Жанр: Фантастика
Свадьба палочек
... произошло после того, как я поднялась на сцену, было появление
собаки. Когда зрительный зал готов был уже взорваться от напряжения и злости, пес подпрыгнул в
воздух и сделал великолепное обратное сальто. Приземлившись, он обратился к залу глубоким,
великолепно поставленным мужским голосом:
- Спокойно! Что за манеры? Что это с вами такое?
Шумда без всякого выражения взглянул на собаку, потом на меня. При этом он едва заметно мне
подмигнул. Потом повернулся к аудитории - с таким же каменным лицом - и засунул руки в
карманы.
Когда пес заговорил, из публики послышались выкрики удивления и смех.
Пес тем временем удобно уселся на сцене. И заговорил тем же приятным, мужественным голосом,
совсем не как у чревовещателя:
- Поскольку вы, похоже, недовольны Шумдой, перед вами выступлю я. Хозяин, можно?
Шумда отвесил глубокий поклон сперва зрителям, потом собаке. Та наклонила голову, отвечая на
приветствие. После этого человек в черном повернулся и ушел со сцены.
После его ухода, когда чревовещателя и пса разделили никак не меньше пятидесяти футов, тот
снова заговорил:
- А теперь позвольте вам продемонстрировать мой следующий номер. Я попрошу юную леди...
Шум в зале. Как пес может разговаривать, когда чревовещателя нет на сцене?
Животное терпеливо выждало, пока волнение в зале улеглось.
- Я попросил бы юную леди подойти к краю сцены и развести руки в стороны.
Я сделала, как он просил. Остановилась футах в четырех от края сцены и медленно подняла руки.
Пес оказался теперь позади меня, и я его не видела, когда он снова заговорил. Я видела внизу море
внимательных лиц и знала, что все они смотрят на меня, на меня, на меня. Я никогда еще не была так
счастлива.
- Какая ваша любимая птица?
- Пингвин! - крикнула я.
Зрители взревели от восторга и зааплодировали. Их смех умолк, только когда голос пса зазвучал
вновь.
- Внушительная птица, что и говорить, и с характером. Но нам сейчас нужен летун-чемпион.
Чтобы крылья, как у ангела, чтобы могла пересечь континент без посадки.
Облизнув губы, я подумала: "Утка?"
Еще один взрыв смеха.
- Утка - блестящий выбор. Итак, моя дорогая, закройте глазки и представьте, что вы летите.
Светает. Небо цвета персиков и слив. Представьте, как вы взлетаете с земли, чтобы присоединиться к
вашим острохвостым сородичам, которые торопятся на зимовку в южные страны.
Я зажмурилась и, прежде чем успела понять, что происходит, почувствовала пустоту под ногами.
Я открыла глаза и увидела, что под ногами у меня и в самом деле нет ничего: я поднялась над сценой
сперва на фут, потом на два, пять, десять и продолжала подъем. Я была ребенком и летала по воздуху.
Поднявшись чуть ли не под самый потолок, я стала планировать над зрителями. Я видела, как они
задирали головы и с изумлением смотрели на меня. У одних были разинуты рты, другие прикрывали
рты руками, третьи хватали себя за щеки, кто-то показывал на меня пальцем, дети подпрыгивали в
своих креслах, у какой-то женщины свалилась с головы шляпа... И все это из-за меня.
Где мои родители? Я не могла разглядеть их лиц в людском море подо мной.
Я продолжала полет и наконец оказалась в центре зрительного зала. А там стала подниматься еще
выше. Как это делают птицы? Какие все-таки люди тяжелые! Я легко поднялась еще. Руки у меня были
вытянуты вперед, но не сильно - как при игре на пианино. Я пошевелила пальцами.
Мое тело неподвижно зависло в воздухе в центре зрительного зала театра на высоте семидесяти
футов над толпой. Никакой страховки, никакого обмана, ничего, кроме настоящего волшебства в виде
говорящего пса.
Время остановилось, и в театре воцарилась мертвая тишина.
- Что ты делаешь? Ты с ума сошел! - Внизу Шумда вышел на сцену, взглянул на меня, потом на
съежившегося пса.
- Но, хозяин...
