Жанр: Фантастика
Тигана
...и ярость. Пена и слюна текли изо рта и ноздрей.
Одним яростным ударом мясника он отсек руку от туловища. Нечто темное, зеленое и
безглазое появилось из обрубка плеча Изолы и заколыхалось, оставляя след блестящей черной
слизи. За спиной Дианоры кто-то подавился от ужаса.
- Стиван! - услышала она душераздирающий вопль Руна. И среди тошноты, хаоса и
ужаса ее сердце внезапно сжалось от всепоглощающей жалости. Она смотрела на лихорадочно
машущего мечом шута, одетого точно так же, как король, вооруженного мечом короля. Из его
рта летели брызги слюны.
- Музыка! Стиван! Музыка! Стиван! - непрерывно кричал Рун, и с каждым яростно
вылетавшим словом его тонкий, усыпанный драгоценностями придворный меч поднимался и
падал, бросая яркие отблески света, и рубил мертвое тело, словно мясо. Он поскользнулся на
залитом кровью полу и упал на колени, подкошенный собственной яростью. Откуда-то
возникла серая тварь с глазами на качающихся стебельках и присосалась к его колену, словно
пиявка.
- Музыка, - в последний раз произнес Рун, мягко и неожиданно четко. Потом меч
выпал из его пальцев, и он сел в лужу крови рядом с изувеченным трупом певицы в безнадежно
испачканных бело-золотых придворных одеждах, неловко склонил лысеющую голову
несколько набок и зарыдал так, словно у него было разбито сердце.
Дианора обернулась к Брандину. Король стоял неподвижно, его руки безвольно висели по
бокам. Он смотрел на ужасную сцену перед собой с пугающим равнодушием.
- Всегда приходится платить, - тихо произнес он почти про себя среди наполнявших
Зал аудиенций несмолкающих воплей и смятения.
Дианора несмело шагнула к нему, но он уже отвернулся и вместе с быстро
последовавшим за ним д'Эймоном покинул зал через дверь позади трона.
После его ухода сразу же исчезли извивающиеся, змееподобные твари, но осталось
изуродованное тело певицы и жалкая, скорчившаяся фигурка шута. Кажется, Дианора одна
осталась возле него, все остальные бросились к выходу. Кожа у нее горела там, где на нее
попала кровь Изолы.
Люди спотыкались и толкали друг друга в лихорадочной спешке, стремясь покинуть зал
теперь, когда король ушел. Она видела, как солдаты поспешно увели Камену ди Кьяру через
боковую дверь. Другие солдаты подошли, чтобы накрыть куском ткани тело Изолы. Для этого
им пришлось отодвинуть Руна. Казалось, он не понимает, что происходит. Он все еще плакал,
его лицо гротескно сморщилось, как у обиженного ребенка. Один из солдат решительно поднял
отрубленную Руном руку и подсунул под ту же ткань. Дианора видела, как он это сделал. Ей
казалось, что все ее лицо в крови. Она была на грани срыва и оглянулась в поисках помощи,
любой помощи.
- Пойдем отсюда, госпожа, - произнес рядом с ней голос, в котором она отчаянно
нуждалась. - Пойдем. Позвольте отвести вас обратно в сейшан.
- Ох, Шелто, - прошептала она. - Пожалуйста. Пожалуйста, уведи меня, Шелто.
Новость промчалась по сейшану, словно огонь по сухому хворосту, наполнив его слухами
и страхом. Покушение, организованное из Играта. С участием жителя Кьяры.
И оно чуть было не увенчалось успехом.
Шелто поспешно провел Дианору по коридорам к ее комнатам и, яростно оберегая ее,
захлопнул дверь перед носом возбужденной, трепещущей толпы, роящейся в коридоре, словно
масса одетых в шелк мотыльков моли. Непрерывно бормоча себе под нос, он раздел и вымыл
ее, потом тщательно закутал в самые теплые одежды. Она не могла унять дрожь, не могла
говорить. Он разжег огонь и заставил ее сесть возле него. С безвольной покорностью она
выпила чай маготи, приготовленный им, как успокоительное. Две чашки, одну за другой. В
конце концов Дианора перестала дрожать. Но Шелто заставил ее остаться в кресле у огня.
