Жанр: Фантастика
Темная башня 1-4.
...лмс, но она-то их не думает, стало быть, и тебе
нечего".
Эндрю вынул чемоданы из багажника и передал Говарду, который тихонько
спросил: "Как она, в порядке?"
- По-моему, да, - ответил Эндрю, тоже понизив голос. - Просто она
устала, вот и все. Вся насквозь устала, до самых своих корешков.
Говард кивнул, взял побитые чемоданы и пошел к дому. Он задержался
лишь на минуту, чтобы тихонько и почтительно козырнуть Одетте Холмс,
которую было почти не видно за притененными стеклами автомобиля.
Когда он ушел, Эндрю достал со дна багажника сложенную раму из
нержавеющей стали и начал раскладывать ее. Это было инвалидное кресло на
колесах.
С 19 августа 1959 года, уже примерно пять с половиной лет, у Одетты
Холмс не было ног от колен и ниже. Не было так же, как этих отсутствующих
часов и дней.
До случая в метро сознание Детты Уокер включалось всего несколько раз
- эти случаи были, как коралловые острова, которые кажутся изолированными
тем, кто находится над ними, тогда как на самом деле они - лишь бугорки на
позвоночнике длинного архипелага, расположенного главным образом под
водой. Одетта совершенно не подозревала о существовании Детты, а Детта не
имела ни малейшего представления о том, что существует такой человек, как
Одетта... но Детта, по крайней мере, ясно понимала, что что-то не так, что
кто-то выделывает с ее жизнью какие-то блядские фокусы. Воображение Одетты
превращало в роман все те разнообразные вещи, которые происходили, когда
ее телом управляла Детта; Детта была не настолько умна. Ей казалось, что
она что-то помнит, во всяком случае, какие-то отдельные моменты, но чаще
всего она ничего не помнила.
Детта сознавала (хотя бы частично), что у нее в сознании есть
какие-то провалы.
Она помнила фарфоровую тарелочку. Это-то она помнила. Помнила, как
сунула ее в карман своего платьица, все время озираясь через плечо - не
подглядывает ли Тетка Синька. Детта каким-то образом смутно понимала, что
фарфоровая тарелочка - не просто тарелочка, а напамять. Потому-то Детта ее
и взяла. Детта помнила, что отнесла ее в одно тайное место, которое она
знала под названием Свалки (хотя и не знала, откуда она это знает), к
дымящейся, засыпанной мусором ямке в земле, где она однажды видела
горящего младенца с пластмассовой кожей. Она помнила, как аккуратно
поставила тарелочку на засыпанную щебенкой землю и начала было топтать ее,
но остановилась, помнила, как сняла свои простые хлопчатобумажные трусики
и сунула их в карман, где перед этим лежала тарелочка, а потом осторожно
приложила указательный палец левой руки к разрезу у себя между ногами, где
Глупый Старый Бог плохо, неплотно соединил ее, как и всех других
девочек-и-женщин, но что-то хорошее в этом месте, видимо, все-таки было,
потому что она помнила пронзившее ее ощущение, помнила, как ей хотелось
нажать, помнила, каким восхитительным было ее влагалище, когда оно было
обнажено, когда его не отделяли от всего мира хлопчатобумажные трусики, и
она не нажимала, не нажимала до тех пор, пока не нажала ее туфелька, ее
черная лакированная туфелька, пока ее туфелька не нажала на тарелочку, вот
тогда она нажала пальцем на этот разрез так, как нажимала ногой на
фарфоровую тарелочку, на эту напамять Тетки Синьки, она помнила, как
черная лакированная туфелька накрыла нежный синий узор-паутинку,
покрывавший край тарелочки, помнила нажатие, да, помнила, как она нажимала
на Свалке, нажимала пальцем и ногой, помнила сладостное обещание пальца и
разреза, помнила, что, когда тарелочка раскололась с горестным ломким
хрустом, такое же хрупкое наслаждение пронзило ее от этого разреза вверх,
вонзившись, как стрела, в ее внутренности, помнила сорвавшийся со своих
губ крик, неприятный, каркающий, как крик вороны, которую спугнули с
кукурузной делянки, помнила, как тупо смотрела на осколки тарелочки, а
потом медленно достала из кармана платьица свои простые белые
хлопчатобумажные трусики и снова надела их, нижнее белье, когда-то она
слышала, что кто-то их так назвал, но когда - в ее памяти не сохранилось,
воспоминание плавало, как куски дерна во время прилива, нижнее белье,
