Жанр: Фантастика
Тигана
...ни, вынужден был бежать
куда глаза глядят. Ему было всего шестнадцать.
Все эти годы она представления не имела, где он. Жив ли он, или мертв, или далеко от
этого полуострова, где тираны правят покоренными провинциями, некогда столь гордыми. Где
имя самой гордой из них стерто из людской памяти.
И виной всему Брандин. В чьих объятиях она лежала столько ночей за эти годы,
испытывая такую жгучую жажду, такой взлет желания, каждый раз, как он призывал ее к себе.
Чей голос давал ей знание, был милостью, водой, орошающей пустыню ее дней. Чей смех,
когда он выпускал его на свободу, когда ей удавалось исторгнуть у него этот смех, был похож
на целительное солнце, прорезающее облака. Чьи серые глаза имели тревожный,
непроницаемый оттенок моря под первыми, холодными косыми лучами утреннего света весны
или осени.
В самой древней из всех легенд Тиганы именно из серого моря на рассвете вышел бог
Адаон, и пришел к Микаэле, и возлег с ней на длинном, темном, назначенном судьбой
песчаном берегу. Дианора знала эту легенду не хуже собственного имени. Настоящего имени.
Еще она знала, по крайней мере, две вещи: что ее отец и брат убили бы ее собственными
руками, если бы были живы и видели, чем она стала. И что она приняла бы этот конец,
понимая, что заслужила его.
Ее отец погиб. Одна мысль о брате обжигала ее сердце, даже если смерть избавила его от
последнего горя видеть, куда она пришла. Но каждое утро она молила Триаду, особенно
Адаона, бога Волн, чтобы брат оказался за морем и так далеко, чтобы туда не могли долететь
слухи о Дианоре с карими глазами, похожими на его собственные, живущей в сейшане тирана.
Если только, тихо произнес голос ее сердца, если только не придет все же утро, когда она
сумеет найти способ сделать то, что, несмотря на все случившееся - несмотря на переплетение
рук и ног в ночи и звук ее собственного голоса, громкий крик утоленной жажды, - позволит
миру услышать иные звуки. И повторят их мужчины, женщины и дети по всей Ладони, на юге,
за горами в Квилее, на севере, на западе, и на востоке, и за всеми морями.
Звуки имени Тиганы, которые исчезли. Исчезли, забыты и потеряны не навечно, если
будут милостивы бог и богини, если в них осталась хоть капля любви или жалости.
И может быть, - это снилось Дианоре по ночам, когда она спала одна, после того, как
Шелто массировал и умащал ее кожу и уходил со своей свечой спать у ее двери, - может быть,
случится так, что если она действительно найдет способ сделать это, то ее брат вдали от дома
каким-то чудом услышит имя Тиганы из уст незнакомца в незнакомом мире, при каком-нибудь
далеком королевском дворе или на базаре, и каким-то образом поймет, охваченный изумлением
и радостью, что именно ее подвиг вернул миру это имя.
К тому времени она уже будет мертва. В этом у нее не было сомнений. В этом
единственном вопросе - в вопросе мести за Стивана - ненависть Брандина была жесткой и
непоколебимой. Она была единственной неподвижной звездой на небесном своде всех земель,
которыми он правил.
Она будет мертва, но это неважно, потому что имя Тиганы будет возвращено и ее брат
будет жив и узнает, что это сделала она. А Брандин... Брандин поймет, что она нашла способ
сделать это, но щадила его все те ночи, бесчисленные ночи, когда могла убить его, пока он спал
рядом с ней после любовных объятий.
Таков был сон Дианоры. Она обычно просыпалась со щеками, мокрыми от слез. Никто
никогда не видел этих слез, кроме Шелто, а Шелто она доверяла больше, чем любому из живых
людей.
