Жанр: Фантастика
Свадьба палочек
...стал скрипучим, как несмазанная дверь.
- Что же тебя в нем не устраивает?
Я наклонилась к окну, чтобы было виднее.
- Все устраивает. Просто он большой. А вы говорили про маленький домик. Этот дом никак
нельзя назвать маленьким, Франсес.
Он был выкрашен в синий цвет. В синий с белой окантовкой. Но за долгие годы краска выцвела до
мутноватой голубизны линялых джинсов. Белая краска вокруг дверей и окон пожелтела и повсюду
обваливалась. Маккейб был прав - дом прежде всего нужно было покрасить. Он был двухэтажным,
квадратным, как шляпная картонка, с большой верандой у парадного входа. За ужином накануне этой
поездки мы с Хью строили всевозможные предположения о том, каким он окажется. Но мы не могли
себе представить ничего, хотя бы отдаленно походившего на увиденное.
БРОДВЕЙ, 189//КРЕЙНС-ВЬЮ, НЬЮ-ЙОРК
- Ну же, Хью, открой дверь, я хочу посмотреть, что и как. - Франсес протянула ему ключи и
зашагала к ступеням веранды. Наклонившись, она поцеловала деревянную балясину перил. -
Давненько я тебя не видела. - Она стала медленно подниматься по ступеням и при этом похлопывала
перила сморщенной ладонью. Подойдя к двери, она нажала рычажок звонка. Внутри раздалась громкая
трель.
Хью обнял меня за плечи.
- Ты слышишь? Настоящий колокольчик! Динь-дон! Я спросила, понизив голос:
- Ну, что скажешь?
- Мне нравится! Напоминает дом с картины Эдварда Хоппера. Хотя, конечно, нужен ремонт, и
серьезный. Это с первого взгляда ясно. - Он подбоченился и посмотрел на дом оценивающим
взглядом. - Он конечно же намного больше, чем я думал. Я ожидал чего-то вроде просторного
бунгало.
Франсес дошла до края веранды и остановилась. Она стояла к нам спиной и долго не
оборачивалась.
- Что это она делает?
- О чем-то вспоминает, наверное. Пойдем внутрь. Мне не терпится увидеть, какой он. - Хью
вставил ключ в замочную скважину и повернул его дважды. Прежде чем толкнуть дверь, он несколько
раз провел ладонью по ее поверхности. - Хороша, правда? Дуб.
Дверь распахнулась. Навстречу нам вырвались первые запахи нашего нового жилища: пыль,
сырость, старая одежда и что-то еще, резко контрастировавшее с запахами пустующего дома. Хью
вошел внутрь, а я остановилась в дверном проеме, пытаясь определить, что это был за аромат. Свежий и
сладковатый, он просто не мог возникнуть в помещении, в котором никто не живет, которое стояло
запертым в течение долгих лет. Он был свежий, сочный. Но я никак не могла понять, что же это такое.
- Миранда, ты идешь?
- Минутку. Я тебя догоню.
Я слышала удалявшиеся шаги Хью, скрип внутренней двери. Негромкое "ух ты", снова шаги. Что
же это был за запах? Я сделала несколько шагов в дом, огляделась и закрыла глаза.
Когда я открыла их мгновение спустя, холл оказался полон людей. Вернее, детей. Немногие
взрослые стояли у стен и наблюдали за происходящим. Ребята бегали, скакали, строили друг другу
гримасы, играли. Они носились из комнаты в комнату, вверх и вниз по лестнице, поедали
многослойный сине-желтый кекс (вот что это было - запах исходил от кекса), дудели в пластмассовые
дудки, тузили друг друга. У большинства на головах красовались праздничные бумажные колпаки. Я
поняла, что здесь отмечали детский день рождения.
Меня это нисколько не удивило. Я повторю, потому что это очень важно. В течение одной
секунды пустой дом Франсес Хэтч наполнился радостной суетой детского праздника, но я этому не
удивилась. Я просто смотрела и принимала все как есть.
