сон, который снится
вам, пока вы лежите в обмороке?
- Или в коме, - откликнулась она. - И не нужно смотреть на меня так,
словно вы считаете это абсурдом, поскольку ничего абсурдного тут нет. Вот,
взгляните.
Она аккуратно раздвинула волосы повыше левого виска, и Эдди увидел:
Одетта зачесывает их набок не просто из любви к такому стилю. Под
водопадом волос открылась старая рана, уродливая, покрытая рубцами - не
бурыми, а серовато-белыми.
- Кажется, в вашем времени жизнь порядком вас побила, - сказал он.
Одетта нетерпеливо пожала плечами.
- Порядком побила, порядком и обласкала, - сказала она. - Может быть,
все уравновешивается. Я показала вам это только потому, что в возрасте
пяти лет три недели провела в коме. Тогда я много грезила. О чем,
вспомнить не могу, но мама, помнится, говорила, что было понятно: пока я
продолжаю болтать, я не умру. А болтала я, похоже, беспрерывно, хотя,
рассказывала мама, из дюжины слов и одного было не разобрать. Я помню
другое: мои видения были очень яркими.
Одетта примолкла, оглядываясь.
- Такими же, каким кажется это место. И вы, Эдди.
Когда Одетта произнесла его имя, по рукам Эдди побежали колкие
мурашки. Да, да, он подхватил любовный недуг. Притом в тяжелой форме.
- И он. - Она вздрогнула. - Он кажется мне здесь самым ярким.
- Так и должно быть. Я хочу сказать, неважно, что вы думаете - мы
правда настоящие.
Она одарила Эдди вежливой улыбкой, в которой не было ни капли веры.
- Откуда у вас та штука на голове? - спросил он.
- Какая разница? Я просто хочу подчеркнуть, что случившееся однажды с
тем же успехом может произойти снова.
- Нет, просто любопытно.
- В меня угодил кирпич. Это была наша первая поездка на север. Мы
приехали в небольшой городок Элизабет - это в штате Нью-Джерси. Приехали в
вагоне для "Джима Кроу".
- Это еще что такое?
Одетта наградила его недоверчивым, почти презрительным взглядом.
- Где вы жили до сих пор, Эдди? В бомбоубежище?
- Я из другого времени, - сказал он. - Можно спросить, сколько вам
лет, Одетта?
- Достаточно, чтобы участвовать в выборах, и недостаточно, чтобы мной
интересовалась служба социального обеспечения.
- Надо понимать, меня поставили на место.
- Впрочем, надеюсь, что мягко, - сказала она и улыбнулась той
сияющей, лучезарной улыбкой, от которой руки Эдди покрывались гусиной
кожей.
- Мне-то двадцать три, - сказал он, - но я родился в шестьдесят
четвертом - в том году, из которого Роланд забрал вас.
- Вздор.
- Нет. Когда он забрал меня, я жил в восемьдесят седьмом.
- Ну хорошо, - секундой позже сказала Одетта, - это, конечно, очень
упрочивает ваши доводы в пользу реальности окружающего, Эдди.
- Вагон для "Джима Кроу"... там должны были ездить чернокожие?
- Негры, - поправила она. - Называть негра чернокожим довольно грубо,
вам не кажется?
- Примерно к восьмидесятому году вы все станете себя так называть, -
сказал Эдди. - Когда я был пацаном, назвать черного парня негром было все
равно, что ввязаться в драку. Ну, как черножопым обозвать.
Одетта с минуту неуверенно смотрела на него, потом опять покачала
головой.
- Тогда расскажите мне про кирпич.
- Выходила замуж мамина младшая сестра, София, - начала она. -
Правда, ма всегда звала ее Сестрица Синька - очень уж та любила синее.
Или, как выражалась мама, по крайней мере "воображала, будто любит".
