Жанр: Фантастика
Свадьба палочек
... мне в грудь.
- Нет! Если вы хотите остаться здесь, быть под защитой, дождитесь моего возвращения. Но со
мной вам нельзя! Подумайте о Франсес. Вы чем-то ее расстроили. Она и без того очень слаба, ей нельзя
так волноваться. - Она убрала ладонь, но развела руки в стороны, будто готовясь остановить меня,
если я попытаюсь пойти за ней. Она шагнула в кабину лифта и повернулась ко мне. Когда створки
дверей начали скользить навстречу друг другу, она сказала: - Не уходите. Останьтесь здесь, и вы
будете в безопасности.
Огонек над дверью указывал номер этажа, на котором находится кабина. Когда она остановилась
на этаже Франсес, я повернулась и подошла к дежурной. На сей раз она не читала и не делала вида, что
не замечает меня. Ее глаза внимательно поблескивали, как у мелкого животного, почуявшего
приближение более крупного.
- Что теперь?
- О чем вы?
Я хлопнула ладонью по столику. Звук был громким, женщина поморщилась.
- Не морочьте мне голову! Что теперь?
- Обычно врачам удается справиться с такими ситуациями. Доктор Забалино - специалист
высокого класса.
Она знает, как помочь вашему другу. Но вот помочь вам сложнее, потому что вы еще не сделали
выбора. Это хуже всего. Прийти к какому-то решению - ведь так много всяких "за" и "против".
Поэтому вам надо бы остаться у нас, пока вы не решитесь. Фиберглас - самое подходящее для вас
место. А вне его стен очень, очень опасно. Там случаются такие...
- Передайте доктору, что я ушла.
- Вам нельзя уходить!
- Я не хочу здесь оставаться. Мне нужно... В общем, скажите, что я ушла.
- Но...
И снова тишину холла нарушил звук моих шагов по каменному полу. Сквозь окно я увидела
Эрика Петерсона в такси. На лице его по-прежнему играли блики от экрана портативного телевизора. Я
толкнула тяжелую входную дверь. Воздух был прохладный, пахло сосной и камнем. У меня не было ни
малейшего желания возвращаться в "безопасность" этого здания.
- Эрик? Поехали домой. Он поднял голову.
- Вы закончили?
- Да. Не возражаете, если я сяду рядом с вами?
- Вот уж нисколько. Прыгайте.
Он перегнулся через пассажирское сиденье и открыл дверцу. Фары излучали светло-желтое
сияние. Я обошла машину спереди и села рядом с Эриком, но дверь не закрыла. Мне надо было немного
посидеть в покое, чтобы моя жизнь могла продолжиться.
- Ну и как дела, Миранда? Как ваш Друг?
- Болеет. Это ваша семья? - Рядом с приборным щитком в маленькой металлической рамке
были помещены три овальные фотографии - мальчик, девочка, женщина. На девочке был свитер
капитана команды болельщиков, и она вовсю улыбалась в камеру. Симпатичная женщина бесстрастно
смотрела прямо в объектив. Мальчик...
- Да, это моя жена Нина, дочь Нелли и Айзек.
- Он на вас похож.
- Айзек умер от менингита два года назад. Как-то вечером пожаловался, что плохо себя
чувствует, и лег пораньше. А утром его уже не стало.
Он жестом предложил мне закрыть дверцу. Я помедлила, чтобы еще раз в тусклом свете взглянуть
на Айзека. Эрик завел машину. В салоне запахло выхлопными газами.
- Я вам очень сочувствую. Какой он был?
- Интересно, что вы спрашиваете. Большинство как узнают, так только сочувствуют. А вопросы
задавать смущаются. Или им становится неловко. Какой он был, спрашиваете? Заводной. Неугомонный.
Вставал каждое утро в пять и весь день был как белка в колесе, пока вечером не зашвырнешь его в
кровать и не велишь закрыть глаза. Наверно, он был гиперактивным, а жена говорила, он слишком
любопытный, чтоб усидеть на месте. Нам его здорово недостает.