Маленький мальчик стоял в холле посреди этого безумия и смотрел, как резвятся остальные. Он
был одет в белую сорочку, новые жесткие джинсы и полосатые теннисные туфли. Он был уменьшенной
копией Хью Оукли вплоть до цвета волос, и прически, и широкой улыбки на лице. Улыбки, которую я
успела так хорошо узнать и полюбить. Мальчик мог быть только сыном Хью.
Он посмотрел на меня в упор и сделал удивительную вещь. Медленно закрыв глаза, он задрожал
всем телом.
Я поняла, что так он выражал свою радость. Ведь это был его праздник, его день рождения.
Его звали Джек Оукли, и ему исполнялось восемь лет. Он был сыном, который появится у нас с
Хью, когда мы поселимся в этом доме. Мы много говорили о наших будущих детях, шутили по поводу
их имен. Джек и Киара. Святая Киара из Типперэри молитвой пожар прогнала за двери. И вот он, наш
Джек Оукли, - стоит напротив меня, празднует свой восьмой день рождения и выглядит в точности,
как его отец. В нем было что-то и от меня. Высокий лоб и крутые изгибы бровей.
Я не шевелилась, опасаясь, что от малейшего колебания воздуха эта изумительная картина нашего
будущего исчезнет. Мальчик снова посмотрел на меня и, все еще улыбаясь, вытянул руки вверх и
разжал ладони, словно они были полны конфетти.
- Миранда?
Вздрогнув, я повернула голову влево. Ко мне подходил Хью, улыбаясь в точности как его сын.
Наш сын. Я оглянулась туда, где только что стоял мальчик. Но все уже исчезло - Джек, гости,
праздник.
- Что с тобой?
- Нам надо здесь поселиться, Хью. Мы должны жить в этом доме.
- Но ты его еще не видела! Даже с места не сдвинулась. Пошли, я тебе что-то покажу.
Он обнял меня за плечи и мягко, но настойчиво повлек за собой. Я повиновалась, но оглянулась
раз-другой, в надежде, что Джек вернулся. Мальчик, наш малыш, покажись еще разок, чтобы мы себе
представили, какое счастье ожидает здесь нас всех.
Отель "Тарзан"
Я остановилась на нижней площадке лестницы и набрала полную грудь воздуха. Тридцать четыре
ступени. После тридцати четырех ступеней можно себе позволить остановиться и немного передохнуть.
И рукам отдых не помешает, они стали плохо меня слушаться, словно сделаны из жевательной резинки,
над которой изрядно потрудились чьи-то челюсти. В руках у меня была тяжелая картонная коробка.
Сверху на ней было написано: "Небесное усреднение". Бесполезно меня спрашивать, что это означает;
коробка и ее содержимое - собственность Хью. За это утро я уже перенесла наверх, в комнату, которая
будет служить ему кабинетом, "Понтус Хармон", "Отель "Тарзан"", "Чудовищное вуаля", а теперь вот
настал черед "Небесного усреднения".
Когда я еще в Нью-Йорке застала его за написанием этих странных названий на коробках, я
внимательно на него посмотрела, потом - на коробку и снова - на него.
- Или я чего-то не понимаю? Как ты запомнишь, что внутри?
Он надел колпачок на толстый маркер и сунул его в задний карман брюк.
- Я пакую вещи под настроение. Свободная форма. Складываю в коробку подходящие друг к
другу предметы, но иногда добавляю и что-нибудь неожиданное, чтобы удивиться, когда открою ее
снова.
- И что же означает "Отель "Тарзан""?
- В детстве у меня была такая игра. Я взял коробку от туфель "Бастер Браун", прорезал в ней
дверцу, раскрасил ее. Мне было семь лет. Так появился отель для некоторых моих любимых игрушек.
- И ты ее хранил все эти годы?
- Нет. - Подняв на меня глаза, он пожал плечами.
- Так этот твой "Отель "Тарзан"" не лежит в коробке, на которой ты написал "Отель "Тарзан""?
- Нет.
- Хью, кажется, у нас обоих поехала крыша. Может, пора вернуть ее на место?
- Пусть ее. Передай, пожалуйста, скотч. В отеле "Тарзан" я хранил свои любимые вещи. И в
этой коробке тоже сложены мои любимые вещи. Моя коллекция складных ножей, авторучки, лучшие
книги. Этот роман, что ты мне подарила, - "История Гарольда". И всякое другое тоже, но описи я не
составлял, чтобы потом удивиться.