Поэтому я всегда, даже до того, как мы познакомились, звала ее Тетей
Синькой. Венчание было просто прелесть, а после устроили вечеринку. Я
помню все подарки! - Она рассмеялась. - В детстве подарки всегда кажутся
такими чудесными, правда, Эдди?
Он улыбнулся.
- Ага, это вы верно подметили. Подарки всегда помнишь, что свои, что
чужие.
- В то время мой отец уже начал хорошо зарабатывать, но я знала
только, что мы преуспеваем. Так это всегда называла мама. Однажды я
рассказала ей, что девочка, с которой я играла, спросила, богатый ли у
меня папа. Мать объяснила: если кто-нибудь из моих приятелей когда-нибудь
снова задаст мне этот вопрос следует отвечать именно так: мы преуспеваем.
Поэтому родители смогли подарить Тете Синьке прекрасный фарфоровый сервиз.
Помню...
Голос Одетты дрогнул. Рука поднялась к виску и рассеянно потерла его,
словно там зарождалась головная боль.
- Что помните, Одетта?
- Помню, мама подарила ей напамять.
- Что?
- Простите, у меня разболелась голова. От этого язык заплетается. И
вообще не пойму, зачем я все это вам рассказываю.
- Вам неприятно?
- Нет. Мне все равно. Я хотела сказать, что мама подарила ей особую
тарелочку. Белую, с вьющимся по краю нежным синим узором. - Одетта едва
заметно улыбнулась. Эдди подумал, что улыбка не совсем спокойная.
Воспоминание о тарелке напамять чем-то тревожило Одетту, и то, что
близость, реальность - злободневность - этого воспоминания словно бы
затмили ту крайне странную ситуацию, в которой очутилась Одетта, ситуацию,
которая заслуживала если не полного, то преимущественного ее внимания,
обеспокоило юношу. - Я вижу эту тарелочку так же ясно, как сейчас вижу
вас, Эдди. Мать вручила ее Тете Синьке, а та расплакалась и никак не могла
перестать. По-моему, похожую тарелочку тетя уже видела, правда, давно,
когда они с мамой были маленькими, и, разумеется, их родители не могли
позволить себе купить такую вещицу. Ни ей, ни тете в детстве ничего
напамять не дарили. После вечеринки Тетя Синька с мужем на медовый месяц
отправились в Грейт-Смоукиз. Они поехали поездом.
- В вагоне "Джима Кроу", - сказал он.
- Правильно! В вагоне "Джима Кроу"! Вот где в те дни ездили и ели
негры. Вот что мы пытаемся изменить в Оксфорд-Тауне.
Она глядела на Эдди, почти наверняка ожидая настойчивых уверений в
том, что она здесь, но Эдди снова попался в паутину собственных
воспоминаний: мокрые пеленки и эти два слова. Оксфорд-Таун. Но внезапно
пришли другие слова, одна-единственная строчка, и все-таки он сумел
вспомнить: ее, повторяя снова и снова, напевал Генри; напевал, пока мать
не сказала: будь любезен, замолчи, дай послушать Уолтера Кронкайта.
...Ах, лучше б расследовать дело скорей... Вот какие это были слова.
Их монотонно, в нос, напевал Генри. Эдди попытался вспомнить еще
что-нибудь, но не сумел. Собственно, удивляться было нечему - тогда ему не
могло быть больше трех лет. Ах, лучше б расследовать дело скорей. От этих
слов Эдди пробрал озноб.
- Эдди, с вами все в порядке?
- Да. А что?
- Вы задрожали.
Он улыбнулся.
- Ну, значит, по моей могилке гуляет Дональд Дак [внезапно вздрогнув,
англичане и американцы говорят: "по моей могиле прошел гусь". Дак (duck),
англ. - утка].
Одетта засмеялась.
- Ну, как бы там ни было, свадьбу я, по крайней мере, не испортила.
Неприятность произошла, когда мы пешком возвращались на станцию. Мы
переночевали у подруги Тети Синьки, а утром отец вызвал такси. Такси
приехало почти сразу, но когда шофер увидел, что мы - цветные, то укатил,
да так быстро, точно у него полыхала голова и уже занималось мягкое место.