хорошее название, потому что ты сперва спускаешь их вниз и снимаешь,
переступая сперва одной черной лакированной туфелькой, потом другой, чтобы
сделать свое дело, и подтягиваешь их наверх, хорошее название, и трусики
были хорошие, ей так отчетливо помнилось, как она натягивает их, и они
скользят вверх по ногам, вот они уже выше колен, корочка на левой коленке
вот-вот отвалится, и останется новая, тоненькая, чистенькая розовая
кожица, да, она помнила это так отчетливо, словно это было не неделю или
день назад, а всего одно-единственное мгновение назад, она помнила, как
резинка трусиков оказалась вровень с подолом ее выходного платья, помнила,
какой белой была хлопчатобумажная ткань на фоне ее коричневой кожи, как
сливки, да, как струя сливок из кувшинчика, наклоненного над кофе,
помнила, какая была материя на ощупь, помнила, как трусики медленно
исчезали под подолом платья, вот только платье было оранжевое, она не
натягивала трусики, а стягивала их, но они и в этот раз были белые, только
не хлопчатобумажные, а нейлоновые, дешевые прозрачные нейлоновые трусики,
дешевые не только в прямом смысле, и она помнила, как стянула их вниз, как
переступила через них и как они мерцали на коврике на полу "Доджа де Сото"
сорок шестого года, да, какие они были белые, какие они были дешевые, они
не заслуживали, чтобы их с достоинством именовали бельем, это были просто
дешевые трусики, и девчонка была дешевая, и хорошо было быть дешевой, быть
всегда в продаже, выставлять себя на аукцион в качестве даже не шлюхи, а
хорошей свиноматки; она помнила не круглую фарфоровую тарелочку, а круглое
белое удивленное лицо юнца, какого-то пьяного удивленного
мальчишки-студентика, он не был фарфоровой тарелочкой, но лицо у него было
такое же круглое, как фарфоровая тарелочка Тетки Синьки, и на щеках у него
были тоненькие прожилки, и они казались такими же синими, как прожилки
узора на на памяти, на фарфоровой тарелочке Тетки Синьки, но это было
только потому, что неоновый свет был красный, неоновый свет был слепящий,
в темноте, при свете неоновой вывески кровь, выступившая у него на лице в
тех местах, где она его расцарапала, казалась синей, и он говорил: "Зачем
ты зачем ты зачем ты это", а потом он опустил стекло и выставил лицо в
окно, и его стало рвать, и она помнила, что слышала доносившийся из
музыкального автомата голос Доди Стивенс, певшей про желтые ботинки с
розовыми шнурками и большую панаму с пурпуровой лентой, помнила, что когда
его рвало, звук был, как скрежет щебня в бетономешалке, а его пенис,
который несколько мгновений назад торчал у него из спутанных лобковых
волос лиловато-синим восклицательным знаком, теперь спадался в бессильный
белый знак вопроса; она вспомнила, что хриплые, как скрежет щебня, звуки
прекратились, и она подумала: "Ну, кажется, слабо ему меня трахнуть" и
засмеялась, и прижала палец (который теперь был вооружен длинным изящным
ногтем) к влагалищу, которое было обнажено, но теперь уже не было голым,
потому что покрылось жесткими, спутанными волосами, и в ней опять что-то
хрупко сломалось, как тогда, наслаждение все еще было смешано пополам с
болью (но лучше, гораздо лучше, чем совсем ничего), а потом он стал ощупью
искать ее, обиженно твердя срывающимся голосом: "Ах ты, пизда черномазая
проклятая", а она все равно продолжала смеяться и без труда уворачивалась
от него, а потом схватила свои трусики и открыла дверцу машины со своей
стороны, в последний раз почувствовала, как он неуклюже задел пальцами ее
блузку сзади, и убежала в майскую ночь, полную благоухания ранней
жимолости, и красно-розовый неоновый свет, мигая, отражался от щебенки
какого-то послевоенного паркинга, и засунула трусики, свои дешевые
блестящие нейлоновые трусики, не в карман платья, а в сумочку, набитую,
как у всех девчонок-подростков, веселым скоплением всевозможной косметики,
и вот она бежит, а свет мигает, и вот ей уже двадцать три года, и это уже
не трусики, а нейлоновый шарф, и она, идя вдоль прилавка в галантерейном
отделе универмага Мэйси, небрежно сует его в свою сумочку - шарф, который
в то время стоил 1 доллар 99 центов.