Я захлопнула дверь, и мы поехали прочь от Фибергласа. Скрежет гравия под колесами казался мне
оглушительным. Когда мы выехали на улицу, я бросила взгляд на свои руки, лежавшие на коленях, -
они были сжаты в кулаки. Я боялась, нас что-нибудь остановит или вернет, но это были мои эгоизм и
паранойя. Ничто нас не остановило; ничто нас не встретило, кроме мрака ночи, прорезаемого светом
фар.
- Как-то, когда Айзек был еще маленьким, то есть, понимаете, совсем малышом, я вошел в
ванную и увидел, что он стоит босой возле унитаза. Сиденье было поднято, и он держал одну ногу на
весу над бортиком. Я спросил, что это он еще надумал, потому что с таким ребенком, знаете ли, всегда
надо было держать ухо востро. Он ответил, что, мол, поклялся себе, что сможет окунуть ногу в унитаз, в
воду. По какой-то дурацкой причине он боялся сделать это. И вот он там стоял, заставляя себя сделать
то, что его страшило больше всего на свете.
- Почему он боялся? В туалете что - воду не спустили?
- Нет, ничего подобного. - Петерсон убрал руку с руля и сделал ею неопределенное движение в
воздухе. - Но знаете, как это бывает с малышами: у них совсем другие страхи, чем у взрослых.
Я наклонилась, чтобы получше разглядеть лицо на фотографии. Мальчик и правда был похож на
отца, но даже на снимке было видно, что в глазах у него горят искорки. Заводной, как сказал его отец.
Мы возвращались в Крейнс-Вью той же дорогой. Когда мы проезжали летний кинотеатр, я
забеспокоилась - не появится ли на гигантском экране какой-нибудь эпизод из моей жизни. Но экран
был темен. Эрик продолжал рассказывать о своем сыне. Я задавала вопросы, чтобы поддержать
разговор. Мне не хотелось думать о том, что делать дальше, поскольку я знала: от решения, которое я
приму, вернувшись домой, будет зависеть вся моя остальная жизнь.
- Не возражаете, если я закурю? - спросил Эрик.
- Нет. Боже, сигареты! Угостите меня!
Он вытащил пачку "Мальборо" из-под солнечного козырька и протянул ее мне.
- Кажется, там осталось как раз две штуки. Поглядите.
Я вытряхнула сигареты из пачки. Он включил прикуриватель на торпеде.
- То, от чего нам лучше бы воздержаться, а? Знаете, что я на это говорю? Сигареты - хо-оорошая
штука!
Прикуриватель выскочил из гнезда. Он протянул его мне. Я закурила впервые за много лет и
глубоко затянулась. Дым был горький, в горле у меня запершило, но ощущение наслаждения искупало
все. Мы молча курили, глядя в окно.
- Здесь неподалеку есть магазинчик. Не возражаете, если я остановлюсь купить сигарет и еще
кое-чего? Обещал жене сделать покупки, а если приду с пустыми руками, мало мне не покажется.
- Конечно, бога ради. Он вздохнул.
- Это одно из многих ужасных последствий смерти Айзека. Нина стала раздражаться и горевать
из-за мелочей. Прежде спокойная была, как летний полдень, а теперь какая ни на есть мелкая
неприятность выводит ее из себя. Я-то ее не виню. Знаю, каждый по-своему переживает горе. Что до
меня, я все время думаю о том, чего я с ним уже не смогу сделать. Не схожу с ним на "Нике", не увижу,
как он закончит школу. Когда я остаюсь в доме один, бывает, поднимаюсь в его комнату и сажусь на
кровать. И говорю с ним, представляете? Рассказываю, что у нас нового, как я без него скучаю.
Понимаю, что это глупо, но мне все кажется - он где-то рядом, в своей комнате. Нина все оттуда
убрала после его смерти, теперь это просто ничья комната, почти пустая, но я не могу отделаться от
мысли, что он там бывает хоть изредка и, может, слышит меня.
- Чего вам больше всего не хватает, Эрик? Из того, что он любил, делал, говорил? - Этот же
вопрос я снова и снова задавала себе после смерти Хью.