Она чувствовала себя душевно разбитой, оцепеневшей. Казалось, она совершенно не
способна понять что-либо, правильно отреагировать на то, что случилось.
Лишь одна мысль вытесняла другие, стучала в ее мозгу, подобно ударам жезла герольда
об пол. Мысль настолько невероятная, настолько лишающая сил, что она пыталась изо всех
сил, сквозь ослепительное биение нахлынувшей головной боли, ее остановить. Но не сумела.
Стук прорывался снова и снова: она спасла ему жизнь.
Одно биение пульса отделяло Тигану от возвращения в этот мир. Биение пульса Брандина,
которое оборвала бы стрела из арбалета.
Вчера ей снился дом. Место, где играли дети. Среди башен возле гор, у реки, на волнах
белого или золотого песка, рядом с дворцом у края прибоя. Дом стал тоской, сном отчаяния,
именем во сне. И сегодня она сделала единственное, что было в ее силах, чтобы это имя не
вернулось к жизни, а навеки осталось во сне. Пока все сны тоже не умрут.
Как ей справиться с этим? Как справиться с тем, что это означает? Она приехала сюда,
чтобы убить Брандина Игратского, оборвать его жизнь, чтобы погибшая Тигана снова ожила. А
вместо этого...
Ее снова начала бить дрожь. Что-то бормоча и суетясь вокруг нее, Шелто еще раз разжег
огонь и принес еще одно одеяло, чтобы накрыть ей ноги и колени. Увидев слезы на ее лице, он
издал странный, беспомощный звук отчаяния. Немного позже кто-то громко постучал в ее
дверь, и Дианора услышала, как Шелто прогнал их прочь такими словами, которых она никогда
прежде от него не слыхала.
Постепенно, очень медленно, она снова взяла себя в руки. По меркнущему свету, который
мягко лился сквозь высокие окна, она поняла, что день уступает место сумеркам. Она потерла
щеки и глаза тыльной стороной ладоней. Села. Ей надо быть готовой, когда наступят сумерки;
именно в сумерках Брандин посылал в сейшан.
Она поднялась с кресла, с удовольствием отметив, что уже увереннее стоит на ногах.
Шелто подскочил к ней, протестуя, но осекся, когда увидел ее лицо. Не говоря ни слова, он
проводил ее через внутреннюю дверь по коридору в бани. Его яростный взгляд заставил
замолчать слуг. У нее возникло чувство, что он бы ударил их, если бы они заговорили; Дианора
никогда не слышала ни об одном его насильственном поступке. С тех пор, как он убил человека
и потерял свое мужское достоинство.
Она позволила им выкупать себя, смягчить ароматными маслами кожу. Сегодня днем на
ней была кровь. Вода кружилась вокруг нее и убегала прочь. Слуги вымыли ее волосы. Потом
Шелто покрасил ей ногти на руках и ногах. В мягкий цвет пыльной розы. Совсем не похожий
на цвет крови, цвет гнева и горя. Потом он покрасит ей губы в тот же цвет. Но Дианора
сомневалась, что они будут с Брандином заниматься любовью. Она будет обнимать его, а он ее.
Дианора вернулась к себе и стала ждать.
За окном стемнело, и она знала, что уже спустился вечер. Все в сейшане знали, когда
наступал вечер. День вращался, стремясь к часу наступления темноты, а потом убегал прочь.
Она послала Шелто за дверь, чтобы встретить гонца.
Скоро он вернулся и сообщил ей, что Брандин послал за Солорес.
В ней вспыхнул дикий гнев. Он взорвался, словно голова Изолы Игратской в Зале
аудиенций. Дианора едва могла вздохнуть, настолько сильной оказалась ее внезапная ярость.