- Сколько раз тебе повторять? Собаки не должны этим заниматься! Ты просто не понимаешь, что
делаешь!
В зале послышались осторожные смешки.
- Опусти ее вниз! Немедленно!
Но мне не хотелось вниз. Мне хотелось остаться невесомой навсегда, чтобы люди внизу смотрели
на меня и мечтали стать мной. Смотрели бы вечно, с восторженным вниманием, на меня - ангела, фею,
- которая может летать.
- Опусти ее!
Я полетела вниз.
Падая, я видела только лица. Ужас, удивление, недоумение застыли на лицах зрителей, когда они
вдруг увидели, что я падаю прямо на них. Лица увеличивались в размерах. С какой скоростью падает
ребенок? Сколько времени проходит до удара оземь? Все, что я помнила, - быстрота и
медлительность. И прежде чем я успела испугаться, прежде чем успела подумать о том, чтобы
закричать, я ударилась об пол.
И умерла.
Роспись неба
- Дорогая, как ты?
Слова медленно просачивались в мое сознание, словно густой, вязкий соус. Коричневая подливка.
Я с трудом разлепила веки и недоуменно уставилась на первое, что выхватил взгляд. Это было
ужасно. Фрагментарные и дисгармонирующие цвета представляли собой скверную, кричащебезвкусную,
непостижимую мешанину, которая не заслуживала иного названия, кроме одного - хаос.
Обернись они медными духовыми инструментами, и визги и стоны заставили бы меня заткнуть уши и
спасаться бегством.
Но когда в голове у меня прояснилось, я с тоскливым чувством вспомнила, что передо мной -
творение моих собственных рук. Моя картина. Я билась над ней несколько месяцев, но лучше она от
этого не становилась. Ничуть.
Возможно, именно поэтому у меня участились провалы в памяти. С каждым днем я все больше
времени проводила под потолком, лежа на спине и создавая фреску для церкви. Я убедила Тиндалла
купить эту церковь. А фреска, когда я ее закончу, должна была убедить других, что я - настоящий
художник. А не просто любовница всех и каждого. Не просто пара классных сисек, которым
знаменитости позволяют околачиваться поблизости, потому что я всегда готова. "Дырка живописца" -
так в глаза называл меня де Кунинг. Но когда я это закончу, они узнают. Узнают, что я куда
талантливее, чем любой из них мог себе вообразить. Моя фреска им это докажет.
Вначале идея казалась замечательной. И единственная причина для продолжения встреч с
Лайонелом Тиндаллом. Пусть он меня трахает всласть. Пусть сходит по мне с ума, пусть я стану его
наркотиком. А когда он проглотит крючок, я им попользуюсь. Я воспользуюсь его деньгами и связями,
чтобы добиться единственной своей цели - признания таких, как де Кунинг и Элеонора Уорд, Ли
Краснер и Поллок. Да, даже этого ублюдка Поллока.
Одно из немногих интересных высказываний Тиндалла относилось именно к ним, к великим:
"Вокруг них не остается свободного пространства". Он был прав. Я мечтала привести их сюда, чтобы
они увидели, чего я достигла. Какое замечательное небо я намалевала на потолке церкви Лайонела
Тиндалла. Церкви, на покупку которой для меня его подвигли бездонные похоть и карманы.
В этюднике я записала слова Матисса, ставшие моим главным жизненным правилом: "Я
стремлюсь к тому, что чувствую: к своего рода восторгу. И после этого обретаю покой". Начав работу в
церкви, я делала все, чтобы следовать своему чутью, "стремилась к тому", что чувствовала. Но, как это
ни печально, я чувствовала совсем не то, что изображала кистью. Более того, я просто не представляла,
как мне приблизиться к тому, что я чувствую. Вокруг них нет свободного пространства? Зато вокруг
того, что я создала, как, впрочем, и в самих моих работах, не было ничего, кроме пустого пространства.
Что может быть хуже, чем, следуя по жизни, тщетно стремиться к реализации своей страсти или
же, зная, что тебе нужно, так и не суметь получить его, несмотря на все отчаянные попытки? Вот уже
пятнадцать лет как я решила стать художницей и все сделала, чтобы этого добиться. Но у меня так
ничего и не вышло, а самое ужасное, что мне начинало казаться - и никогда не выйдет.