- Того, как он обнимался. Как он любил обниматься! Хватал вас и сжимал - ну как тиски. Не
так уж много людей тебя обнимают. - Он грустно улыбнулся. Казалось, вся его жизнь теперь
воплотилась в этой улыбке. - И тех, кто нас по-настоящему любит, тоже совсем мало на земле.
Я почувствовала, как у меня перехватило горло, и отвела глаза.
- Простите, Миранда. Я болтаю невесть что. Вот он, магазин. Я только на минутку.
Машина замедлила ход, подъезжая к большой парковочной площадке. Магазин был ярко освещен
посреди ночной тьмы. Его полки ломились от блестящих продуктов. Я смотрела, как Эрик вошел в
торговый зал. Он остановился поговорить с продавцом, и через минуту оба уже чему-то смеялись. Я
оглядела парковку. Там была еще одна машина, старенький грузовичок, который, такое впечатление,
только что вернулся с полей сражений Третьей мировой. Я повернула зеркало заднего вида и,
посмотрев на себя, удивилась, что голова до сих пор сидела у меня на плечах, а глаза не перечеркнуты
крупными крестиками, как бывает у персонажей мультфильмов, которым крепко заехали по макушке.
Боковым зрением я уловила какое-то движение. На другую сторону парковки медленно въехал
мальчик на велосипеде. Первой моей мыслью было: что он здесь делает в такую пору, один? Но когда
он подъехал ближе, я оцепенела. Это был сын Эрика Петерсона Айзек.
На нем были сине-оранжевая ветровка и линялые джинсы. Выписывая неровные круги по
асфальту, он приближался к моему такси. Я его узнала почти сразу, но, не веря своим глазам, еще раз
внимательно всмотрелась в фотографию. Да, это был он. В магазине Эрик исчез где-то между полками.
А снаружи, футах в двадцати, его умерший сын катался на велосипеде.
Я открыла дверцу и собралась выйти из машины. Мальчик резко остановился и поставил ноги на
землю, чтобы сохранить равновесие. Он посмотрел на меня и покачал головой: не двигайся. Я осталась
там, где была, и он медленно подъехал к машине.
- Там мой папа. - У него был высокий, приятный голос. Он слегка шепелявил.
- Знаю.
- Он хороший, правда?
- Он... Он тебя очень любит.
- Конечно. Все время говорит со мной. Но я не могу ему ответить. Это запрещено.
- Можно, я ему скажу, что ты здесь?
- Нет. Все равно он меня не увидит. Только вы. Помните, вы уже видели меня раньше. Когда
ехали в другую сторону, а я гнал рядом с вами. Довольно долго. Я быстро езжу для своих лет.
Он был так уверен в себе, этот десятилетний говорун, выехавший ночью прокатиться на
велосипеде и проверявший, не смотрит ли кто. У меня сжалось сердце.
- Вы знаете Деклана? - спросил он. - Да.
Зеленый "порше" с ревом свернул на парковку и затормозил в нескольких футах от нас. Из
машины вышла женщина в мужской шляпе. Глядя прямо перед собой, она направилась к входу в
магазин.
- Женщины - камни для постройки дома, мужчины - палочки для разведения огня, который
согревает дом.
Шум машины отвлек меня, и я не была уверена, что правильно расслышала его.
- Что ты сказал?
- Это сказал отец Деклана. Я насторожилась.
- Ты и его видел?
- Конечно. Они с Декланом все время вместе. Он это сказал сегодня, когда Деклан его спросил, в
чем разница между мужчинами и женщинами. Разговор у них был о том, почему Деклан так никогда и
не родился.
- Я вас вижу!
Из магазина вышел Эрик с бумажным пакетом в руках и оглянулся через плечо. Мальчик отступил
назад - он был всего футах в двух от своего отца. Он проводил Эрика глазами, когда тот прошел мимо.
Он вытянул руку и сделал вид, что прикоснулся к его плечу.
Эрик замер. На миг мне показалось, он знает, кто находится рядом с ним. Айзек спокойно за ним
наблюдал. Эрик шагнул влево, остановился, сделал шаг вправо. Он танцевал! Он повернулся вокруг
своей оси.