Подруга Тети Синьки еще раньше ушла на вокзал с нашим багажом - багажа
была уйма, ведь мы собирались провести неделю в Нью-Йорке. Помню, отец
сказал, что ждет - не дождется, чтобы увидеть, как засияет моя мордашка,
когда в Центральном Парке пробьют часы и зверюшки затанцуют. До станции,
сказал он, спокойно можно дойти пешком. Мать мигом согласилась - отличная
мысль, тут не больше мили; будет очень приятно размять ноги после того,
как мы уже просидели три дня в одном поезде и еще полдня просидим в
другом. Отец отозвался - да, к тому же погода великолепная... но, кажется,
я и в пять лет понимала - отец в бешенстве, они с мамой боятся вызвать
другое такси, поскольку опять может произойти то же самое.
И мы зашагали по улице. Я шла у внутреннего края тротуара (мама
опасалась, как бы мне не оказаться слишком близко к потоку машин) и,
помнится, гадала, что имел в виду папа - неужели, когда я увижу те часы в
Центральном парке, лицо у меня вправду засветится, и не больно ли это
будет. Вот тут-то мне на голову и свалился кирпич. На какое-то время все
окуталось тьмой. Потом начались сны. Яркие, живые сны.
Одетта улыбнулась.
- Как этот, Эдди.
- Кирпич упал сам или кто-то его сбросил?
- Никого так и не нашли. Полиция (мама рассказала мне об этом намного
позднее, мне уже было лет шестнадцать) отыскала место, откуда, по их
мнению, взялся этот кирпич - но он оказался не единственным, которого там
недоставало, а еще больше было сидящих неплотно, кое-как. Под самым окном
пятого этажа в многоквартирном доме. Дом предназначался к сносу, но,
конечно, служил пристанищем куче народа. Особенно по ночам.
- Ясное дело, - сказал Эдди.
- Никто не видел, чтобы кто-то выходил из здания, и дело пошло по
разряду несчастных случаев. Мать говорила, что думает, будто это и есть
несчастный случай, но, по-моему, она кривила душой. Она даже не
потрудилась попробовать объяснить мне, что думал отец. Оба они еще очень
переживали из-за того, как таксист укатил, едва поглядев на нас. Это
больше, чем что-либо другое убедило их, что наверху кто-то был. Он просто
выглянул в окно, увидел, как мы подходим, и решил скинуть на черномазых
кирпич. Скоро появятся ваши омарообразные?
- Нет, - сказал Эдди. - До темноты - нет. Выходит, первое ваше
соображение - что все это коматозный сон типа тех, какие были, когда вас
шарахнуло кирпичом. Только вместо кирпича на этот раз было что-то вроде
полицейской дубинки.
- Да.
- А другое?
Лицо и голос Одетты были довольно спокойными, голова же полна
отталкивающих, безобразных картин; они стаей диких гусей проносились перед
ее мысленным взором и все представляли собой одно: Оксфорд-Таун,
Оксфорд-Таун. Как там было в песенке? Двоих под луной укокошил злодей; Ах,
лучше б расследовать дело скорей. Не совсем точно, но близко к тексту.
Близко.
- Я могла сойти с ума, - сказала она.
Первым, что пришло Эдди в голову, было: Одетта, если вы думаете, что
сошли с ума, вы рехнулись.
Однако по краткому размышлению молодому человеку показалось, что
такая линия аргументации невыгодна.
Поэтому Эдди не стал ничего говорить и некоторое время молча сидел
подле инвалидного кресла Одетты: колени подтянуты к груди, пальцы
обхватили запястья.
- Вы действительно не могли жить без героина?
- И не могу, - отозвался Эдди. - Это все равно, что быть алкоголиком
или баловаться крэком. Не та штука, с которой можно когда-нибудь завязать.