- Ты странный тип, но ты мне нравишься.
Благодаря Хью переезд показался мне делом не таким уж и невыносимым. Прежде мне не
нравилось переезжать с места на место. А кому нравится? Но его присутствие и неизменный энтузиазм
делали это занятие вполне сносным, а порой даже приятным. Иногда я вдруг начинала сходить с ума,
мне казалось, что мы должны все сделать-сложить-упаковать к определенному дню и часу. Хью
относился ко всему гораздо спокойнее, и его настроение передавалось мне. Он часто подходил ко мне с
каким-нибудь предметом в руках - настольной лампой, статуэткой, немецким биноклем - и требовал,
чтобы я рассказала ему историю этой вещи. Он не шпионил и не задавал нескромных вопросов - он
просто хотел лучше меня узнать через вещи, которые мне принадлежали. Я нередко ловила себя на том,
что, рассказывая в мельчайших подробностях истории разных предметов, отрешаюсь от сиюминутных
тревог и беспокойства и с удовольствием погружаюсь в пережитое. Устав от сборов, мы, грязные и
усталые, принимали ванну и шли куда-нибудь перекусить. Наш разговор неизбежно вращался вокруг
того, какой будет наша жизнь в Крейнс-Вью. И не только этого. Какой вообще будет наша совместная
жизнь. Однажды вечером после ужина он вытащил из кармана листок бумаги и прочел мне
стихотворение. Я этот листок сохранила и поместила в рамку под стекло. В течение долгих лет я
повторяла эти стихи сотни и тысячи раз:
Когда я полюблю тебя, входи ко мне без стука, но все-таки сперва подумай хорошо. Я уложу тебя
на свой тюфяк, где пылью дышит звонкая солома.
Я принесу тебе кувшин воды студеной и башмаки от пыли оботру, и нам с тобой никто не
помешает, - ты можешь спину гнуть и штопать наше платье.
Какая тишина великая настала. Устал ты, так садись на этот стул единственный, сними
воротничок и галстук, А если голоден, возьми листок бумаги взамен тарелки, что-нибудь поесть возьми,
коли найдешь, и мне оставь немного. И я отменно голодна всегда.
Когда я полюблю тебя, входи ко мне без стука, но все-таки сперва подумай хорошо, затем что,
если вдруг, придя однажды, ты больше не придешь ко мне ни разу, мне будет больно.
Подхватив коробку с надписью "Небесное усреднение", я стала взбираться наверх. Коробка
заслоняла мне обзор, так что приходилось считать ступени. Я обнаружила, что если вести обратный
отсчет, подниматься не так тяжело. Когда я добралась до шестнадцатой ступени, сверху раздался голос
Хью. Я продолжала подъем и дошла до седьмой, когда снова услышала его голос.
- Погоди минутку!
Я услышала его шаги, потом коробка была взята из моих рук. У меня так закружилась голова, что
я чуть было не опрокинулась назад. Ухватившись за перила, я удержалась. Хью поднимался по
лестнице с коробкой в руках и не видел, что произошло. Я была этому рада. Во второй раз за утро у
меня случился приступ головокружения, и меня это обеспокоило. Мы переработали.
Тремя днями раньше мы арендовали желтый грузовичок и наполнили его своим имуществом.
Покончив с этим, мы остановились на тротуаре у моего дома и заглянули внутрь. Хью сказал, что это
очень грустное зрелище - видеть вещи, накопленные за две жизни, аккуратно сложенные в кузове
небольшого грузовичка. Я поцеловала его в плечо - за дипломатичность. В квартире Шарлотты у него
оставалось вещей как минимум еще на одну жизнь, ими можно было доверху набить несколько
грузовиков, но он об этом не вспомнил. Он немало брал с собой в Крейнс-Вью, но если подумать о том,
сколько он мог бы взять, то получалось не так уж и много.