Она услышала его быстрые, легкие шаги у двери, потом эти шаги так же быстро
направились к ее балкону. Никто в сейшане не двигался так, как Шелто. Евнухи, как всем
известно, склонны к апатии и к обжорству - очевидная замена удовольствию. Но только не
Шелто. Стройный, как тогда, когда она впервые увидела его, он брался за те поручения,
которых другие евнухи старались избежать: сбегать куда-нибудь по крутым улицам старого
города, или еще дальше на север, в холмы, или подняться в предгорья самого Сангариоса в
поисках лечебных трав или листьев, или просто луговых цветов для ее комнаты.
Казалось, у него нет возраста, но он уже не был молод, когда Венчель приставил его к
Дианоре, и, по ее предположениям, ему уже должно было стукнуть шестьдесят. Если Венчель
когда-нибудь умрет - что трудно вообразить, - Шелто, безусловно, самый вероятный его
преемник на посту главы сейшана.
Они никогда об этом не говорили, но Дианора знала так же точно, как знала остальное: он
отказался бы от этой должности, если бы ему предложили остаться с ней. Она также знала - и
это ее очень трогало, - что так было бы даже в том случае, если бы Брандин совсем перестал
посылать за ней и она стала бы просто еще одной стареющей, забытой безделушкой в
дворцовом крыле сейшана.
И это было второе, чего она никак не ожидала найти, когда ненависть перенесла ее по
осенним морям в Кьяру на Корабле дани: доброту, и заботу, и друга за высокими стенами и
разукрашенными ширмами того места, где женщины проводят жизнь в ожидании среди
мужчин, потерявших свое мужское естество.
Шаги Шелто, быстрые, даже после долгого подъема по большой лестнице, а потом по еще
одной лестнице в сейшан, простучали по мозаичному полу балкона за ее спиной. Она
услышала, как он добрым голосом тихо сказал что-то мальчику и отпустил его. Он сделал еще
шаг вперед и кашлянул один раз, чтобы дать о себе знать.
- Оно очень безобразное? - спросила Дианора, не оборачиваясь.
- Сойдет, - ответил Шелто, подошел и остановился рядом с ней. Она подняла глаза и
улыбнулась при виде его коротко стриженой седой головы, тонких, четких губ и ужасного,
перебитого крючковатого носа. Сто лет назад, ответил он, когда она спросила. Драка из-за
женщины дома, в Играте. Он убил соперника, который оказался из знатных. И это неудачное
обстоятельство стоило Шелто его мужского органа и свободы и привело его сюда. Казалось,
Дианору больше огорчала эта история, чем его самого. С другой стороны, подумала она тогда,
для нее она была новой, а для него всего лишь давним эпизодом жизни, к которому он привык.
Он показал ей темно-красное платье, которое сшили в старом городе. По его улыбке,
отражению ее улыбки, Дианора поняла, что оно стоило того, чтобы клянчить у Венчеля деньги.
Глава сейшана потом попросит за это об услуге, он всегда так делал, но на подобных сделках
держалась жизнь в сейшане, и Дианора, глядя на платье, не испытывала сожаления.
- Что наденет Солорес? - спросила она.
- Хала мне не захотел сказать, - с сожалением пробормотал Шелто. Дианора громко
рассмеялась при виде серьезного выражения лица, которое ему удалось сохранить.
- Совершенно уверена, что не захотел, - сказала она. - Так что она наденет?
- Зеленое, - быстро ответил он. - С высокой талией и высоким воротом. Ниже талии
две складки разных оттенков. Золотые сандалии. Повсюду много золота. Волосы будут подняты
наверх, конечно. У нее новые серьги.
Дианора снова рассмеялась. Шелто позволил себе слегка улыбнуться довольной улыбкой.
- Я взял на себя смелость, - прибавил он, - купить кое-что еще, пока был в городе.
Он полез в складки туники и протянул ей маленькую коробочку. Она открыла ее и достала
оттуда драгоценный камень. В ярком утреннем свете он сверкал ослепительно, словно третья
красная луна, под стать белой Видомни и голубой Иларион.
- Я подумал, - сказал Шелто, - что он лучше будет смотреться с платьем, чем любое
из украшений сейшана, которое сможет предложить вам Венчель.