- Дорогая? Как ты?
Меня передернуло от лицемерного участия в голосе Тиндалла, донесшемся снизу. Его совершенно
не волновало, как я себя чувствовала, - ему было нужно, чтобы я спустилась и мы, выйдя из церкви,
занялись бы любовью в его машине, или под деревом, или в воде, или где угодно. В этом состояло наше
молчаливое соглашение. Он купил заброшенную церковь поблизости от Ист-Хэмптона и дал мне все,
что было нужно, чтобы ее расписать. А я взамен должна была по первому зову спускаться и ублажать
его.
Но вот у меня начались эти провалы в памяти. Один-два раза в месяц я, будто под воздействием
какого-то злого заклинания, просто на некоторое время выпадала из реальности и возвращалась в нее,
не помня ничего.
- Спускайся, пора и поесть. Ты там с семи утра.
Я смотрела в потолок и думала о его руках, его дыхании на моей шее, слабом мускусном запахе,
исходившем от его кожи, когда он возбуждался.
Я повернулась на бок, чтобы на него посмотреть. И тут подо мной что-то громко и резко
затрещало. Я испугалась и попыталась перевернуться совсем. Но тут снова раздался треск, высокий
пронзительный визг перегибающихся металлических лесов, и вся конструкция рухнула.
Я упала.
Последнее, что я увидела, прежде чем один из стержней переломился и пронзил мне горло, было
одно из лиц, которые я нарисовала на потолке.
Крик. Крик повсюду, и не только человеческий. Визжали металлические конструкции, они,
ударяясь друг о друга, звенели и скрежетали несколько секунд, потом все стихло. На этот раз ничего не
разрушалось и не переламывалось, только встречалось. Встречалось на оглушительное мгновение в
коротком обжигающем прикосновении и исчезало. Мы летели. Вагончик взмыл в воздух. Когда тьма
туннеля сменилась ярким солнечным светом, я снова открыла глаза. Мы вертелись, поднимались,
переворачивались. Еще один источник воплей - дети, сидевшие в одном вагончике с нами. Мы все
поднимались и поднимались, потом почти остановились и рухнули вниз - по рельсам "русских горок",
сплетавшимся в невообразимо сложную сеть.
Я взглянула на Джеймса. Волосы его сбились под напором ветра. Он смотрел прямо перед собой,
на лице безумная адреналиновая улыбка. Мы неслись со страшной скоростью, а я не сводила с него
глаз, стараясь отыскать в его лице то, что чувствовала весь день, но поняла лишь теперь. Когда он
повернул голову в мою сторону и посмотрел на меня, я поняла: больше я его не люблю.
Это был мой восемнадцатый день рождения. Джеймс пригласил меня в парк аттракционов -
отпраздновать это событие. День был великолепный. Через две недели нам предстояло отправиться в
университеты - каждый в свой, - и мы еще никогда не были ближе. Что бы мы там ни говорили о
письмах и звонках и о рождественских каникулах, которые не за горами... я его больше не любила.
Когда наш вагончик сделал поворот и стал замедлять ход, приближаясь к концу аттракциона, уже
видимому впереди, из моей груди вырвалось рыдание - такое странное и отчаянное, что оно
прозвучало, словно лай.
- Знаешь, за что я тебя люблю?
Мы сидели на скамейке, ели сахарную вату и смотрели на прохожих. Я сделала вид, что очень
занята - слизываю с пальцев клочья сладкой розовой массы. Мне совсем не хотелось знать, за что
Джеймс любит меня, - ни теперь, ни когда-либо.
- В твоих объятиях я себя чувствую знаменитостью.
- Что?
- Не знаю, как объяснить. Я чувствую себя знаменитым, когда ты меня обнимаешь. Когда ты
прижимаешься ко мне. Как будто я многого достиг. Как будто я важная персона.
- Как мило с твоей стороны, Джеймс - Я не могла поднять на него глаз. Но он вынул палочку с
комком сахарной ваты из моей руки и повернул к себе мое лицо.
- Это правда. Ты не представляешь, как я буду скучать по тебе в следующем году.