Никогда в жизни она не ощущала ничего подобного этому раскаленному добела котлу в ее
сердце. После падения Тиганы, после вынужденного ухода ее брата ее ненависть обрела форму,
стала управляемой, подогреваемой определенной целью, оберегаемым язычком пламени,
которому, как она знала, предстоит гореть еще долго.
А это было адское пламя. Кипящий в ней котел, чудовищный, неукротимый, сметающий
все, подобно потоку лавы. Если бы Брандин находился сейчас у нее в комнате, она могла бы
вырвать у него сердце ногтями и зубами - как женщины разорвали Адаона на склоне горы.
Шелто непроизвольно сделал шаг назад; никогда прежде Дианора не видела, чтобы он
испугался ее или любого другого человека. Но это наблюдение сейчас не имело значения.
А имел значение единственный факт: она сегодня спасла жизнь Брандина Игратского,
втоптав в кровь и грязь чистую, незапятнанную память о доме и клятву, которую она дала так
давно, перед приездом сюда. Она нарушила суть всего, чем когда-то была; изнасиловала себя
более жестоко, чем любой мужчина, который когда-либо спал с ней за деньги в комнате
наверху, в Чертандо.
А взамен? Взамен Брандин просто послал за Солорес ди Корте, предоставив ей коротать
сегодняшнюю ночь одной.
Нет, не следовало ему так поступать.
Не имело значения, что даже ослепленная пламенем собственного пожара Дианора могла
понять, почему он мог так поступить. Понять, как мало он нуждается сегодня ночью в ее
остротах или уме, в блеске, в вопросах и предположениях. Или в страсти. Ему будет нужна
мягкая, нерассуждающая, врожденная доброта, которую дарит Солорес. А она сама, очевидно,
нет. Убаюкивающее обожание, нежность, утешающий голос. Сегодня ему понадобится
убежище. Она могла понять: она сама нуждалась в этом, нуждалась отчаянно после того, что
произошло.
Но все это должен был дать ей он.
И вот как получилось, что, оставшись одна в своей постели в ту ночь, никем и ничем не
защищенная, Дианора почувствовала себя нагой и неспособной скрыться от того, что пришло,
когда огонь ярости наконец угас.
Она лежала без сна, когда колокола прозвонили в первый раз, а потом во второй, отмечая
триады ночных часов, но перед третьим боем, провозглашающим наступление серого рассвета,
с ней произошли две вещи.
Первая - неумолимое возвращение единственного воспоминания, которое она всегда
старательно отделяла от тысяч горестных воспоминаний того года, когда оккупировали Тигану.
Но она была действительно беззащитна и уязвима во тьме этой ночи Поста, и ее уносило
страшно далеко от всех пристаней, которые за это время обрела ее душа.
Пока Брандин, в дальнем крыле дворца, искал утешения, как мог, у Солорес ди Корте,
Дианора лежала, словно на открытом пространстве, одна, не в силах убежать от тех образов,
которые нахлынули на нее из далеких лет. Образов любви, боли и потери любви в боли,
которые были такими пронзительными, таким резким и ледяным ветром в сердце, что в любое
другое, обычное время она их не пускала в себя.
Но перст смерти в тот день указал на Брандина Игратского, и она одна отвела этот перст,
увела Брандина от темных Врат Мориан, а сегодня была ночь Поста, ночь призраков и теней.
Так что это время нельзя считать обычным, и оно таким не было. И на Дианору нахлынули
ужасные воспоминания, одно за другим, непрерывной чередой, словно волны темного моря,
последние воспоминания о брате перед тем, как он ушел.
Он был тогда еще слишком молод, чтобы сражаться у Дейзы. Ни одного бойца младше
пятнадцати лет, строго приказал принц Валентин и уехал на север воевать. Алессана, младшего
сына принца, тайно увез на юг Данолеон, Верховный жрец Эанны, когда пришло сообщение,
что Брандин направляется к ним.
Это случилось после того, как погиб Стиван. После этой единственной победы. Они все
знали, измученные мужчины, которые сражались и уцелели, женщины, старики и дети,
оставшиеся дома, что приход Брандина будет означать конец того мира, в котором они жили и
любили.