Дианора в изумлении покачала головой.
- Он прекрасен, Шелто. Но можем ли мы себе его позволить? Не придется ли нам
обходиться без шоколада всю весну и лето?
- Неплохая мысль, - ответил он, игнорируя ее первый вопрос. - Пока меня не было, вы
сегодня утром съели уже две плитки.
- Шелто! - воскликнула она. - Перестань! Иди и шпионь за Солорес, выведай, на что
она тратит кьяро. У меня есть свои удовольствия и свои привычки, и, как мне кажется, не столь
уж вредные. Разве я кажусь тебе толстой?
Почти нехотя он покачал головой.
- Нет, но не имею представления почему, - укоризненно пробормотал он.
- Ну и продолжай думать об этом, пока не догадаешься, - вскинула она голову. - А
пока... это мне напомнило... Тот мальчик, сегодня утром, хорошо справлялся, только кав
сварил очень слабым. Ты расскажешь ему, какой я люблю?
- Я уже это сделал. И велел ему сделать послабее.
- Что? Шелто, я совершенно...
- Вы всегда пьете больше кава в конце зимы, когда погода начинает меняться, и каждую
весну плохо спите по ночам. Вы же знаете, что это правда, госпожа. Либо меньше чашек, либо
менее крепкий напиток. Мой долг - попытаться обеспечить вам покой и отдых.
На секунду Дианора потеряла дар речи.
- Покой! - наконец воскликнула она. - Я могла напугать этого бедного ребенка до
смерти. Я бы потом чувствовала себя ужасно!
- Я научил его, что вам ответить, - успокоил ее Шелто. - Он бы свалил вину на меня.
- Ах, вот как! А если бы я вместо этого пожаловалась прямо Венчелю? - возразила
Дианора. - Шелто, он бы приказал выпороть мальчика кнутом и морить голодом.
Шелто возмущенно фыркнул, ясно выражая этим, что он не считает ее способной на такой
поступок.
Выражение его лица было таким всезнающим и лукавым, что Дианора помимо своей воли
снова рассмеялась.
- Прекрасно, - сказала она, сдаваясь. - Тогда пусть будет меньше чашек, потому что
мне нравится крепкий кав, Шелто. Иначе его и пить не стоит. Кроме того, я не из-за него не
могу уснуть ночью. Это время года вселяет в меня беспокойство.
- Вас захватили в качестве дани весной, - пробормотал он. - Все в сейшане впадают в
беспокойство в тот сезон, когда их захватили. - Он поколебался. - С этим я ничего поделать
не могу, госпожа. Но я полагал, что от кава становится еще хуже. - В его карих глазах, почти
таких же темных, как у нее, светились любовь и забота.
- Ты слишком волнуешься обо мне, - помолчав секунду, сказала она.
Он улыбнулся.
- А о ком мне еще волноваться? - Они снова помолчали; Дианора слышала шум далеко
внизу, на площади. - Кстати о волнении, - произнес Шелто, явно пытаясь сменить тему. -
Возможно, мы слишком много внимания уделяем тому, что делает Солорес. Возможно, нам
надо начать приглядываться к той молодой женщине с зелеными глазами.
- К Яссике? - удивилась Дианора. - Почему? Брандин еще даже не позвал ее, а она
здесь уже месяц.
- Вот именно, - ответил Шелто. И замолчал в некотором замешательстве, что
подстегнуло ее любопытство.
- Что ты хочешь сказать, Шелто?
- Гм, мне говорил Тезиос, который к ней приставлен, что никогда не видел и не слышал
ни об одной женщине в сейшане, которая бы так владела своим телом или обладала такой
способностью достигать наивысшей точки в любви.
Он отчаянно покраснел, и Дианора вдруг тоже смутилась. Это было в обычае сейшана:
женщины сейшана использовали своих евнухов для получения физической разрядки, если их
слишком долго не вызывали в другое крыло.