Дешевый.
Дешевый, как те белые нейлоновые трусики.
Дешевый.
Как она сама.
Тело, в котором она жила, принадлежало женщине, унаследовавшей
миллионы, но это не было ей известно и не имело значения - шарф был белый,
кайма была синяя, и она ощутила то же самое слабое, ломкое наслаждение,
когда села на заднее сиденье такси и, не обращая внимания на водителя,
сжала шарф в одной руке, не отрывая от него глаз, а вторую руку украдкой
засунула себе под твидовую юбку, под ножку своих белых трусиков, и этот ее
длинный темный палец одним безжалостным ударом сделал то дело, которое
было необходимо сделать.
Так что иногда она рассеянно спрашивала себя, где она бывает, когда
она не здесь, но большей частью ее потребности были слишком внезапными и
настоятельными и не давали ей возможности долго размышлять, и она просто
выполняла то, что было необходимо выполнить, делала то, что должно было
быть сделано.
Роланд бы понял.
Одетта могла бы сколько угодно разъезжать в лимузинах, даже в 1959
году, хотя тогда ее отец был еще жив, и она была не так баснословно
богата, как позже, когда он в 1962 году умер, деньги, распоряжаться
которыми было поручено опекунам, перешли в ее полную собственность в день
ее двадцатипятилетия, и она получила право и возможность делать все, что
угодно. Но ей очень и очень не нравилось словцо, пущенное в оборот год-два
назад одним фельетонистом-консерватором: "лимузинные либералы" - и она
была еще достаточно молода, чтобы не желать считаться лимузинной
либералкой, даже если и была ею на самом деле. Не настолько молода (или не
настолько глупа!), чтобы верить, что несколько пар выцветших джинсов и
рубах цвета хаки, которые она обычно носила, или то, что она ездит на
автобусе или на метро, хотя могла бы воспользоваться машиной (но она была
достаточно занята собой, чтобы не замечать обиженное и глубокое недоумение
Эндрю; он хорошо относился к ней и считал, что с ее стороны это какая-то
личная антипатия), хоть в какой-то степени реально меняют суть ее
социального положения, но достаточно молода, чтобы все еще верить, что
жест иногда может победить (или хотя бы заслонить) истину.
Ночью 19 августа 1959 года она заплатила за этот жест половиной своих
ног... и половиной своей психики.
Одетту сначала потащила, потом поволокла, потом накрыла с головой
волна, которой впоследствии суждено было превратиться в девятый вал. В
1957 году, когда она включилась в это, явление, которое впоследствии стало
называться Движением, еще не имело никакого названия. Она частично знала
историю проблемы, знала, что борьба за равенство не прекращается даже не с
"Манифеста об Освобождении Рабов", а чуть ли не с того момента, как первую
партию рабов привезли на корабле в Америку (а конкретно - в Джорджию,
колонию, которую британцы основали, чтобы избавляться от своих
преступников и несостоятельных должников), но Одетте казалось, что для нее
эта борьба всегда начинается в одном и том же месте, одними и теми же
пятью словами: "Никуда я отсюда не двинусь".