Знаете, бывало, слышишь это, а в голове - "ну да-да-да, конечно". Но
теперь я понял. Меня еще тянет к нему, - наверное, какая-то частица во мне
будет всегда тянуться к героину, но физиологическая часть позади.
- Что такое "крэк"? - спросила Одетта.
- В вашем "когда" это еще не придумали. За основу берется кокаин.
Правда, это все равно, что превращать тротил в атомную бомбу.
- Вы так делали?
- Господи Иисусе, нет. Мой профиль - героин. Я ведь уже рассказывал.
- Вы не похожи на наркомана, - заметила Одетта.
Эдди и в самом деле чувствовал себя великолепно - если оставить без
внимания предательский запах, поднимавшийся от его тела и одежды (молодой
человек получил возможность ополоснуться - и ополоснулся, простирнуть
одежду - и простирнул, но без мыла ни одно, ни другое нельзя было сделать
как следует). Волосы юноши (когда в его жизнь ступил Роланд, они были
короткими - "так лучше проходить таможню, голуба"... ну и классной же
хохмой это обернулось!) пока еще сохраняли сносную длину. Каждое утро он
брился острым лезвием ножа Роланда, поначалу робко, но все более смело.
Когда Генри отправлялся во Вьетнам, Эдди был слишком юн, чтобы бритье
составляло часть его жизни, - впрочем, тогда оно и Генри обременяло не Бог
весть как; бороду брат так и не отрастил, но иногда проходило дня
три-четыре, прежде чем ворчанье ма заставляло его "скосить жнивье". Однако
вернувшись, Генри оказался просто помешанным на бритье (так же ревностно
он относился к нескольким другим вещам: припудриванью ног присыпкой после
душа, чистке зубов по три-четыре раза на дню с последующим полосканием
рта, к непременному аккуратному складыванью одежды). Таким же фанатиком он
сделал и Эдди. Щетина выкашивалась каждое утро и каждый вечер, и теперь
эта привычка глубоко сидела в Дийне-младшем вместе со всем прочим, чему он
научился у Генри. Включая, разумеется, и то, для чего требовалась игла.
- Чересчур чистенький? - усмехаясь, спросил молодой человек.
- Чересчур беленький, - коротко ответила она, после чего на мгновение
умолкла, сурово глядя на море. Эдди тоже молчал. Если и можно было
как-нибудь остроумно возразить, он не знал, как.
- Простите, - сказала Одетта. - Это было очень зло, очень
несправедливо и очень на меня непохоже.
- Да ладно.
- Нет. Это все равно, как если бы белый сказал человеку с очень
светлой кожей что-нибудь вроде "Матерь божья, никогда б не догадался, что
ты черномазый".
- Вам нравится думать, что вы более справедливы, - сказал Эдди.
- Я бы сказала, то, что нам нравится думать о себе, и то, каковы мы
на самом деле, редко совпадает. Впрочем, согласна - мне нравится думать о
себе, как о более справедливом и беспристрастном человеке. Поэтому
пожалуйста примите мои извинения, Эдди.
- С одним условием.
- С каким? - она опять едва заметно улыбалась. Хорошо. Эдди
нравилось, когда удавалось заставить ее улыбнуться.
- Дайте этому побольше шансов. Такое вот условие.
- Дать побольше шансов чему? - В голосе Одетты звучало легкое
изумление. Возможно, от подобной нотки в голосе у кого-нибудь другого,
Эдди почувствовал бы, что получил по макушке и ощетинился бы, но с Одеттой
дело обстояло иначе. В ее устах это не звучало обидно. От нее, думал Эдди,
не страшно услышать что угодно.
- Есть и третий вариант. Все это происходит на самом деле. То есть...
- Эдди откашлялся. - Я не слишком силен во всякой философской дряни, или в
этой... ну, знаете... метаморфозике или как там эта чертовня называется...
- Вы имеете в виду метафизику?