- Слышите, Миранда? В магазине играет музыка. "Марта и Ванделлы". "Танцы на улицах". -
Приближаясь к машине, он продолжал приплясывать. - Одна из моих любимых песен. И Айзек ее
любил. Я теперь повсюду ее слышу. Странно. Кажется, гораздо чаще, чем прежде. - Он открыл
заднюю дверцу и положил пакет с продуктами на сиденье. - Ну что, вперед?
Мальчик кивнул мне, и я сказала "да". Его отец сел в машину и завел двигатель.
- Все купил. И сигарет тоже. Может, вам захочется еще покурить.
- Эрик, если бы вы вдруг узнали, что Айзек здесь и слышит вас, что бы вы ему сказали?
Не колеблясь ни минуты, он ответил:
- Я бы сказал ему: "Я живу, но без тебя я как неживой".
Хью часто цитировал святого Августина: "Шепни мне в сердце, скажи мне, что ты здесь".
Полагаю, святой имел в виду Бога и его нежелание являть свое лицо людям. Но в свете всего
случившегося со мной я стала воспринимать эти слова иначе. Я не сомневалась, фраза Хью "Женщины
- камни для постройки дома, мужчины - палочки для разведения огня, который согревает дом" была
предназначена мне, а не Деклану. Я была уверена, что Хью шепнул это мне в сердце, подсказывая, что
мне следует делать. Я уже и сама пришла именно к такому выводу, и его слова только укрепили мою
решимость.
Когда мы приехали в Крейнс-Вью и Эрик высадил меня у моего дома, мои страхи и сомнения
рассеялись. Есть спокойствие, которое приходит, когда перестаешь сопротивляться. Мир,
воцаряющийся в душе, когда понимаешь, что выбора у тебя нет. Я знала, что делать, и что бы ни
случилось со мной потом, ребенок будет в безопасности. Только это имело значение: ребенок будет в
безопасности. Я с радостью отдам ему то, что у меня есть.
В доме не осталось никаких следов того, что здесь недавно происходило. Я прошла на кухню и
вспомнила, что все началось, когда я приготовила себе обед, - сколько часов, дней, жизней тому
назад? Включив телевизор, я увидела на экране Хью, Шарлотту и Деклана у плавательного бассейна.
Ну и что? С чего-то это должно было начаться, вот оно и началось. Действуй. Сейчас уже надо
думать о другом. Мой желудок изнывал от голода, и я решила, что надо бы сначала поесть. Открыв
холодильник, я увидела на полках невероятный набор самых экзотических продуктов - иранская икра,
коробка пирожных из венской кондитерской "Демель", перепелиные яйца, тунисские каперсы, оливки с
горы Афон, свежий шотландский лосось, лимонный маринад из Бомбея, и еще бог знает что. Я ничего
этого не покупала, да и большую часть этих яств на полках даже никогда не пробовала, но их
присутствие меня не удивило. Удивляться мне было поздно. Я понюхала и попробовала почти все,
прежде чем выбрать свежий французский хлеб, тонко порезанную, как папиросная бумага, ветчину и
самый вкусный итальянский сыр, какой мне только доводилось есть. Сэндвич получился на славу, и я
быстро с ним расправилась.
Имелась там и бутылка "Ламбруско" - одного из любимых вин Хью. Я ее открыла и плеснула
немного в стаканчик, в котором когда-то была измельченная говядина в подливке. Каким бы странным
это ни показалось, но я захотела произнести тост. Ведь так и делают в конце банкета, разве нет? Выпьем
за хозяина, за молодую пару, за новорожденную, за процветание нашей страны. Но за что было пить
мне в последний вечер нелепейшего отрезка моего существования? За мои прошлые жизни? Выпьем за
все хорошее и плохое, что забыто мной и ничему меня не научило. За всех, кого я знала и кому
причиняла боль, простите меня, ни одного из вас я не помню. Или вот: за меня, в скольких бы лицах я
тут ни присутствовала. Хью как-то произнес ирландский тост:
Пусть любят нас те, кто нас любит, И пусть Господь обратит сердца тех, Кто нас не любит. А если
он не обратит их сердец, Пусть он обратит им колени, Чтоб мы их узнавали по хромоте.