Местом, где все началось, был городской автобус в Монтгомери (штат
Алабама), а эти слова сказала негритянка по имени Роза Ли Паркс, а
двинуться Роза Ли Паркс не собиралась из передней части этого городского
автобуса назад, где, разумеется, в этом городском автобусе были места для
Джима Кроу ["Джим Кроу" (Джим Ворона) - презрительное прозвище негров в
слэнге США]. Много времени спустя Одетта вместе со всеми остальными будет
петь "Нас не сдвинешь", и эта песня всегда будет напоминать ей о Розе Ли
Паркс, и всякий раз, как она будет петь ее, ей будет стыдно. Так легко
петь мы, когда твои руки сцеплены с руками целой толпы; это легко даже для
безногой. Так легко петь "мы", так легко быть "мы". А в том автобусе не
было никаких мы, в том автобусе, должно быть, воняло старой-старой кожей
сидений и накапливающимся годами сигарным и сигаретным дымом, в нем были
объявления, гласившие КУРИТЕ "ЛАККИ СТРАЙК"; и: РАДИ БОГА, ХОДИТЕ В
ЦЕРКОВЬ ПО ВАШЕМУ ВЫБОРУ; и: ПЕЙТЕ ОВАЛЬТИН - И ВЫ ПОЙМЕТЕ, О ЧЕМ МЫ; и:
ЧЕСТЕРФИЛЬД - ДВАДЦАТЬ ВЕЛИКОЛЕПНЫХ СИГАРЕТ ИЗ ДВАДЦАТИ ОДНОГО СОРТА
ВЕЛИКОЛЕПНОГО ТАБАКА; никаких мы не было под изумленными взглядами не
верящих своим ушам водителя, белых пассажиров, среди которых она сидела, и
точно так же не верящих своим ушам чернокожих пассажиров на задних
сидениях.
Никаких мы.
Только Роза Ли Паркс, породившая девятый вал пятью словами: "Никуда я
отсюда не двинусь".
Одетта часто думала: "Если бы я сумела сделать что-нибудь в этом роде
- если бы я сумела быть такой же мужественной - я думаю, я всю жизнь
чувствовала бы себя счастливой. Но такого мужества мне не дано".
Она читала о происшествии с Паркс, но в начале без особого интереса.
Интерес появился постепенно. Трудно было сказать, когда именно или как
именно это - вначале почти беззвучное - расотрясение, которое начало
сотрясать Юг, захватило и воспламенило ее воображение.
Примерно год спустя молодой человек, с которым она тогда встречалась
более или менее регулярно, начал брать ее с собой в Гринич-Вилледж, где
некоторые из выступавших там молодых (и большей частью белых) певцов в
стиле "фолк" вдруг ввели в свой репертуар - в дополнение ко всему этому
старому нытью про то, как Джон Генри взял свой молот, да и перегнал в
работе новый паровой молот (в процессе чего и помер, ах ты, Господи), и
как жестокая Барбара Аллен отвергла страдавшего по ней юного влюбленного
(да в конце концов со стыда-то и померла, ах ты, Господи) - новые песни,
песни о том, каково это, когда ты в городе никто и ничто и никто тебя
знать не желает; каково это, когда тебе не дают работы, которую ты мог бы
делать, потому что кожа у тебя не того цвета; каково это, когда мистер
Чарли [так негры в США называют белых] бросает тебя в тюремную камеру и
избивает тебя, потому что у тебя темная кожа и ты осмелился (ах ты,
Господи) усесться в предназначенном для белых отделении закусочной в
универмаге Вулворта в городе Монтгомери (штат Алабама).