Они не ведали, насколько буквально это сбудется, что король-чародей из Играта сможет
сделать то, что он сделал. Это им предстояло узнать в последующие дни и месяцы, и это было
похоже на жестокую, тяжелую опухоль, разрастающуюся в душах уцелевших людей.
"Погибшим у Дейзы повезло" - так говорили все чаще, шепотом и с болью в год гибели
Тиганы те, кто выдержал это умирание.
Дианора и ее брат остались с матерью, чей разум лопнул, как тетива лука, когда пришли
известия о второй битве при Дейзе. Когда авангард игратян вошел в сам город, занимая улицы и
площади Тиганы, богатые дома и Дворец у Моря, тонко расписанный нежными красками, она,
казалось, потеряла последнюю связь с внешним миром и молча ушла бродить в пространство,
куда не мог последовать за ней никто из детей.
Иногда она улыбалась и кивала чему-то невидимому, сидя в то лето среди их
разгромленного двора, среди обломков расколотого мрамора, и сердце дочери ныло, как ноет
старая рана во время зимних дождей.
Дианора взяла на себя обязанности по дому, как могла, хотя трое слуг и учеников погибли
вместе с отцом. Двое других убежали вскоре после того, как пришли игратяне и началось
разрушение. Она даже не могла их винить. Только одна из женщин и младший из учеников
остались с ними.
Ее брат и этот ученик подождали, пока прекратится долгая полоса разрушений и пожаров,
потом нашли работу по расчистке мусора или ремонту стен, когда по приказу игратян началось
частичное восстановление. Жизнь начала возвращаться в нормальное русло. Или в русло,
похожее на нормальное, в городе, называемом теперь Нижний Корте, в провинции с тем же
названием. В мире, где никто, кроме них самих, не мог услышать само слово "Тигана". Вскоре
они перестали произносить его в общественных местах. Боль была слишком сильна: все внутри
сжималось при виде непонимающего выражения на лицах игратян или торговцев и банкиров из
Корте, которые быстро явились в город в поисках той прибыли, которую можно найти среди
мусора медленно отстраивающегося города. Это была боль, для которой невозможно найти
названия.
Дианора помнила с острой, режущей ясностью тот первый раз, когда назвала свой дом
Нижним Корте. Все могли вспомнить подобный момент, все уцелевшие: в душу каждого из них
воспоминание об этом моменте впилось, словно рыболовный крючок. Погибшим при Дейзе и в
первой и во второй битве очень повезло, так говорили в тот год.
Она с горечью наблюдала, как брат стал взрослым в те первые лето и осень, горевала о его
исчезнувшей улыбке, потерянном смехе. Его детство закончилось слишком быстро, но она не
знала, как те же жестокие уроки и лишения избороздили ее собственное лицо, худое и
непривлекательное. В конце лета ей исполнилось шестнадцать, а ему осенью пятнадцать. На его
именины она испекла пирог для ученика, старухи матери, брата и себя. Гостей не было:
сборища любого рода были в тот год запрещены. Мать улыбнулась, когда Дианора дала ей
кусок темного пирога, но Дианора знала, что эта улыбка не имеет никакого отношения ни к
одному из них.
Брат это тоже знал. Противоестественно серьезно он поцеловал мать в лоб, потом сестру и
ушел из дома на ночь глядя. Конечно, было запрещено покидать дом после наступления
темноты, но что-то все время толкало его бродить по улицам, мимо там и сям продолжающих
тлеть пожарищ почти на каждом углу. Похоже было, что он бросает вызов патрулям игратян,
подзадоривая их поймать его. Наказать его за то, что ему исполнилось всего четырнадцать лет
перед началом войны.
Однажды ночью двоих солдат зарезали. В ответ быстро соорудили двадцать колес смерти.
Шесть женщин и пятеро детей оказались среди тех, кого подняли на эти колеса умирать.
Дианора знала большинство из них; не так много народа осталось в городе, они все друг друга
знали. С тех пор по ночам ей приходилось прилагать усилия, чтобы защитить мозг от
постепенно замирающих детских воплей.