Наконец мне на ум пришел подходящий тост. Я подняла стакан и сказала в пустоту:
- За тебя и твои жизни. Надеюсь, ты отыщешь дорогу домой быстрее, чем я. - И медленными
глотками опустошила стакан.
В кабинете Хью на полу стояла картонная коробка с инструментами и химикатами, которые он
использовал для всякого ремонта. Я пошарила в ней, выбирая те пузырьки и бутылочки, в которых
содержался спирт и любые другие горючие вещества. Наш дом был деревянный. Он быстро займется. Я
прошла по первому этажу, выливая пахучие жидкости из бутылок куда попало. Новое кресло Хью,
диван, коробки с книгами, пол.
Я наблюдала, как химикалии темными пятнами расползаются по новым тканям, растекаются
лужицами по полу, вгрызаются в бирюзовую пластиковую пепельницу с эмблемой "Небесного короля"
- мой подарок Хью. Когда все бутылки, пузырьки и жестянки опустели, я остановилась у входной
двери, вдыхая смесь резких запахов, исходившую от веществ, разбрызганных по всему, что было мне
дорого в этом мире.
Подойдя к окну, я выглянула на веранду. Мимо проехала машина. Белая. Это напомнило мне о
белом коне. На таких скакали герои, доблестные рыцари. Я вспомнила неоконченную сказку Хью об
уродливом рыцаре, который влюбился в принцессу и решил всем ради нее пожертвовать. О том, как он
отправился к бесам и отдал им свою храбрость, чтобы такой ценой купить для нее счастье. Я вспомнила
последнюю фразу этой незавершенной истории: "Жизнь полна сюрпризов, но если знаешь, что все они
будут скверными, есть ли смысл ее продолжать?" Мне больше не нужны были сюрпризы. Я в них не
верила, и уж тем более - в то, что смогу все изменить к лучшему, если буду продолжать жить. Я
подарю свое бессмертие ребенку и потом покончу со всем этим.
Не отводя взгляда от окна, я вдруг почувствовала легкость и радостное волнение. Мир
принадлежал мне, потому что я больше не хотела в нем оставаться. Я могу это сделать сегодня, завтра
или через неделю. Неважно, когда именно, потому что окончательное решение было принято. Нет, это
должно произойти сегодня. Не хочу никакого завтра. И я пошла искать спички.
Помнится, была такая детская книжка: "Доброй ночи, луна". Доброй ночи, Хью. Доброй ночи,
Франсес Хэтч. Доброй ночи, Крейнс-Вью, доброй ночи, жизнь. Эти слова звучали во мне, как
рифмованные строчки, пока я обшаривала дом в поисках коробка спичек. Доброй ночи, Эрик Петерсон
и Айзек. Доброй ночи, замечательные книги и долгие обеды с любимым. Доброй ночи всему, всему,
всему, что попадалось мне на глаза. Список увеличивался по мере того, как я открывала дверцы и
ящики в поисках того, чем бы поджечь мир, в котором все это существовало.
Я уже была близка к отчаянию, как вдруг вспомнила, что видела коробок спичек в картонном
ящике Хью с инструментами и склянками. Полупустая коробка с зеленой надписью "Пицца Чарли".
Мы там обедали в первый наш приезд в Крейнс-Вью с Франсес Хэтч. Я тогда в первый раз увидела
Деклана. Мы тогда в первый раз увидели Фрэнни Маккейба. В первый раз. В первый, а теперь все для
меня в последний раз. Я никогда больше не увижу Деклана и Фрэнни. И это, и вот это, и то. Пятнистого
пса и мармеладовую кошку. Доброй ночи, жизнь.
Взяв в руки спички, я выпрямилась, раздумывая, где поджечь. Гостиная. Сесть на кушетку, зажечь
спичку и покончить со всем этим. Путь из кабинета Хью в гостиную показался мне бесконечным.
Ощущение было такое, будто я бреду по дну реки. Ничего гнетущего, пугающего, только медленно и
очень... детально. Я видела окружающий мир невероятно отчетливо. Не потому ли, что в последний
раз? Доброй ночи, коридор с изумительным дощатым полом. Вот здесь Хью, опустившись на колени,
водил рукой по этой поверхности и смотрел на меня со счастливейшей улыбкой. "Все это теперь наше",
- сказал он с радостным изумлением. Спокойной ночи, лестница. Я остановилась, взглянула наверх.