Как это ни нелепо, но она только тогда начала интересоваться своими
родителями, и их родителями, и родителями их родителей. Ей не довелось
прочесть "Корни" - задолго до того, как эта книга была написана, а может
быть, даже задумана, Алексом Хейли, она попала в другой мир и в другое
время - но именно в этот, нелепо поздний период ее жизни до нее впервые
дошло, что не так уж много поколений назад ее предков заковывали в цепи
белые. Разумеется, сам этот факт приходил ей в голову и раньше, но всегда
- просто как информация, от которой ни жарко, ни холодно, как уравнение, и
ни разу - как нечто, имеющее непосредственное отношение к ее собственной
жизни.
Одетта подвела итог всему, что знала, и ужаснулась тому, каким он
оказался малым. Она знала, что ее мать родилась в Одетте (штат Арканзас),
в городке, в честь которого ее (единственного ребенка) и назвали. Она
знала, что ее отец был провинциальным зубным врачом и изобрел и
запатентовал технологию изготовления и установки коронок, которая десять
лет пролежала незамеченной, а потом вдруг сделала его довольно богатым
человеком. Она знала, что за эти десять лет, до того, как он начал
богатеть, и за следующие четыре года ее отец разработал еще целый ряд
зубоврачебных методик, главным образом ородонтального или косметического
характера, и что вскоре после того, как он с женой и дочерью (родившейся
через четыре года после получения им первого патента) переехал в Нью-Йорк,
он основал компанию под названием "Стоматологические Предприятия Холмса",
которая теперь занимала в стоматологической промышленности такое же место,
как компания "Скуибб" - в производстве антибиотиков.
Но когда она расспрашивала отца, как они жили до этого - в те годы,
когда ее еще не было на свете, и в те годы, когда она уже появилась - он
ей не рассказывал. Он говорил самые разные вещи, но не рассказывал ей
ничего. Он замкнул от нее эту часть себя.
Однажды ее ма, Алиса - он называл ее "ма", а иногда, когда бывал
немного выпивши или в хорошем настроении, Элли - сказала: "Дэн, расскажи
ей про тот раз, когда ты вел "Форд" по крытому мосту, а те люди в тебя
стреляли", а он посмотрел на Одеттину ма таким мрачным и грозным взглядом,
что ма, всегда веселая, как воробышек, вся сжалась на своем стуле и
замолчала.
После этого вечера Одетта несколько раз приставала к матери, когда
они были одни, но безрезультатно. Если бы она попыталась сделать это
раньше, может быть, она бы что-нибудь и узнала, но раз отец не хотел
говорить, то и мать не хотела говорить... а для него, как поняла Одетта,
прошлое - эти родственники, эта красная глина дорог, эти лавчонки, эти
лачуги с земляными полами, с окнами без стекол, не украшенными ни единой,
хотя бы самой простенькой, занавеской, эти мучительные, обидные инциденты,
эти соседские дети, разгуливавшие в платьицах, сделанных из мешков от
муки, - все это для него было глубоко похоронено, спрятано, как мертвые
зубы под великолепными, ослепительно белыми коронками. Он не хотел
рассказывать, быть может, не мог, быть может, добровольно вызвал у себя
амнезию; их жизнь в многоквартирном доме "Греймарл Апартментс" на
Сентрал-Парк Саут-стрит была, как зубы под коронками. Все остальное было
скрыто под этим непроницаемым наружным покрытием. Его прошлое было так
хорошо защищено, что не осталось ни единой щелочки, в которую можно было
бы проскользнуть, не было никакой возможности проникнуть через этот
совершенный, закрытый коронками барьер в горло откровения.
Детта знала многое, но Детта не знала Одетту, а Одетта не знала
Детту, поэтому и там зубы были такие же гладкие и так же плотно закрыты,
как ворота редана.