Дианора никогда не просила Шелто о подобной услуге. Ее тревожила сама мысль об этом:
это казалось ей почему-то оскорбительным, а почему, она не могла объяснить. Он некогда был
мужчиной, часто напоминала она себе, который убил человека из любви к женщине. Их
отношения, как они ни были близки, никогда не переходили в это измерение. Странно, думала
она, и даже забавно, что они оба смутились при одном упоминании об этой проблеме, а боги
Триады знают, как часто ее обсуждают в тепличной атмосфере сейшана.
Она снова повернулась к ограждению и стала смотреть вниз сквозь решетку, чтобы дать
ему время обрести равновесие. Размышляя о том, что он сказал, она все же ощутила
насмешливое удивление. И уже думала над тем, как и когда рассказать об этом Брандину.
- Друг мой, - сказала Дианора, - возможно, ты хорошо меня знаешь, но точно так же,
почти по тем же причинам, я очень хорошо знаю Брандина. - Она оглянулась на своего
евнуха. - Он старше тебя, Шелто, - ему почти шестьдесят пять лет, - и по причинам,
которых я до конца не понимаю, он сказал, что должен прожить здесь, на Ладони, еще лет
шестьдесят. Все чары мира наверняка не помогут ему настолько продлить свою жизнь, если
Яссика такая необыкновенная, как говорит Тезиос. Она его загонит в могилу, пусть и приятным
способом, за пару лет.
Шелто снова покраснел и быстро оглянулся через плечо. Но они были совершенно одни.
Дианора рассмеялась, отчасти искренне забавляясь, но больше для того, чтобы замаскировать
печаль, которую всегда ощущала, когда ей приходилось лгать Шелто насчет этого. Это было
единственное, что она продолжала скрывать от Шелто. Единственная тайна, которая имела
значение.
Конечно, она знала, почему Брандину необходимо было остаться здесь, на Ладони,
почему ему необходимо прибегать к чарам, чтобы продлить свою жизнь здесь, в этом месте,
которое было для него местом ссылки на земле горя.
Он ждал, пока умрут все, кто родился в Тигане.
Только после этого он мог покинуть полуостров, где погиб его сын. Только после этого
возмездие, задуманное им, полностью прольется на окровавленную землю. Потому что не
останется ни одного живого человека в мире, который помнил бы Тигану до падения, помнил
бы Авалле, город Башен, песни, сказки и легенды, всю ее долгую и светлую историю.
После этого она действительно исчезнет. Будет стерта с лица земли. Семьдесят или
восемьдесят лет принесут такое всеобъемлющее забвение, какое принесли тысячелетия
древним цивилизациям, которых уже никто не помнит. Древним культурам, от которых сейчас
осталось только труднопроизносимое название места или расшифрованный, помпезный титул
- Повелитель Всей Земли - на обломке глиняного горшка.
Через шестьдесят лет Брандин может ехать домой. Может делать все, что пожелает. Но
тогда ее уже давно не будет в живых, так же, как и тех людей из Тиганы, которые были младше
ее, и даже тех, кто родился перед самым годом вторжения. Последних детей, которые могли
услышать и прочесть название земли, что принадлежала им. Брандин дал себе восемьдесят лет.
Более чем достаточно, учитывая продолжительность жизни обитателей Ладони.
Восемьдесят лет забвения. До бессмысленных глиняных черепков. Книги уже исчезли и
картины, гобелены, скульптуры, музыка: они были разорваны, разбиты или сожжены в тот
страшный год после гибели Валентина, когда Брандин обрушил на них всю тяжесть горя
осиротевшего отца и всю ненависть завоевателя.
Самый плохой год в жизни Дианоры. Она видела так много красоты и великолепия,
превращенного в мусор, в пыль или в пепел. Ей тогда было пятнадцать, потом шестнадцать.
Она все еще была слишком молода, чтобы в полной мере осознать всю реальность того, что они
уничтожали. Она могла горько оплакивать смерть отца и уничтожение его произведений -
плодов его рук. И еще гибель своих друзей, и неожиданный террор в оккупированном,
обнищавшем городе. В те годы она не могла по-настоящему осознать еще более крупную
потерю, потерю будущего.