- Может быть. Не знаю. Наверное. Зато я знаю: нельзя зацикливаться на
том, что не веришь собственным чувствам. Да что там, если ваше
соображение, будто все это сон, верно...
- Я не говорила сон...
- Что бы вы ни говорили, сводится все к одному, правда? К ложной
реальности.
Если секундой раньше в голосе Одетты и звучала еле различимая
снисходительность, теперь она исчезла.
- Возможно, Эдди, философия с метафизикой - не ваша епархия, но в
школе, должно быть, вы были страшным спорщиком.
- Отродясь не состоял в дискуссионном клубе. Это для голубых,
страхолюдин да ботанов. Вроде шахматного кружка. Как понять - епархия? С
чем это едят?
- Ничего особенного. То, в чем хорошо разбираешься. Лучше вы мне
объясните. Что такое голубые?
Эдди некоторое время смотрел на нее, потом пожал плечами.
- Гомики. Петухи. Неважно. Обмениваться словечками можно до вечера -
толку-то что? Я другое пытаюсь сказать: если все это сон, он может быть
моим, а не вашим. Может, вы - плод моего воображения.
Улыбка Одетты дрогнула.
- Вы... вас не били по голове.
- Вас тоже никто не бил.
Теперь улыбка Одетты окончательно исчезла. Она довольно резко
поправила:
- Никто, кого бы я запомнила.
- То же самое со мной! - сказал он. - Вы сказали, в Оксфорде народ
грубый. Что ж, ребята с таможни тоже не то чтоб лучились радостью, когда
не нашли марафет, который искали. Может, один из них засветил мне по башке
рукояткой своей дуры, и лежу я сейчас в камере, в Бельвю, и вижу во сне
вас с Роландом, покамест они пишут рапорты - объясняют, как во время
допроса я повел себя агрессивно и пришлось меня утихомирить.
- Это не одно и то же.
- Почему? Потому, что вы - вся из себя интеллигентная чернокожая
дама-общественница, а я - просто ширяла с нью-йоркской окраины? - Все это
Эдди высказал с усмешкой, намереваясь добродушно высмеять Одетту, но та
вспылила:
- Мне бы хотелось, чтобы вы прекратили называть меня черной!
Эдди вздохнул.
- Ладно, но к этому все равно привыкнут.
- Как ни крути, а вам следовало посещать дискуссионный клуб.
- Блядь, - сказал Эдди, и Одетта так повела глазами, что он опять
невольно осознал: разница между ними не только в цвете кожи, она гораздо
значительнее - они обращались друг к другу каждый со своего отдельного
острова, океаном между которыми было время. Ну да ладно. Слово привлекло
ее внимание. - Я не хочу с вами спорить. Я хочу, чтобы вы очнулись и
осознали, что не спите, вот и все.
- Я могла бы действовать согласно диктату вашего третьего варианта -
по крайней мере, временно, до тех пор, пока продолжает существовать
такое... такое положение вещей... если бы не одно "но": между тем, что
произошло с вами, и тем, что случилось со мной, существует коренное
отличие. Такое существенное, такое большое, что вы его не видите.
- Ну так покажите его мне.
- В вашем сознании нет разрывов. В моем - есть, и очень большой.
- Не понимаю.
- Я хочу сказать, что вы можете отчитаться за каждый прожитый миг, -
сказала Одетта. - Ваш рассказ последовательно переходит от момента к
моменту: самолет, внезапное вторжение этого... этого... его...
Она с явной неприязнью мотнула головой в сторону холмов.