Узнав, что мы переезжаем в пригород, Шарлотта впала в неистовство. С этого момента она стала
делать все, чтобы отравить Хью жизнь. И весьма в этом преуспела. Во время последнего разговора с
ним, после которого вокруг остатков имущества начали смыкать круги адвокаты, она нанесла ему ряд
болезненных ударов в самые незащищенные места. Как насчет их брака, его ответственности, их детей?
Понимает ли он, как все это на них отразится? Да как он может? Откуда в нем такой эгоизм? Или ему
наплевать, что будет с тремя близкими ему людьми?
- Миранда? - Он стоял на верхней площадке лестницы, засунув руки в карманы, и смотрел на
меня. - Как ты себя чувствуешь?
- Нормально. Я думала о тебе и Шарлотте. У него на лице появилось жесткое выражение.
- И что именно думала?
- Что никогда не смогу отблагодарить тебя за то, что ты переехал сюда со мной.
- Нет никакой надобности меня благодарить, просто люби меня.
- Я так боюсь, что не сумею это сделать, Хью. Иногда мне кажется, что сердце у меня вот-вот
разорвется, - так я хочу, чтобы у нас все получилось. Как нужно любить, чтобы правильно?
- Клади побольше масла. - Он вытащил низ футболки из-под брюк и стянул ее через голову.
Потом он швырнул футболку на пол, все это время не сводя с меня взгляда. - И никакого маргарина.
Некоторые пытаются схитрить и подмешивают маргарин, но это сразу чувствуется. - Расстегнув
ремень, он спустил джинсы.
- Мы вроде собирались распаковывать вещи. - Я скрестила руки на груди, потом опустила их.
- Мы это и делаем, но ты ведь спросила, как правильно любить. А я тебе отвечаю.
- Клади побольше масла. Я начала расстегивать блузку.
- Именно.
Он стоял в одних коротких белых трусах, положив руки на бедра. Он поманил меня пальцем -
поднимайся, мол, ко мне. Когда я подошла к нему, моя блузка была расстегнута. Он ухватил мои груди.
- Женщины всегда будут побеждать, потому что у них есть груди. Неважно, велики они или
малы, сам факт их наличия делает вас победительницами. - Он медленно увлек меня на пол.
Спиной я ощутила холодную деревянную поверхность. Я выгнула спину дугой, прижимаясь к
нему.
- Зато у мужчин есть фаллосы.
- Фаллос - глуп. - Он коснулся губами моей шеи. - Слишком примитивен. А груди - это
искусство.
Я прижала ладонь к его рту. Осторожно провела пальцами по языку, вытерла влагу о его щеку.
Поцеловала блестящий мокрый след. Зазвонил телефон. Я просунула руку ему между ног и зашептала:
- Нас сейчас нет дома, но оставьте сообщение и мы вам перезвоним, как только вернемся.
Телефонная трель не умолкала.
- Что бы ты сделала, ответь я на этот звонок?
Он улыбался и вздрогнул от боли, когда я слишком сильно сжала его в своих пальцах.
Его лицо было в нескольких дюймах от моего. Некоторые из щетинок на его подбородке были
золотистыми, большинство черными. Я провела ладонью по колючей щеке. Потом моя рука замерла.
Он смотрел на меня. Что-то его отвлекло, и он поднял голову. Глаза его расширились. На лице
появилось выражение, какого я никогда у него не видела: ярость. Злость. Он резко вскочил. Прежде чем
я успела что-либо сказать, он помчался по холлу.
- Сукин сын!
- Хью! - Я подтянула брюки и встала слишком поспешно. На меня опять накатила волна
тошноты. Лишь только мне немного полегчало, я отправилась следом за ним.
Он стоял в нашей спальне - оглядывался со свирепым выражением на лице.
- Здесь кто-то был! Он подсматривал за нами. Я поднял голову и увидел мужчину - он стоял в
дверном проеме и смотрел на нас!
- Куда он делся?
- Мне показалось, что забежал сюда. Но здесь его нет. Окна закрыты... Я не знаю. Черт побери!
- Заявим в полицию?
- Это ничего не даст, если он уже успел убраться. Когда он заметил, что я его увидел, он
бросился сюда, но теперь... Никаких следов. Что за чертовщина...