Больше солдат не убивали.
Брат продолжал гулять по ночам. Она обычно лежала без сна, пока не слышала, что он
вернулся. Он всегда нарочно производил какой-нибудь шум, чтобы она его услышала и смогла
уснуть. Каким-то образом он знал, что она не спит, хотя она никогда не говорила ни слова.
Он был бы красив, с темными волосами и глубоким взглядом карих глаз, если бы не был
так худ и если бы его глаза не были обведены темными кругами от горя и бессонных ночей. В
первую зиму еды было мало: большая часть урожая сгорела, остальное конфисковали, и
Дианора старалась изо всех сил накормить их пятерых. Но с выражением его глаз она ничего не
могла поделать. В тот год такой взгляд был у всех. Она его видела в зеркале.
Следующей весной игратяне открыли для себя новый вид спорта. Возможно, это было
неизбежно, как одна из злокачественных опухолей, выросших из глубоко посеянных семян
мести Брандина.
Дианора помнила, что стояла у окна наверху в тот день, когда это началось. Она смотрела,
как брат и ученик - который уже перестал быть учеником, разумеется, - шагают через
залитую ранним утренним солнцем площадь, направляясь к месту работы. Над головой плыли
белые облака, подгоняемые ветром. Небольшая компания солдат появилась с противоположной
стороны и окружила мальчиков. Ее окно было открыто, чтобы проветрить комнату и впустить
свежий бриз, и она все слышала.
- Помогите нам! - проблеял один из солдат с кривой усмешкой, которую она могла
разглядеть из окна. - Мы заблудились, - простонал он, а остальные быстро окружили
мальчиков. Товарищи встретили его слова насмешливым хохотом. Один из них толкнул
другого локтем.
- Где мы находимся? - умоляющим тоном спросил солдат.
Осторожно опустив глаза, ее брат назвал площадь и ведущие от нее улицы.
- Что толку! - пожаловался солдат. - На что мне названия улиц? Я даже не знаю, как
называется этот проклятый городишко, в который я попал! - раздался смех, и Дианора
вздрогнула, услышав его.
- Нижний Корте, - быстро пробормотал ученик, так как брат молчал. Но они заметили
это молчание.
- Какой город? Ты мне скажи, - более резко произнес солдат и толкнул брата в плечо.
- Я вам только что сказал, Нижний Корте, - громко вмешался ученик. Один из солдат
ударил его в висок. Мальчик пошатнулся и чуть не упал, но не поднял руку к голове.
Сердце Дианоры громко стучало от страха, она увидела, как брат поднял глаза. Его
темные волосы блестели в лучах утреннего солнца. Она подумала, что он собирается ударить
солдата, который нанес этот удар. Подумала, что он сейчас погибнет. Дианора стояла у окна,
вцепившись руками в подоконник. На площади внизу воцарилось страшное молчание. Солнце
светило очень ярко.
- Нижний Корте, - произнес ее брат, словно давясь словами.
С хриплым хохотом солдаты их отпустили.
В то утро отпустили.
Двое мальчишек стали излюбленными жертвами этой компании, которая патрулировала
район между Дворцом у Моря и центром города, где стояло три храма. Ни один из храмов
Триады не был разрушен, только статуи, стоящие внутри и снаружи. Две из них изваял ее отец.
Молодая, соблазнительно грациозная Мориан и огромная, первобытная фигура Эанны,
протянувшей вперед руки, чтобы сотворить звезды.
Мальчики начали выходить из дома все раньше, ходили окольными путями, пытаясь
избежать встречи с солдатами. Но чаще всего солдаты их находили. К тому времени игратянам
стало скучно, и сами попытки мальчиков ускользнуть от них уже служили развлечением.
Дианора обычно становилась у того самого окна наверху, когда они уходили через
площадь, словно, наблюдая за происходящим, она участвовала в нем и могла разделить их боль
на троих и таким образом облегчить их участь. Солдаты почти всегда настигали их, когда они
подходили к площади. Она наблюдала и в тот день, когда их игра приняла скверный оборот.