Мне вспомнился тот день, когда мы занимались любовью на верхней площадке. Мне так хотелось,
чтобы в воздухе, который я вдыхаю в последние минуты, появился запах Хью. Увижу ли я его там, куда
направляюсь? Как хорошо вдохнуть его запах напоследок. Я скользнула взглядом по верхней площадке,
вспомнила, как он лежал на мне, тяжесть его тела, мягкие прикосновения его губ к моей шее, его
большие пальцы, прижавшие мои руки к иолу. В тот день у него в кармане джинсов оказалась связка
ключей. Когда он шевельнулся, ключи врезались мне в бедро. Я его попросила вынуть их. Он швырнул
их на пол. Ключи звякнули, ударившись о пол, и заскользили по гладкому дереву. Спокойной ночи,
ключи.
В гостиной я с минуту смотрела в пустой камин, потом сунула руку в карман. Она была там.
Теперь время пришло, и я ее вынула. Когда я подобрала ее в подвале по молчаливому велению Хью,
вокруг творилось все это безумие, и потому я так и не успела толком рассмотреть этот кусочек дерева,
который держала теперь в руке. Я почти не вспоминала об этой палочке до той минуты в Фибергласе,
когда, подойдя к дежурной, стала спрашивать ее о Франсес. И тогда - я не могу подобрать других слов
для объяснения того, что случилось в этот миг, - деревяшка пришла ко мне, как приходит идея или
настоящий страх. Неожиданно проникает во все поры тела. Да, она все время лежала у меня в кармане,
но я вдруг почувствовала, что она там. А может быть, я сначала о ней вспомнила и только потом
постигла истинное значение того, что нужно с ней делать. Небольшая щепка длиной дюймов семь. Три
стороны темные, одна светлая. Кусочек, отломавшийся от края колыбели, когда Маккейб-Шумда
швырнул ее об стену.
На щепке сохранился фрагмент какого-то резного рисунка, непонятно какого - так прошел откол.
Задняя половина бегущего зверя. Может, оленя, а может, некоего мифического существа из того
причудливого мира, что был изображен на замечательной старинной колыбели. Колыбели нашего
ребенка, нашей крошки. Я подумала о ней - другого ее образа у меня не будет. А потом подумала о
Деклане и о том, что сказал его отец. И тут я поняла, что мне следовало сделать, и это было правильно,
вот только если мне каким-нибудь чудом удастся выжить, я до конца своих дней буду сожалеть об этом
решении. Я посмотрела на кусочек дерева, который сжимала в руке, и, поскольку иного мне было не
дано, сказала: "Прости". Всего два кусочка дерева, чтобы предать их огню. Две щепки для моей
свадьбы палочек: обломок от колыбели и палочка, которую я подобрала в Центральном парке в тот
день, когда мы поняли, что это случится. Двух палочек достаточно для свадьбы. Жаль, что их не
больше. Мне бы хотелось иметь огромную груду, чтобы лет в восемьдесят запалить костер до самых
небес - достойный финал замечательной жизни. Но у меня их было только две, и приходилось этим
довольствоваться. Зато они символизировали нечто очень значительное. Одна - Хью, другая - нашего
ребенка. Где-то в доме была еще и палочка Хью. Я порылась в памяти, но потом решила, что это в
конце концов неважно. Ведь так или иначе она тоже сгорит.
Я почему-то не сомневалась, что эта щепка, когда я ее подожгу, загорится, как если бы она была
насквозь пропитана бензином. Вытащив спичку, я чиркнула ею о коробок. Яркая вспышка, шипение,
потом язычок пламени смирился, стал размером с ноготок. Зажженная спичка в одной руке, деревяшка
в другой. Спокойной ночи, жизнь.
Я в последний раз огляделась вокруг. За окном виднелись лица. Много-много-много лиц.