- Как он выглядел?
- Не знаю. Мужчина. Он стоял в тени. Не знаю. Хью продолжал поиски. Заглянул в кладовку.
Подошел к окну, открыл его и, высунув голову наружу, осмотрел все подступы к дому.
Мы долго обыскивали дом. Хью был огорчен куда больше моего. Возможно потому, что он видел
этого незнакомца, а я нет. Меня гораздо больше беспокоило, что вот уже во второй раз в доме Франсес
случаются странные происшествия, а мы ведь еще даже толком не переехали. Пока мы обыскивали дом,
я думала о мальчугане и его дне рождения. О прелестном мальчугане.
- Ты только посмотри!
Час спустя, когда я готовила обед на кухне, Хью подошел ко мне, сжимая в руке что-то большое.
Вернее, пальцами держа этот предмет как можно дальше от себя, словно предмет вызывал у него
брезгливое чувство. Мне пришлось принюхаться, прежде чем я поняла, что это такое. Кость. Наподобие
тех мослов, какие хозяева дают грызть собакам.
- Где ты это взял?
- Под столом в моей комнате! Но ты потрогай - вот что самое непонятное!
Я кивком указала на еду на столе.
- Хью, я готовлю ленч. Не хочу пачкать руки об эту кость.
Он покачал ее на ладони, словно пытаясь определить вес.
- Она еще теплая. Теплая и скользкая. Как будто минуту назад ее кто-то грыз.
- В твоей комнате?
- Под моим столом. Никаких собак я здесь не видел. Но эта кость теплая. Кто-то ее грыз в моей
комнате. Совсем недавно.
Я положила нож на стол.
- Думаешь, это имеет отношение к тому мужчине, которого ты видел утром?
Он опустил глаза и пожал плечами.
- Хочешь сказать, что пес жевал эту кость, пока его хозяин за нами подглядывал? Не знаю. Я
тоже об этом подумал. Если с ним была собака, это выглядит еще более странно.
Снова раздался телефонный звонок. Я взяла трубку и с облегчением услышала скрипучий голос
Франсес Хэтч. Она интересовалась, как у нас дела. Я рассказала ей о вторжении и о теплой кости.
- Этот дом долго пустовал, Миранда. Кто знает, кто сюда мог наведываться. Маккейб говорит, он
за домом присматривал, но он же не может стеречь его круглыми сутками. Я ему позвоню и все
расскажу. А вы там поосторожнее.
Она хотела поговорить и с Хью. Я передала ему трубку и вернулась к приготовлению еды. Через
некоторое время я накрыла на стол. Хью и за едой продолжал говорить с Франсес. Я уже готова была
сесть за стол, когда почувствовала, что мне надо отлучиться.
Одним из немногих досадных недостатков этого дома было отсутствие туалета на первом этаже. Я
снова поднялась по лестнице и побрела по коридору. Приблизившись к ванной комнате, я остановилась
- изнутри доносился звук льющейся воды. Дверь была приоткрыта. Поколебавшись несколько секунд,
я ее открыла и потянулась к выключателю на стене. Загорелся свет, и я увидела, что из крана тонкой
струйкой течет вода. Я подошла, повернула кран и посмотрела на себя в зеркало. Что-то еще. Что-то
еще было не так, но я не сразу сообразила что. Дверная ручка. Старинная фарфоровая дверная ручка,
когда я до нее дотронулась, была теплой. Чтобы в этом убедиться, я, снова подойдя к двери,
прикоснулась к ручке двумя пальцами. Теплая. Но это было невозможно - к ней никто не прикасался в
течение нескольких часов! Я набрала в грудь воздуха, хрипловато произнесла: "Черт!" и принялась
обследовать комнаты верхнего этажа. Хотя Хью и был рядом, мне не очень улыбалось заниматься этим
в одиночестве, но я знала, что должна это сделать. Мне здесь жить, я не могу бояться этого дома, но
страх будет преследовать меня, если я сейчас струшу и позову Хью. Открывая дверь нашей спальни, я
задержала ладонь на дверной ручке, чтобы определить ее температуру. Холодная. Никаких проблем.