В тот год многие люди в городе сошли с ума.
Другие бежали, уводя детей, чтобы попытаться начать жизнь вдали от пожаров и от
воспоминаний о пожарах, о молотках, разбивающих скульптуры принца в длинных крытых
галереях Дворца у Моря. Некоторые так глубоко ушли в себя - безумие иного рода, - что в
них осталась лишь слабая искра, которая позволяла им есть, и спать, и как-то одолевать
пустыню своих дней.
Одной из таких стала ее мать.
На балконе в Кьяре, столько лет спустя, Дианора подняла взгляд на Шелто и поняла по
его озабоченному лицу и мигающим глазам, что молчание ее затянулось.
Она заставила себя улыбнуться. Пробыв здесь так долго, она научилась лицемерить. Даже
с Шелто, которого не любила обманывать. И особенно с Брандином, которого она вынуждена
была обманывать, чтобы не погибнуть.
- Из-за Яссики не стоит волноваться, - мягко сказала она, возобновляя беседу, словно
ничего не случилось.
И правда, ничего не случилось - всего лишь вернулись старые воспоминания. Ничего
весомого или важного для мира, ничего, что могло иметь значение. Всего лишь потери.
Очень правдоподобно рассмеявшись, Дианора прибавила:
- Она слишком глупа, чтобы развлечь его, и слишком молода, чтобы помочь ему
расслабиться, как это делает Солорес. Но я рада твоей вести, думаю, что смогу ее использовать.
Скажи, Тезиос устает ее удовлетворять? Поговорить с Венчелем, чтобы приставил к ней
кого-нибудь помоложе? Или, может быть, не одного?
Она заставила его улыбнуться, хотя он снова покраснел. Так всегда получалось, если ей
удавалось заставить его улыбнуться или рассмеяться, все облака уносились, словно порывом
ветра, весеннего или осеннего ветра, оставляя позади ясную голубизну неба.
Жаль, подумала Дианора с болью в сердце, что она не умела этого делать восемнадцать
лет назад. Тогда не было смеха. Нигде не было смеха, а голубое небо казалось насмешкой над
руинами на земле.
Венчель с каждой их новой встречей внушал все большее изумление своей тучностью. Он
одобрил платье Солорес, Несайи, Килмоны, а затем ее собственное. Только они четверо -
достаточно опытные, чтобы справиться со сложностями официального приема, - допускались
в зал аудиенций. Зависть в сейшане на прошлой неделе сделалась такой острой, что из нее
можно было изготавливать духи, лукаво повторял Шелто. Дианора ничего не заметила, она к
ней привыкла.
Хитрые глаза Венчеля раскрылись пошире среди глубоких складок на смуглом лице, пока
он рассматривал ее. На лбу у Дианоры сиял камень, укрепленный на цепочке из белого золота,
которая удерживала забранные назад волосы. Раскинувшись на подушках кушетки, глава
сейшана теребил пышные складки своих необъятных белых одежд. Падающий в оконный
проем за его спиной солнечный свет отражался от его лысины и мешал разглядеть его лицо.
- Не припоминаю этот камень среди наших сокровищ, - пробормотал он своим
высоким голосом, который многих вводил в заблуждение. Этот голос был настолько лишен
самомнения, что можно было недооценить его владельца. Что оказывалось серьезной, иногда
смертельной ошибкой, в чем многие убедились за долгие годы.
- Он не оттуда, - весело ответила Дианора. - Но после того как мы сегодня вернемся с
приема, могу я просить вас сохранить его для меня среди наших сокровищ?
Это было предложение Шелто. Венчель мог быть во многих делах продажным и
корыстным, но не в том, что касалось его официальных обязанностей. Для этого он был
слишком умен. Еще одна истина, за которую многие заплатили самую высокую цену.
Теперь он благожелательно кивнул.
- Издалека камень выглядит прекрасно.