- Припрятыванье наркотика, полицейские, взявшие вас под стражу, все
прочее. История фантастичная, но в ней нет недостающих звеньев. Что
касается меня, я вернулась из Оксфорда. Эндрю, мой шофер, встретил меня и
отвез домой. Я приняла ванну и хотела выспаться: начиналась страшная
мигрень, а единственное средство от действительно сильных мигреней - это
сон. Но до полуночи оставалось совсем немного, и я подумала, что сначала
посмотрю новости. Некоторых из нас отпустили, но, когда мы уезжали,
большинство оставалось в кутузке. Мне хотелось выяснить, не пересмотрены
ли их дела. Я вытерлась, надела халат и пошла в гостиную. Включила
телевизор, программу новостей. Диктор принялся рассказывать о речи,
которую только что произнес Хрущев по поводу американских советников во
Вьетнаме. Он сказал: "Мы получили кинорепортаж из..." и исчез, и
оказалось, что я качу по этому берегу. Вы говорите, будто видели меня
сквозь этакую волшебную дверь, которая сейчас исчезла, - видели в Мэйси,
где я воровала грошовые побрякушки. Уже достаточно абсурдно, но, даже будь
это так, я сумела бы найти для кражи что-нибудь получше фальшивых
драгоценностей. Я не ношу бижутерию.
- Лучше посмотрите еще разок на свои руки, Одетта, - спокойно сказал
Эдди.
Она очень долго переводила взгляд с украшавшего ее левый мизинец
"бриллианта" (слишком большого и вульгарного для того, чтобы быть
настоящим) на крупный (слишком крупный и вульгарный для того, чтобы быть
не настоящим) опал, красовавшийся на среднем пальце правой руки.
- Все это мне мерещится, - твердо повторила она.
- У вас что, пластинку заело? - В голосе Эдди впервые прозвучала
неподдельная злость. - Каждый раз, как кто-то проткнет в вашей аккуратной
историйке дырку, вы просто возвращаетесь к своему говенному "все это мне
мерещится". Нужно поумнеть, 'Детта.
- Не называйте меня так! Терпеть этого не могу! - выкрикнула она так
визгливо, что Эдди отшатнулся.
- Простите. Боже правый, я не знал!
- Я переместилась из ночи в день, из гостиной - на безлюдное взморье,
я не в неглиже, я одета. И настоящая причина этого в том, что какой-то
толстопузый, безмозглый полисмен-южанин ударил меня дубинкой по голове,
вот и все!
- Но ваши воспоминания не обрываются на Оксфорде, - негромко заметил
Эдди.
- Ч-что? - Неуверенность вернулась. Или, быть может, Одетта все
понимала, но не желала понимать. Как с кольцами.
- Если вас огрели по голове в Оксфорде, почему ваши воспоминания на
этом не обрываются?
- Логики в таких вещах обычно бывает немного. - Она снова потирала
виски. - А теперь, Эдди, если вы не возражаете, я охотно закончила бы
разговор. У меня опять начинается мигрень. И довольно сильная.
- По-моему, есть здесь логика или нет, все зависит от того, чему вы
хотите верить. Я видел вас в Мэйси, Одетта. Я видел, что вы крали. Вы
говорите, что не делаете таких вещей - но ведь вы сказали и другое: "я не
ношу бижутерию". Сказали, хотя за время нашего разговора несколько раз
посмотрели себе на руки. Кольца были там - но вы словно бы не могли их
видеть, пока я не обратил на них ваше внимание, не заставил увидеть.
- Я не хочу говорить об этом! - крикнула она. - У меня болит голова!
- Ладно. Но вы знаете, где упустили последовательность событий, и
было это не в Оксфорде.
- Оставьте меня, - без выражения сказала Одетта.
Эдди увидел стрелка, который тяжело тащился обратно с двумя полными
бурдюками - один был обвязан вокруг талии, другой взвален на плечи. Вид у
Роланда был очень усталый.
- Хотел бы я вам помочь, - проговорил Эдди, - но для этого, наверное,
я должен быть настоящим.
Он постоял возле нее, но Одетта сидела, опустив голову, и
безостановочно массировала виски кончиками пальцев.
Эдди пошел навстречу Роланду.
- Сядь, - Эдди забрал бурдюки. - Видуха у тебя - кра
...Поділитися у соцмережах