Спальня, кабинет Хью, будущая комната для гостей и та, которая когда-нибудь станет детской, были
забиты коробками и беспорядочно стоящей мебелью. Больше ничего. Никаких призрачных мужчин и
собак, грызущих кости. В комнате Хью я даже опустилась на колени и провела рукой по полу под его
столом, где, по его словам, лежала кость. Ничего.
Потом я сделала нечто странное, но в тот момент казавшееся мне совершенно правильным. Я
склонилась так низко, что лоб мой коснулся пола. И стала молиться. Вернее, обратилась к кому-то
могущественному, важному, сильному: "Пожалуйста, сделай так, чтоб все у нас было хорошо.
Пожалуйста, храни нас от всякого зла".
А потом я спустилась вниз, чтобы закончить ленч с моим любимым.
Я наблюдала, как посередине листка промокательной бумаги медленно проступает и наливается
цветом красный крестик. Хотя я знала, предчувствовала, ощущала это в течение нескольких дней,
увидев физическое подтверждение, я была просто потрясена. Я была беременна. Аптекарь сказал, что
достоверность этих домашних тестов достигает 98 процентов.
Я купила его в аптеке поблизости от моего магазина. Положила в сумочку и носила в ней три дня,
не решаясь использовать, - слишком была напугана и волновалась. Всякий раз, вынув коробку и
прочитав инструкцию, я вертела ее в руках, подносила к уху и встряхивала, словно она могла мне что-то
сказать, в конце концов говорила: "Потом" - и бросала ее на дно сумки.
Когда все эти странные вещи стали множиться - непрекращающееся головокружение, усталость,
внезапная тошнота при запахе кофе, - я поняла, что необходимо выяснить, что происходит у меня
внутри. У Хью был медицинский справочник с описанием симптомов различных болезненных
состояний. Прочитав о симптомах беременности - головокружение, усталость, тошнота, - я
захлопнула книгу и прикусила губу. Что он скажет, узнав, что это случилось сразу же после нашего
переезда? Во время всех этих разборок с Шарлоттой по поводу детей. Какой будет его реакция?
В тот день, когда я решила провести этот домашний тест, мы вместе поехали поездом на
Манхэттен. Когда мы миновали Спуйтен Дуйвил, я перевела наш разговор - обычную утреннюю
болтовню ни о чем - на детей. Хью просматривал "сотбисовский" каталог редких музыкальных
инструментов, выставленных на продажу.
Он побарабанил пальцами по глянцевой обложке.
- Люблю фильмы Феллини. Особенно - эпизоды семейных сборищ, когда большая семья
празднует свадьбу или день рождения. Столы накрыты посреди поля, все жуют и наслаждаются
жизнью. Играет никудышный местный оркестрик, повсюду резвятся детишки. И всегда дует ветер,
летают шарики и гофрированная бумага, листья... - Повернувшись к окну, он дохнул, и стекло сразу
же запотело. Он стер пятно тыльной стороной ладони. - Иногда слышно, как вдали проходит поезд.
Один-два печальных гудка... Я хочу быть на этих праздниках с моими пятью ребятишками. Они
объелись сладким и устали сидеть смирно. А может, они мои внуки, а я весь седой и меня клонит в сон,
потому что я выпил слишком много вина. Люблю итальянцев. Эти их большие семьи с кучей детей.
Люблю детей. Я был бы счастлив, если бы они у нас были. Но конечно, только если ты тоже этого
хочешь.
Я не отрываясь смотрела на красный крестик и вдруг поняла, что напеваю битловскую "Мне
хорошо". У меня созрел план. Я положила бумажку в полиэтиленовый мешочек и сунула его в ящик
стола. Потом пошла в магазин и купила бутылку их лучшего шампанского. Первой моей мыслью было
пойти в офис Хью и обрадовать его, но я рассудила, что его помощникам лучше пока ничего не знать.
Вместо этого я ему позвонила и спросила, как насчет того, чтобы вместе пообедать. К моему огромному
огорчению, он сказал, что не сможет. Весь день он будет встречаться с клиентами и домой вернется
поздно. Я чуть было все ему не выложила, но удержалась, потому что это было бы неправильно. По
телефону? Но ведь это величайшее событие в нашей жизни, и отношение к нему должно было быть
соответствующим. С сюрпризом придется немного обождать.