Дианора послушно подошла поближе и грациозно нагнула голову, чтобы он мог получше
рассмотреть. Аромат цветов теин, которым от него всегда пахло после окончания зимы, окутал
ее. Он был сладким, но не неприятным.
Когда-то она боялась Венчеля. Этот страх был замешан на физическом отвращении к его
полноте и на слухах о том, что он любил делать с молодыми евнухами и некоторыми молодыми
женщинами, попавшими в сейшан по чисто политическим причинам и лишенными всякой
надежды когда-либо увидеть внешний мир или западное крыло двора и палаты Брандина.
Однако они с главой сейшана уже давно достигли взаимопонимания. Солорес заключила с
Венчелем такой же молчаливый пакт, и таким образом они втроем управляли, насколько это
получалось, их замкнутым, сверхнапряженным, пропитанным благовониями миром праздных,
отчаявшихся женщин и полумужчин.
Палец Венчеля удивительно деликатно прикоснулся к драгоценности на ее лбу. Он
улыбнулся.
- Хороший камень, - снова повторил он, на этот раз тоном оценщика. Дыхание его
было свежим. - Я должен поговорить об этом с Шелто. Видишь ли, я в таких вещах
разбираюсь. Горностаевые камни привозят с севера. Из моих краев. Их добывают в Кардуне.
Долгие годы я играл ими, как игрушками, игрушками монархов. В те дни я был более крупной
фигурой, чем сейчас. Ибо, как тебе известно, я был королем Кардуна.
Дианора серьезно кивнула. Это тоже было одно из неписаных условий ее отношений с
Венчелем. Сколько бы раз он ни повторял эту невероятную выдумку - а он повторял ее по
нескольку раз в день в том или ином варианте, - она должна понимающе, задумчиво кивнуть,
словно размышляя над смыслом величия его падения.
Только оставшись в своих комнатах наедине с Шелто, она могла по-девчоночьи хихикать
над самой мыслью о том, что необъятный глава сейшана мог быть еще более крупным, чем
сейчас, или над убийственно насмешливой пародией Шелто на его речи и жесты.
- У тебя это чудесно получается, - невинно говорила она, пока Шелто причесывал ей
волосы или начищал ее шлепанцы с загнутыми концами, пока они не начинали сиять.
- Видишь ли, в таких вещах я разбираюсь, - отвечал он, если был уверен, что они одни,
голосом гораздо более высоким, чем его нормальный голос. И жестикулировал медленно и
величаво. - Ибо, как тебе известно, я был королем Кардуна.
Она смеялась, как девчонка, которая понимает, что поступает дурно, и из-за этого еще
больше шалит.
Однажды она спросила об этом Брандина. Его поход в Кардун был не совсем успешным,
узнала она. К тому времени Брандин откровенно рассказывал ей подобные вещи. В Кардуне
существует настоящая магия, в этой жаркой, северной стране за морем, за прибрежными
деревнями и пустынными землями. Магия, гораздо более сильная, чем на полуострове Ладонь,
равная по силе чарам Играта.
Брандин захватил один город и добился частичного контроля над некоторыми землями,
которые лежат на границе великой пустыни, простирающейся на север. Однако он понес
потери, серьезные потери. Карду давно славятся своим искусством в битве, и это знали на
Ладони: многие из них служили в качестве высокооплачиваемых наемников в войсках
враждующих провинций, пока не пришли тираны и всякая вражда потеряла смысл.
Венчель был герольдом, захваченным в плен в конце кампании, рассказал ей Брандин. Он
перестал быть мужчиной еще до этого: на севере гонцов часто кастрируют, Брандин так и не
понял почему. Было совершенно очевидно, куда пристроить евнуха после возвращения в Играт.
Он уже тогда был необъятным, подтвердил Брандин.
Дианора выпрямилась, когда Венчель убрал палец с красного сияния горностаевого
камня.
- Ты проводишь нас вниз? - спросила она, соблюдая ритуал.