Одетта унаследовала не только спокойную жесткость своего отца, но
отчасти и застенчивость своей матери, и она лишь один-единственный раз
попыталась продолжить расспросы на эту тему, дать ему понять, что он
отказывает ей в заслуженном доверии, которое, правда, не было ей обещано,
и которому, по-видимому, не суждено созреть. Это было однажды вечером в
его библиотеке. Он тщательно расправил свою "Уолл-стрит Джорнэл", закрыл,
сложил и отложил на дощатый сосновый стол рядом с торшером. Он снял свои
очки со стальными оглоблями, без оправы, и положил их на газету. Потом он
взглянул на нее, худой негр, такой худой, что казался почти истощенным, с
курчавыми седыми волосами, с быстро увеличивающимися залысинами на висках,
которые становились все более впалыми, на которых равномерно бились нежные
пружинки вен, и сказал только: "Об этом периоде своей жизни, Одетта, я не
говорю и не думаю. Это было бы бессмысленно. Мир с тех пор сдвинулся с
места и ушел далеко".
Роланд бы понял.
Когда Роланд открыл дверь, на которой были написаны слова ВЛАДЫЧИЦА
ТЕНЕЙ, он увидел вещи, совершенно ему непонятные - но он понимал, что они
не имеют значения.
Это был мир Эдди Дийна, но в остальном это была только сумятица
огней, людей и предметов - такого множества предметов, какого он никогда в
жизни не видел. Судя по виду предметов, они предназначались для дам и были
выставлены на продажу. Некоторые - под стеклом, некоторые были разложены
соблазнительными стопками и рядами. Все это имело не больше значения, чем
движение, когда этот мир тек перед ним мимо краев дверного проема. Дверным
проемом были глаза Владычицы. Роланд смотрел ими точно так же, как раньше
смотрел глазами Эдди, когда Эдди шел по проходу в небесном вагоне.
А вот Эдди был словно громом поражен. Револьвер в его руке задрожал и
чуть опустился. Стрелок мог бы без труда отобрать его у Эдди, но не стал.
Он просто стоял спокойно. Этому трюку он научился давным-давно.
Теперь картина, открывавшаяся за дверью, резко повернулась; у стрелка
от таких поворотов кружилась голова, а Эдди этот стремительный поворот
как-то странно успокоил. Роланд никогда не видел ни одного кинофильма.
Эдди видел тысячи, и то, на что он сейчас смотрел, было похоже на один из
проездов камеры, как в "Хэллоуине" или в "Сиянии". Он даже знал, как
называется аппарат, которым делают такие съемки. "Стеди-Кэм", вот как.
- И в "Звездных войнах" тоже, - пробормотал он. - Звезда Смерти.
Офигительная штука, помнишь?
Роланд посмотрел на него и ничего не сказал.
В том, что Роланд воспринимал, как дверной проем, а Эдди уже начал
считать неким волшебным киноэкраном, в который при определенных условиях
можно было войти - так, как в "Пурпурной розе Каира" тот малый просто взял
да сошел с экрана в реальный мир - показались руки. Темно-коричневые руки.
Паскудное кино.
До этой минуты Эдди не понимал, насколько паскудное.
Вот только по ту сторону двери, через которую он смотрел, этот фильм
еще не сняли. Это был Нью-Йорк, правильно, - самый звук клаксонов такси,
даже такой слабый и глухой, каким-то образом доказывал это - и какой-то
нью-йоркский универмаг, куда он однажды заходил, но все было... было...
- Старше, - пробормотал он.
- До твоего когда? - спросил стрелок.
Эдди взглянул на него и коротко хохотнул.
- Ага. Можно и так сказать, правильно.
- Хелло, мисс Уокер, - осторожно сказал женский голос. Картина в
двери скользнула вверх так внезапно, что даже у Эдди слегка закружилась
голова, и он увидел продавщицу, которая, очевидно, знала обладательницу
черных рук - знала и то ли не любила, то ли боялась. Или и то, и другое. -
Чем я могу помочь вам сегодня?