- Я тоже.
Он кивнул, полагая, что мысли у нас одинаковые, печальные, и я от этого почувствовала себя еще
хуже. Я ощутила, как спазм сдавил мне горло, и почувствовала, что вот-вот расплачусь. Поэтому я
зажмурилась крепко-крепко.
И вдруг тишина. После грохота в парке аттракционов она казалась всеобъемлющей. Когда я
подняла глаза, тридцатилетний Джеймс сидел в эркерном окне напротив кровати в спальне дома в
Крейнс-Вью и смотрел на меня. Все куклы исчезли. Это снова была спальня, которую я так недолго
делила с Хью Оукли.
- С возвращением. И что ты вынесла из своего путешествия?
- Все эти женщины были мной. Маленькая девочка, летавшая по воздуху, художница, я с тобой в
парке аттракционов... Все жили разными жизнями, но... это была одна и та же личность. И все они
думали только о себе. Абсолютные эгоистки. А что, были и другие? Я прожила и другие жизни,
Джеймс?
- Сотни. Они показали бы тебе больше, но у тебя хорошая голова, и ты все поняла по трем
последним.
- И все люди в них связаны между собой. - Я соединила кончики пальцев. - Шумда был
возлюбленным Франсес. Маленькая девочка пошла на его шоу. А женщина, расписывавшая фреску, это
Лолли Эдкок, правда?
Джеймс кивнул и саркастически сказал:
- Которая трагически погибла ровно перед тем, как мир признал ее талант. Она умерла в
шестьдесят втором. Миранда Романак родилась в шестьдесят втором. Девочка погибла в двадцать
четвертом. Лолли Эдкок родилась в тот же год.
- Ты участвовал в скандале с поддельными картинами Эдкок. А у Франсес была ее подлинная
картина.
Он ткнул в меня пальцем:
- И у Хью, но он об этом не знал. Те четыре портрета одной и той же молодой женщины. Лолли
их написала, еще когда училась в Союзе молодых художников.
- Это портреты той девочки, что разбилась в театре, да? Какой она стала бы лет в двадцать,
останься жива. Лолли казалось, что это ее фантазии. Поэтому у меня такое странное отношение к этим
портретам. Словно я знала эту женщину, хотя никогда прежде и не видела ее.
Джеймс вздрогнул и резко втянул воздух.
- Откуда ты это знаешь?
- Откуда? Бога ради, Джеймс, ты разве не знаешь, через что я сейчас прошла? Ты разве не
знаешь, о чем идет речь? Не морочь мне голову. Я думала, ты здесь, чтобы мне помочь.
- Нет, это ты здесь, чтобы помочь мне, Миранда. Ты здесь, чтобы меня освободить, к херам
собачьим! Я здесь не ради тебя - ради себя. Освободи же ты меня, бога ради! Я сделал все, что мог.
Поделился с тобой тем, что знаю.
Ты сама все поняла об этих портретах, о том, кто на них изображен. А я этого не знал. Разве ты не
видишь? Я выдохся. Я все тебе отдал, что у меня было. Так что отпусти меня теперь. Освободи меня!
- Почему все это происходит со мной сейчас? Почему вдруг именно сейчас?
Он покачал головой.
- Не знаю.
- Где теперь Хью?
- Не знаю.
- Кто я?
Вскочив на ноги, он в ярости бросился ко мне.
- Я не знаю! Я здесь, потому что должен был рассказать тебе то, что мне известно. Что ты
прошла цепь реинкарнаций. Во всех прожитых тобою жизнях все взаимосвязано. Все. И в каждой из
них, кем бы ты ни была, ты думала только о себе. Девочка в театре была капризным, эгоистичным
ребенком. Лолли Эдкок пользовалась людьми, как туалетной бумагой. Ты... Смотри, что ты со мной
сделала, даже когда поняла, что больше меня не любишь. А Дуг Ауэрбах? А тот парень с видеокамерой,
который пришел в твой магазин и ударил тебя? Ты разрушила семью Хью, потому что была эгоисткой и
хотела его заполучить... Всегда ты ставишь себя на первое место, а на остальных тебе плевать.