- Не думаю, - задумчиво ответил он, словно действительно размышлял над этим
вопросом. - Возможно, Шелто и Хала справятся с этой обязанностью. Видишь ли, тут
кое-какие дела требуют моего внимания.
- Понимаю. - Дианора бросила взгляд на Солорес, и обе они подняли ладони в
почтительном приветствии. Фактически Венчель не выходил из крыла сейшана, по крайней
мере, пять лет. Даже когда он совершал обход комнат на этом этаже, то перемещался на
хитроумно сделанной платформе на колесах. Дианора не могла вспомнить, когда в последний
раз видела его стоящим на ногах. Шелто и Хала, евнух Солорес, заменяли его практически на
всех официальных мероприятиях вне сейшана. Венчель любил делегировать свои полномочия.
Они спустились по лестнице, которая вела из сейшана в мир за его пределами.
Спустившись на один пролет, они встретили пристальные взгляды - полные уважения, но
осторожные - двух стражей, стоящих за тяжелыми бронзовыми дверьми, преграждавшими
вход на тот уровень, где находились женщины. Дианора ответила на их осторожные взгляды
улыбкой. Один из них застенчиво улыбнулся в ответ. Стражники менялись часто, она не знала
ни одного из этих двоих, но улыбка служит началом дружеских уз, а иметь лишнего друга
никогда не повредит.
Шелто и Хала, одетые в неброские коричневые одежды, повели четверых женщин из
крыла сейшана по главному коридору дворца к парадной лестнице в центре. Здесь евнухи
приостановились и пропустили женщин вперед. Держась гордо, но не высокомерно - ведь они
были пленницами и наложницами завоевателя, - Дианора и Солорес спустились впереди всех
по широкой лестнице.
Разумеется, их заметили. Женщин сейшана всегда замечали, когда они выходили из своих
палат. В мраморном вестибюле собралось множество людей, ожидающих допуска в Зал
аудиенций; они расступались перед ними. Некоторые из новичков улыбнулись такими
улыбками, которые Дианоре не понравились.
Другие знали ее лучше, и выражение их лиц было совсем другим. У входа в самый
большой из официальных приемных залов, под аркой, они с Солорес снова приостановились,
бок о бок, на этот раз исключительно для того, чтобы произвести впечатление -
кроваво-красное платье рядом с зеленым, - а потом вместе вошли в переполненный зал.
И всякий раз при этом Дианора про себя благодарила богов за тот порыв, который
побудил Брандина изменить правила для сейшана здесь, в колонии, где он теперь правил.
В Играте, она знала, этого никогда бы не допустили. Только король и один из евнухов мог
видеть женщину, для остальных мужчин увидеть ее, не то что побеседовать, означало смерть. И
однажды Венчель сказал ей, что для главы сейшана тоже.
Здесь, в Кьяре, все обстояло иначе почти с самого начала. С течением времени Дианора
узнала достаточно и поняла, что частично благодарить за это следует Доротею, королеву
Играта, и ее решение остаться с Джиралдом, своим старшим сыном, а не сопровождать мужа в
его добровольную ссылку. Выбор Доротеи или решение Брандина, в зависимости от того, кого
слушать.
Инстинктивно Дианора всегда предпочитала последний вариант этой истории, но была
достаточно умна и понимала почему, и это была одна из тем, которые она никогда не
обсуждала с Брандином. Не то чтобы на эту тему было наложено табу. Просто она не была
уверена, сможет ли и как сможет справиться с ответом, если этот вопрос когда-либо будет
задан.
Во всяком случае, поскольку Доротея осталась в Играте, очень немногие высокородные
придворные дамы готовы были вызвать неудовольствие королевы и рискнуть отправиться по
морю в колонию на Ладони. А это означало большую нехватку женщин при новом дворе
Брандина в Кьяре, что, в свою очередь, привело к возрастанию роли сейшана. Тем более что
Брандин, особенно в первые годы, нарочно приказал Кораблям дани выбирать дочерей з
...Закладка в соц.сетях