- Вот этот. - Обладательница черных рук подняла вверх белый шарф с
ярко-синей каймой. - И не трудитесь заворачивать, детка, просто суньте в
пакет.
- Наличными или ч...
- Наличными, я же всегда плачу наличными, ведь так?
- Да, мисс Уокер, вот и отлично.
- Я так рада, душечка, что вы одобряете.
На лице продавщицы появилась гримаска - Эдди успел ее заметить, когда
та отворачивалась. Может быть, дело было в том, что с продавщицей
разговаривала женщина, которую она считала "нахальной черномазой"
(опять-таки, эта мысль была вызвана не столько знанием истории или его
личным опытом жизни на улице, сколько его опытом кинозрителя, потому что
сейчас ему казалось, будто он смотрит фильм, который не то снят в
шестидесятых годах, не то действие в нем происходит в те времена, что-то
вроде "Душной ночью" с Сидни Стайгером и Родом Пуатье), но все могло быть
и гораздо проще: черная ли, белая ли, а эта самая Роландова Владычица
Теней была та еще хамка.
И ведь это, по существу, не имело значения, правда? Все это ни хрена
не имело значения, ни малейшего. Ему было важно одно и только одно:
выбраться отсюда к ебене матери.
Это был Нью-Йорк, он почти ощущал запах Нью-Йорка.
А раз Нью-Йорк - значит, и наркота.
Вот только тут была одна заковыка.
Здоровенная блядская заковыка.
Роланд внимательно наблюдал за Эдди и, хотя мог бы его десять раз
убить почти в любой момент, если бы захотел, он не стал этого делать, а
стоял неподвижно, молча, и ждал, чтобы Эдди сам разобрался в ситуации. У
Эдди была уйма всяких качеств, и очень многие из них нельзя было считать
хорошими (будучи человеком, сознательно давшим ребенку сорваться в бездну,
стрелок прекрасно знал разницу между хорошим и плохим), но одного качества
у Эдди точно не было - глупости.
Он - сообразительный парнишка.
Он разберется, что и как.
И он разобрался.
Он оглянулся на Роланда, улыбнулся, не разжимая губ, один раз
перекрутил на пальце револьвер стрелка, неуклюже, пародируя шикарный
заключительный жест балаганного стрелка в цель, и протянул его Роланду
рукояткой вперед.
- Мне от этой штуки пользы, что от куска дерьма, правильно?
"Ведь можешь говорить, как умный человек, когда захочешь, - подумал
Роланд. - Почему же ты так часто хочешь говорить - и говоришь - как дурак,
Эдди? Потому что ты думаешь, что так говорили там, куда отправился твой
брат со своими револьверами?"
- Правильно? - повторил Эдди.
Роланд кивнул.
- Если бы я все же всадил в тебя пулю, что стало бы с этой дверью?
- Не знаю. Я думаю, единственный способ узнать - это попробовать и
посмотреть, что будет.
- Ну, а как ты думаешь, что было бы?
- Я думаю, она бы исчезла.
Эдди кивнул. Он тоже так думал. Пуф! И исчезнет, как по волшебству!
Вот мы ее видим, а вот и не видим. По существу, произошло бы то же самое,
что случилось бы в кинотеатре, если бы киномеханик вдруг вытащил
шестизарядный пистолет и пальнул бы в проектор, не так ли?
Если расстрелять проектор, кино кончится.
Эдди не хотел, чтобы кино кончилось.
Эдди хотел получить за свои деньги все, что положено.
- Ты можешь пройти туда один, - медленно сказал Эдди.
- Да.
- В некотором роде.
- Да.
- Ты попадешь к ней в голову. Как попал в мою.
- Да.
- Значит, ты сможешь вроде как въехать в мой мир автостопом, и
только.
Стрелок промолчал. Эдди порой употреблял слова, которые Роланд не
совсем понимал, и одним из этих слов было автостоп... но общий смысл он
у
...Поділитися у соцмережах