На этот раз была середина дня. Всего полдня работы, из-за праздника Триады, который
завершал весенние дни Поста. Игратяне, как и барбадиоры на востоке, тщательно избегали
вмешиваться в дела Триады и ее жрецов. После обеда мальчики вышли из дома на работу.
Солдаты окружили их на середине площади. Казалось, им никогда не надоедало это
развлечение. Но в тот день, едва их лидер успел начать знакомые причитания насчет того, что
он заблудился, на площади появилась компания из четырех купцов, поднявшихся в гору из
гавани, и одного из солдат посетило вдохновение, рожденное чистой злобой.
- Стой! - хрипло рявкнул он. Купцы резко остановились. В Нижнем Корте подчинялись
приказам игратян, в какой бы форме они ни отдавались.
- Подойдите сюда, - прибавил солдат. Его товарищи посторонились, и купцы оказались
напротив мальчиков. Дианору охватило в тот момент дурное предчувствие, словно холодный
палец прошелся по спине.
Четверо торговцев доложили, что они из Азоли. Это было видно по их одежде.
- Хорошо, - сказал солдат. - Я знаю, какие вы там все жадные. Теперь слушайте меня.
Эти отродья сейчас назовут вам свой город и свою провинцию. Если вы сможете повторить мне
то, что они скажут, даю слово и клянусь именем Брандина, короля Играта, я дам первому же,
кто сумеет это сделать, двадцать золотых игратов.
Это было целое состояние. Даже со своего места, высоко над площадью и спрятавшись за
окном, Дианора видела реакцию торговцев из Азоли. Это было до того, как она закрыла глаза.
Она знала, что сейчас произойдет и как это будет больно. Ей так сильно захотелось, чтобы ее
отец сейчас оказался жив, что она чуть не заплакала. Но там внизу стоял ее брат, среди солдат,
которые их ненавидели. Она заставила себя проглотить слезы и открыть глаза. И стала
смотреть.
- Ты, - обратился солдат к ученику - они всегда начинали с него, - твоя провинция
когда-то называлась иначе. Скажи им, как.
Она увидела, как мальчик - его звали Наддо - побледнел от страха, или гнева, или от
того и другого. Четверо купцов, не замечая этого, наклонились вперед, выжидательно глядя на
него. Дианора увидела, как Наддо бросил на ее брата взгляд, словно искал совета или просил
прощения.
Солдат перехватил этот взгляд.
- Прекрати! - рявкнул он. Потом вытащил меч. - Если хочешь жить, назови имя.
Наддо очень ясно произнес:
- Тигана.
И, разумеется, никто из купцов не мог повторить это слово. Ни за двадцать золотых
игратов, ни за сумму, в двадцать раз большую. Дианора различала в их глазах разочарование,
обманутую жадность и страх, который всегда возникал, при столкновении с магией.
Солдаты смеялись и подталкивали друг друга. Смех у одного из них напоминал
пронзительный клекот, как у петуха. Они повернулись к ее брату.
- Нет, - решительно сказал он раньше, чем они успели заговорить. - Вы уже
повеселились. Они не могут услышать это имя. Мы все это знаем - что вам еще надо
доказывать?
Ему было пятнадцать лет, он был слишком худым, а его темно-каштановые волосы
слишком длинными, они падали на глаза. Она стригла его больше месяца назад и всю неделю
собиралась снова это сделать. Одной рукой Дианора так сильно вцепилась в подоконник, что
вся кровь ушла из пальцев, и они стали белыми как лед. Она готова была дать отрезать себе
руку, если бы это могло изменить происходящее. Дианора заметила другие лица в других окнах
по улице и на противоположной стороне площади. Некоторые прохожие остановились при виде
большой группы людей, почувствовав внезапно растущее напряжение.