- Почему они послали тебя ко мне? Кто они такие?
- Миранда! С вами там все в порядке? - Мы обернулись, услыхав сквозь дверь голос Маккейба.
Джеймс кивнул в сторону двери.
- Твой друг ждет.
- Кто они, Джеймс? Хоть это мне скажи.
Он задрал подбородок вверх и склонил голову набок, как ничего не понимающая собака.
- Миранда, откройте!
- Все нормально, Фрэнни! Сейчас иду.
Голос Джеймса зазвенел. В нем слышалась мольба.
- Пожалуйста, дай мне уйти!
Не глядя, я разжала левую ладонь. На ней лежала серебристо-белая палочка с надписью
коричневыми каллиграфическими буквами: "Джеймс Стилман".
Она начала дымиться. Ее охватило пламя. Хотя она ярко горела на моей ладони, я не чувствовала
ни боли, ни жара. В этом было что-то завораживающее. Я глаз от нее не могла отвести. Пламя
заколебалось, стало ярче, поднялось вверх, расползлось по моей руке. Я ничего не чувствовала.
Кто-то произнес мое имя, но я едва слышала этот голос. Джеймс? Маккейб? Я оглянулась. В
спальне кроме меня никого не было - Джеймс исчез.
Боль застала меня врасплох. Острая, мучительная. Я вскрикнула и замахала рукой, но пламя от
этого только ярче вспыхнуло. Кожа на руке стала красной, потом оранжевой, она плавилась, блестела,
словно смазанная маслом.
Но в следующее мгновение откуда-то изнутри меня, изнутри кого-то, кем я была, сама о том не
подозревая, пришло знание, как это остановить. Смахни огонь, как сигаретный пепел. Правой рукой я
стряхнула его, и пламя, пожиравшее мою руку, соскользнуло вниз и упало на пол, словно желе.
Дверь позади меня с шумом распахнулась, Маккейб ворвался в спальню, схватил меня за воротник
и потащил прочь. Я даже шевельнуться не могла. Рука у меня больше не болела. Мне хотелось
посмотреть, как пламя пробежит по полу, охватит ковер и взберется на кровать по широкому
покрывалу.
- Быстрей! Быстрей! - Маккейб встряхнул меня, я споткнулась, и мы оба едва не упали.
Спальня была полна огня и дыма, горела кровать, и высокие языки пламени уже закоптили потолок.
Пока Фрэнни тащил меня из спальни, я поняла, что сейчас со мной произошло, но никак не могла
четко это сформулировать. Когда Джеймс взмолился, чтобы я его освободила, и у меня на ладони
неожиданно очутилась палочка, я была другим человеком. Тем, кто извлек из ниоткуда и эту палочку, и
огонь. Тем, кто прожил все эти жизни и понимал - для чего. Тем, кто слышал невероятные звуки в
доме Франсес Хэтч. Тем, кого я вскоре узнаю даже слишком хорошо и кого буду страшиться.
Ей было известно, как освободить Джеймса Стилмана и исцелить обгоревшую руку. Но в тот миг,
когда я услыхала собственное имя и подняла глаза, я снова стала Мирандой Романак, а она была всего
лишь смертной.
Когда мы очутились в коридоре, Маккейб захлопнул за нами дверь спальни и с тревогой
огляделся.
- Попытаемся тушить или рванем отсюда к чертовой матери?
- Нам не выбраться отсюда, Фрэнни. Этот дом нас не отпустит. Здесь призраки. На этот раз -
мои. Я привела их за собой, когда сюда вошла.
Он помолчал. В двух футах от нас потрескивал огонь.
- Такая же штука приключилась и с Франсес, когда я был мальчишкой.
- То же самое?
- Не совсем, но то же самое, уж можете мне поверить. Вы правы, сейчас нам отсюда не
выбраться. Вы должны сообразить, как это устроить.
- А что сделала Франсес?
- Пошла на чердак. Что-то там сделала. Никогда не знал, что именно.
Я подняла глаза к потолку.
- Там и в помине нет никакого чердака. Маккейб задрал голову.
- Как это нет, когда я на нем бывал сотни раз!
- Он исчез. Чердака больше нет. Дом меняется.