Я стояла посреди Восемьдесят первой улицы с бутылкой шампанского и самой потрясающей на
свете новостью, но поделиться ею было не с кем. Если бы мои родители были живы!
Мало того, футах в десяти от меня на тротуаре хорошо одетая женщина средних лет внезапно
начала кричать:
- Куда они все идут?
Она снова и снова выкрикивала эту фразу таким пронзительным голосом, который и мертвого
разбудил бы. Как и всегда в Нью-Йорке, прохожие обходили ее стороной, и только я одна стояла как
зачарованная и не двигалась с места. С прижатыми к щекам кулаками она была похожа на
сумасшедшую с картины Эдварда Мунка. Разумеется, в конце концов она остановила свой взгляд на
мне - единственной своей слушательнице. Я вышла из транса, но не знала, что делать - сбежать или
постараться ей помочь.
- Куда они идут? - с мольбой в голосе повторила она, словно я должна была знать, кто эти
"они" и куда направляются. Она продолжала смотреть на меня с надеждой.
Единственное, что я могла ей ответить:
- Не знаю.
- Но вы должны знать, вы здесь пробыли дольше, чем любой из нас! - И с этими словами она
дерганой походкой зашагала по улице. Это зрелище было не менее жутким, чем выражение ее лица.
Удостоверившись, что она не собирается возвращаться, я снова зашла в телефонную будку и стала
звонить Зоуи, но посреди набора повесила трубку, вспомнив, что она два дня назад улетела в ЛосАнджелес
к Дугу Ауэрбаху.
Франсес! Франсес, слава богу, всегда дома. Она ответила после пятого гудка. Когда я спросила,
можно ли к ней зайти, она радостно ответила:
- Ну конечно!
Я зашла в магазин деликатесов и купила баночку паштета, русской икры, изумительно свежий
французский батон и коробку бельгийских шоколадных конфет.
Когда я садилась в такси, солнце ярко светило на безоблачном небе, но пока мы ехали по городу,
сгустились тучи и в отдалении послышались удары грома. Дождь начался чуть прежде, чем я снова
увидела сумасшедшую.
Сейчас она быстро и целеустремленно двигалась вперед, и весь вид ее, казалось, говорил: "Прочь
с дороги, я спешу!" Какой резкий контраст между нею теперешней и той, какой она была несколько
минут назад, когда стояла на тротуаре с таким видом, словно инопланетный корабль совершил посадку
в ее черепной коробке. Теперь она сосредоточенно смотрела прямо перед собой, и руки ее ритмично
двигались в такт шагам - раз-два, раз-два.
Но когда мы проезжали мимо, ее голова резко дернулась в нашу сторону, лицо обратилось ко мне.
Она подняла руку и погрозила мне пальцем. Потрясенная до глубины души, я отвернулась. Дождь
серебряными струйками побежал по стеклу. Асфальт блестел черным глянцем. Покрышки несущихся
машин шуршали в лужах. Повсюду зонтики. Я хотела еще раз на нее взглянуть, но не осмелилась.
Остальную часть пути я старалась держать глаза закрытыми. Я прислушивалась к шуму дождя и
негромкому постукиванию автомобильных шин о дорожные выбоины. Я думала о ребенке. Думала о
Хью.
Подъехав к дому Франсес, я расплатилась с таксистом и пробежала через двор к ее подъезду.
Бумажный мешок, набитый деликатесами, размок от дождя и в любой момент мог развалиться. Я
остановилась перед лестницей и опустошила его. Держа все эти припасы в руках, я начала подниматься
по ступеням. То, что я несла, весило совсем немного, но внезапно эта ноша показалась мне
непосильной. Меня затошнило и бросило в жар. Мне с трудом удалось сесть на ступеньку, а не упасть
на спину. Я положила продукты рядом с собой и спрятала лицо в ладонях. Неужели так будет
продолжаться всю беременность? Девять месяцев невыразимого счастья, перемежающегося с
ощущением, что вот
...Закладка в соц.сетях