Это было плохо, потому что в присутствии зрителей солдаты теперь вынуждены были
недвусмысленно утвердить свой авторитет. То, что было игрой, когда совершалось без
свидетелей, теперь превратилось в нечто другое. Дианоре хотелось, чтобы отец вернулся от
Дейзы, хотелось, чтобы принц Валентин вернулся живой, чтобы мать вернулась из тех краев,
где она сейчас странствовала.
Она смотрела. Чтобы разделить это. Чтобы стать свидетелем и запомнить, уже тогда зная,
что такие вещи будут иметь значение, если вообще что-то будет иметь значение в последующие
дни и годы.
Солдат с обнаженным мечом очень осторожно уперся его кончиком в грудь брата. Лезвие
отражало солнечный свет. Это был рабочий клинок, меч солдата. Люди, собравшиеся вокруг,
слегка зашумели.
Брат произнес, почти с отчаянием:
- Они не могут запомнить это имя. Вы знаете, что не могут. Вы нас уничтожили. Разве
необходимо продолжать причинять боль? Разве это необходимо?
"Ему ведь всего пятнадцать лет, - молилась про себя Дианора, мертвой хваткой
вцепившись в подоконник оцепеневшими пальцами. - Он был слишком молод, чтобы
сражаться. Ему не позволили. Простите ему это. Пожалуйста".
Четверо торговцев из Азоли, как один, быстро отступили в сторону. Один из солдат -
тот, кто смеялся, как петух, - смущенно переступил с ноги на ногу, словно сожалея, что дело
зашло так далеко. Но вокруг уже собралась толпа. Мальчишке дали шанс. Теперь же выбора не
оставалось.
Меч осторожно двинулся вперед, потом назад. Сквозь прорванную голубую тунику
показалась струйка крови, ярко блеснувшая под весенним солнцем, словно потянулась за
острием меча, потом потекла вниз, пачкая голубой цвет.
- Имя, - тихо повторил солдат. Теперь в его тоне не было легкомыслия. Он был
профессионалом и готовился убить, поняла Дианора.
Она была свидетельницей, памятью. Она увидела, как ее младший брат расставил ноги,
словно хотел утвердиться на почве площади. Кулаки его опущенных рук сжались. Голова
запрокинулась, лицо поднялось к небу.
А потом она услышала его крик.
Он сделал то, что от него требовали, подчинился приказу, но не мрачно, или почтительно,
или со стыдом. Упираясь ступнями в землю отцов, стоя перед домом своей семьи, он посмотрел
на солнце, и из самой глубины его души вырвалось имя.
- Тигана! - закричал он, чтобы все слышали. Все, кто находился на площади. И еще раз,
еще громче: - Тигана! - А потом в третий, последний раз, на самой верхней ноте голоса, с
гордостью, с любовью, с вечным, неугасимым вызовом в сердце. - ТИГАНА!
Этот крик прозвенел над площадью, вдоль улиц, донесся до окон, из которых смотрели
люди, пролетел над крышами домов, уходящими на запад, к морю, или на восток, к храмам, и
намного дальше - звук, имя, скорбь, брошенные в ясность весеннего дня. И хотя четверо
купцов не могли удержать в памяти это имя, хотя солдаты не могли его запомнить, но женщины
у окон, и стоящие рядом дети, и мужчины, застывшие на улице и на площади, ясно его
расслышали, и впустили в себя, и они-то смогли услышать и запомнить гордость, звучавшую в
этом уносящемся крике.
И, оглянувшись вокруг, солдаты ясно это увидели и поняли. Это было написано на лицах
стоящих вокруг них людей. Он сделал только то, что они сами ему приказали, но игра
вывернулась наизнанку, она пошла не туда, куда надо, что они смутно поняли.
Конечно, они их избили.
Кулаками, ногами, повернутыми плашмя клинками мечей, чтобы уберечь лезвие. Наддо
тоже - за то, что он присутствовал и, таким образом, был участником. Но толпа не рассеялась,
что обычно происходило, когда кого-то избивали. Они смотрели в молчании, неестественном
для такого количества людей. Единственным звуком были удары, так как ни один из мальчиков
не закричал, а солдаты молчали.
Когда все было конч
...Закладка в соц.сетях