Маккейб открыл было рот, но тут из-за двери спальни раздался приглушенный взрыв.
- Что будем делать, Миранда? Сматываться надо куда-то к херам отсюда!
- Подвал. Это в подвале.
- Что "это"?
- Не знаю, Фрэнни. Сказала бы, если б знала. Но это точно в подвале. - Я бросила взгляд на
свою руку. Ту, что минуту назад была объята пламенем. Ни малейшего следа ожога.
- Погодите минуту. Секундочку.
Маккейб пробежал по коридору и свернул за угол. Запах гари усиливался. Дым просачивался в
щель под дверью спальни и, клубясь, рассеивался в коридоре.
Я бывала в подвале всего несколько раз. Он состоял из двух больших помещений. Хью обещал,
когда будут деньги, устроить там что-нибудь интересное. Хью. Хью. Хью... В подвальные комнаты
было проведено электричество, и у верхней ступени лестницы горела лампа. Я мысленно представила
себе все это, стараясь угадать, что там может быть такого важного.
Фрэнни бегом вернулся назад. Вид у него был растерянный.
- Вы правы, там больше ничего нет. Была дверь в потолке и петля. Потянешь за нее, дверь
открывается, и опускается складная лестница. Все исчезло. Никакого, в жопу, чердака и в помине!
- Забудьте о нем. Идемте.
- Дом вот-вот весь займется, а вам приспичило в этот чертов подвал!
Я шла впереди. Вниз по центральной лестнице, и не доходя кухни налево - белая дверь в подвал.
Маккейб потянулся к ручке. Я его остановила.
- Дайте я.
Запах сырости, влажной земли и камня. Здесь воздух всегда застоялый, никакой сквозняк сюда не
проникает.
Я повернула выключатель, но толку от этого было мало: шестидесятиваттная лампочка освещала
только верхнюю часть лестницы, а дальше царил мрак. Я ухватилась за расшатанные перила и стала
спускаться.
- Господи, хоть бы кто догадался вызвать пожарных. Нелегкий у них выдался денек!
- Помолчите, Фрэнни.
Теперь раздавался только негромкий звук наших шагов по деревянным ступеням. Пол подвала
был неровным - слежавшаяся, утоптанная земля. От нижней ступени до входа в первое помещение
было футов десять. Дверь оказалась полуприкрыта, но свет изнутри лежал слабым лучиком на полу. Я
подошла и толчком открыла дверь.
Несколько дней назад я помогала Хью переносить сюда какие-то вещи. Комната была почти пуста,
если не считать пары сломанных садовых кресел и мишени для стрельбы из лука с одной уцелевшей
опорой. Мы свалили у заплесневелых стен свои пустые коробки и чемоданы и так ничего и не решили
- стоит ли пытаться навести здесь хоть какое-то подобие порядка. Помещение после долгих лет
запустения превратилось в типичный заплесневелый подвал, куда сносят ненужные вещи и навсегда о
них забывают.
Но комната, в которую я сейчас вошла, была светлой, преображенной. Прежде убогие стены
теперь покрашены в веселенький розовато-оранжевый цвет и покрыты изображениями диснеевских
героев, гигантских бультерьеров Джорджа Бута, Тинтина и Милу, персонажей "Волшебника страны
Оз". На безупречном паркетном полу восседали мягкие игрушки, среди которых я узнала персонажей из
мультфильмов: Олив Ойл, Минни Маус, Дейзи Дак.
В центре комнаты стояла самая необычная колыбель, какую я когда-либо видела. Вещица из
темноватого красного дерева, бог знает какая старинная, может, и средневековая. Это впечатление
возникало, главным образом, благодаря резьбе, покрывавшей каждый дюйм поверхности. Ангелы и
звери, облака и солнце, планеты, звезды, Млечный Путь, простые немецкие слова, вырезанные с
любовным тщанием: Liebe, Kind, Gott, Himmel, unsterblich... Любовь, дитя, Бог, бессмертный. Сколько
времени потребовалось на это художнику? Труд целой жизни, он говорил о любви столько, сколько
могла сказать человеческая рука. Это и была любовь, воплощенная в резьбе по дереву.