Некоторые прижимались к стеклу, отчего их черты были искажены - расплющенные носы, смешные
губы. Другие держались чуть поодаль, дожидаясь своей очереди заглянуть внутрь, в эту комнату,
увидеть меня. Я понимала, что все это мои лица, лица всех моих воплощений в прошлых жизнях. Они
собрались посмотреть на то, что должно было сейчас произойти. Увидеть, как пресечется их линия -
конечная остановка, просьба освободить вагоны.
- Прощайте.
Недрогнувшей рукой я поднесла спичку к деревяшке, и мир взорвался.
Я услышала грохот взрыва и увидела слепящую вспышку света. Потом полная тишина. Не знаю,
сколько времени это длилось. Я пребывала неведомо где, пока снова не оказалась в гостиной, на диване;
руки я держала перед собой, но они были пусты. Я не сразу поняла, где я, а когда поняла - не
поверила. Все вокруг было таким спокойным. Мои глаза приспосабливались к нормальному
освещению, а цвета, вещи, все вокруг было точно таким, как прежде.
Я уронила руки на диван и ощутила под ладонями грубую шерсть. Медленно поворачивая голову
из стороны в сторону, я воспринимала окружающую обстановку. Здесь ничего не изменилось. Дом
Франсес, наши пожитки, снова дом. Даже запах остался прежним.
Нет, было что-то еще. Хью. В воздухе пахло его одеколоном. А потом я почувствовала его руки у
себя на плечах и сразу же поняла - это он. Хью был здесь.
Потом он убрал руки, обошел диван и встал передо мной.
- Все в порядке, Миранда. Ты в порядке.
Я посмотрела на него и только и смогла, что повторить его слова, поскольку это была правда:
- Я в порядке.
Мы встретились взглядами, и я не знала, что сказать. Я ничего не понимала, но я была в порядке.
- Тебе запрещено себя убивать. Когда ты подожгла щепку, ты могла только вернуть им то, что им
принадлежало. Теперь у тебя есть остальная часть твоей жизни. Она принадлежит тебе.
Я посмотрела на него. Кивнула. Порядок. Все было в порядке.
- Спасибо, Миранда. Ты сделала невероятную вещь.
Я смотрела на него, ощущая в душе чудовищную пустоту. Пустоту усталого старого сердца,
отстукивающего свои последние мгновения.
Собрав последние силы, невесть откуда у меня взявшиеся, я прошептала:
- Что теперь?
- Живи, моя любимая.
Он улыбнулся - печальнее этой улыбки я не видала никогда.
- Хорошо.
Он полез в карман пиджака, что-то вынул оттуда и предложил мне. Еще один кусочек дерева.
Маленький длинный серебристый кусочек, похожий на щепку топляка, - деревяшки, которая тысячу
лет плавала в каких-то неведомых морях. Я пристально его разглядывала, так и этак поворачивая на
ладони. Бесформенный, серебристый, мягкий, древний. Да, наверно, это был кусочек топляка.
Когда я подняла глаза, Хью уже не было.
Много лет назад по радио звучала одна милая песенка. Ее крутили слишком уж часто, но я не
возражала, потому что она составляла мне компанию, а я за это всегда благодарна. Иногда я ловила себя
на том, что напеваю ее себе под нос. Она называлась: "Как я живу без тебя".
Я наконец усвоила одну из главных истин: чтобы выжить, нужно научиться жить без всего.
Первым умирает оптимизм, потом - любовь, и в последнюю очередь - надежда. Но ты должен жить
дальше. Если бы меня спросили зачем, я ответила бы, что даже без этих краеугольных вещей, великих
вещей, вещей, заставляющих биться сердце, - в каждом нашем дне, в каждой жизни есть много всего
драгоценного, важного, а иногда и радостного. Как я живу без тебя? Я поместила тебя в музей моего
сердца, куда часто наведываюсь, чтобы до закрытия успеть впитать в себя максимум возможного.
Что еще могу я вам рассказать, кроме того, о чем вы уже знаете от меня? У меня была жизнь.
Замуж я не вышла, детей у меня не было. Встретила пару хороших мужчин, которых могла бы
полюбить, но после всего пережитого это оказалось невозможным. И все же я гордилась собой, потому
что честно, с искренней надеждой и открытым сердцем пыталась влюбиться снова. Все без толку.
...Закладка в соц.сетях