Потрясенная до глубины души, не в силах думать ни о чем другом, я подошла к этой
необыкновенной вещи.
- Миранда, осторожно!
Его голос донесся до меня в тот самый миг, когда я увидела, что лежит в колыбели.
- Боже мой!
В колыбели лежал ребенок, живущий в моем теле, ребенок Хью. Я ее узнала сразу же.
Прикоснулась к своему животу и неудержимо затряслась всем телом. Это было совершенно
невозможно, но я знала наверняка, что вижу перед собой наше дитя, нашу дочь. У меня даже
подбородок трясся, но я сумела негромко произнести:
- Здравствуй, девочка.
Она лежала на спине, в пижамке того же веселенького цвета, что и стены. Играла своими
пальчиками, улыбалась, хмурилась, снова улыбалась - вся сосредоточенность. Она была похожа на
Хью. Она была похожа на меня. Она была самым прелестным ребенком на свете. Нашим ребенком.
Но на меня она не взглянула, даже когда я склонилась над ней. Мне удалось немного унять дрожь,
и я протянула к ней руку. Но я еще не успела прикоснуться к ней, как она начала исчезать. Никаких
других объяснений тут быть не могло. Чем ближе к ней, тем бледнее она становилась, прозрачнее.
Поняв это, я поспешила убрать руку. Она вернулась. Опять стала видна. Колыбель, простынки,
комната - все оставалось неизменным, но только не наш ребенок. Я не должна была к ней прикасаться.
Это не разрешалось.
Я сказала себе вслух:
- Но мне необходимо до нее дотронуться. Я хочу приласкать моего ребенка!
- Не смейте! - Я посмотрела на Маккейба. Его лицо было перекошено от злости. - Разве вам не
ясно? Ведь это ловушка, Миранда! Вам совсем не это нужно делать. Над нами дом горит, вы забыли?
Только это сейчас и имеет значение.
Я не могла с этим согласиться. Я снова протянула руку к своей дочери, но произошло то же самое.
Она стала исчезать. Она так на меня и не взглянула. Я отдернула руку.
- Она меня не видит. Почему?
- Потому что ее тут нет, черт возьми! Эта комната - трюк. И ребенок - трюк. Иллюзия.
Давайте-ка двигать отсюда! Давайте посмотрим другую комнату, а потом к чертям собачьим отсюда.
- Не могу. Я должна остаться.
- Это невозможно.
Он обошел вокруг меня, подхватил с пола колыбель и что было сил швырнул ее об стену. Она
отскочила, упала на пол и перевернулась. Кусок дерева откололся и отлетел почти к моим ногам.
Я в ужасе бросилась к колыбели, перевернула ее и заглянула внутрь. Она оказалась пуста.
Ошеломленная, я сунула внутрь руки, но там не было ни ребенка, ни постельки - ничего, только
гладкое дерево. Это привело меня в такое смятение, что я даже не думала про Маккейба, про то, что он
сделал. Ребенок исчез. Куда делся мой ребенок?
- Ну пошли же наконец! Они ждут.
Голос, раздавшийся позади меня, принадлежал явно не Маккейбу. Я оглянулась и увидела...
Шумду. Чудовищный Шумда, Необыкновенный Чревовещатель, любовник Франсес Хэтч, виновник
смерти девочки в театре, которая была мной. Маккейба нигде не было видно, и я знала почему.
- Так значит, это все время были вы? Пожар в спальне и куклы - это ваших рук дело? Все с
самого начала было обманом, а Маккейб и не думал сюда возвращаться, после того как высадил меня.
Он поклонился.
- Верно. Я хорошо подражаю чужим голосам. Но нам и правда пора идти.
- Где? Где моя дочь? Куда она делась?!
- А это уж вам решать. Пошли!
- Никуда я с вами не пойду.
- Вы должны. Вас ждет прозрение, Миранда! - Он произнес это надрывным голосом плохого
актера, эффектно покидающего сцену.
Я не сдвинулась с места. Широкая улыбка на его лице сменилась выражением разочарования.
- Ведь это был мой ребенок, правда?
- Да. Пошли, вы ее увидите в соседней комнате. Она там.
- Я вам не в
...Закладка в соц.сетях
