Жанр: Фантастика
300 Лет спустя 1. государевы люди.
...себя
несвоевременным выступлением, и теперь надобно не на рожон лезть, а силы копить!..
- Не копить, а драться! Именно сейчас, пока на фронтах и здесь, в Петрограде,
разброд и шатания. Пока они не укрепились...
Мишель, которого черт знает как занесло в эту камеру, с удивлением смотрел на
бушующих большевиков, которые разве только не кидались друг на дружку с
кулаками! Был в них какой-то сумасшедший, молодой задор, какого не было, к
примеру, в кадетах. Их только что наголову расколотили и по тюрьмам разослали, а
они, вместо того чтобы виниться, вновь о драке толкуют. И где - в "Крестах"!
- Наступать и еще раз - наступать!..
В камеру, в полуоткрытую дверь, сунулась испуганная голова надзирателя.
- Господа политические, - смущенно промямлил он, - вы бы потише себя вели,
а то, не ровен час, беду накликаете. Вдруг начальник тюрьмы пойдут-с.
- А ты, голубчик, в конце коридора встань и если что, нас упреди! - не
растерялся, предложил Лев Давыдович.
И все дружно заржали. Потому как и впрямь смешно было - каторжане
тюремного надзирателя за начальником тюрьмы приглядывать отряжают!
И по всеобщему веселью и смешливым взглядам надзиратель сообразил, что не
иначе как над ним подтрунивают. И обиделся.
- А вот я счас вас, господа политические, по камерам разведу и более оттеда не
выпущу! - грозно хмуря брови, сказал он.
- Ну что ты, - миролюбиво приобнял надзирателя кто-то из заключенных. -
Зачем так-то?.. Мы не сегодня-завтра к власти придем и, может статься, тебя
начальником тюрьмы сделаем! Или самим министром. Зачем тебе с нами ссориться?
- Конечно, сделаем! - радостно загудели все. - Смотри, какой славный парень!
А у нас как раз тюремщиков не хватает!
На этот раз никто не смеялся - все, если на них глядел надзиратель, серьезно
кивали, хотя сами давились смехом.
Надзиратель, который совсем не прочь был стать начальником тюрьмы, почесал в
затылке и миролюбиво сказал:
- Ну тогда ладно, я пойду, что ли, покараулю. Но только вы, господа
политические, все ж таки потише!
- Ступай, ступай, голубчик. Мы тебя не забудем!
- Премного благодарен...
И как только надзиратель вышел, вежливо прикрыв за собой дверь, вся камера
взорвалась дружным смехом, так, что аж до слез, до колик!
Веселую компанию составили большевики!..
- А вы почему молчите? - вдруг толкнул Мишеля в бок локтем сосед в смешном
пенсне на носу.
- А мне, собственно, нечего сказать, - смущенно пожал плечами Мишель.
- Но вы за выступление?
- Не знаю, - честно признался Мишель.
- А вы, простите, к какой партии принадлежите? - поинтересовался у него
другой, притиснутый к нему сосед.
- Никакой. Я в партиях не состою.
- Так, батенька, нельзя! - пожурил его сосед в пенсне. - Нынче Петроград
захлестнул революционный поток и, того и гляди, всю страну затопит! Посреди никак
невозможно - утопнете. Надо обязательно к какому-нибудь берегу прибиваться.
- Что там у вас, Анатолий Васильевич? - вдруг, привлекая всеобщее внимание,
обратился к соседу Мишеля Троцкий.
И все разом повернулись к ним.
- Да вот, товарищ все никак определиться в своих политических пристрастиях не
может!
- А, так это вы?.. - обрадовался Троцкий. - Вы с ним поосторожней, товарищ
Луначарский, вы не глядите, что он такой скромный, он меня так в шахматы
разуделал!..
- Так вы в шахматы играете? - оживился Луначарский.
- Ну не так, чтобы... - засмущался Мишель. Хотя на самом деле играл неплохо,
по крайней мере, лучше всех в своем сыскном отделении.
- Это он скромничает, - сказал Троцкий. - Раза выиграть мне не дал!
- Тогда, будьте любезны, зарезервировать за мной партейку, - попросил
Луначарский. - Буду крайне вам признателен!
Мишель кивнул.
- И за мной тоже, - крикнул еще один революционер, тот, что сидел на
корточках напротив. И представился: - Антонов-Овсеенко. Вы уж меня запомните,
голубчик...
- Э-э нет, батенька, так не честно, только после меня! - возмутился Луначарский.
- Я первый!..
Вновь поднялся галдеж, из которого тут же составился шахматный турнир. И сразу
же доска нашлась, и все с интересом обступили первую пару игроков. Каждый ход
бурно обсуждался.
- Товарищи, товарищи, ну нельзя же так! - кричал, отпихиваясь от наседавших
со всех сторон болельщиков, Луначарский. - Так невозможно играть!
Но его не слушали, налезая на самую доску.
Он быстро продул свою партию, уступив место следующему, наверное, более
сильному игроку.
- Каменев Лев Борисович, - представился тот, протягивая Мишелю руку.
- Мишель Фирфанцев.
- Где изволите служить? - так, между делом, спросил Каменев, расставляя
фигуры.
- В полиции. В сыскном отделении, - машинально ответил Мишель,
устанавливая последнюю пешку.
И тут же наступила гробовая тишина.
И Мишель почувствовал, как подле него совершенно ощутимо сгустилась и
наэлектризовалась атмосфера. И как обступившие доску болельщики подались назад, а
многие так и вовсе в сторонку отошли.
Никто не знал, как реагировать на его сообщение.
- Вот так дела! - присвистнул кто-то.
"Ну все - сейчас растерзают", - печально подумал Мишель.
Но растерзать, может, и собирались, да не успели, потому что обстановку разрядил
Троцкий.
- Кто?.. Полицейский?.. Из охранного? - крикнул он поверх голов. - Вот так
славно! Раньше они нас по тюрьмам да каторгам гоняли, а нынче с нами в одной
камере сидят! Да еще в шахматы нас обдирают! - и весело, как-то совсем по-детски,
засмеялся.
И тогда уж все засмеялись.
- Я не гонял, - попытался, совершенно стушевавшись, объясниться Мишель. -
Я не по вашей части, я по уголовной. По ворам и душегубам.
Но его никто не слушал - все опять веселились!
- Давай, Лев Борисович, не осрамись перед царским держимордой!..
Мишель обыграл всех.
А уж по ходу игры во всем разобрались.
- Вы, батенька, зря так своими должностями козыряете, - сказали ему. -
Солдатики, случись они здесь, могли бы, прежде чем разобраться, стрельнуть вас за
милую душу. Потому как настрадался народ от вашего брата, жандарма!..
- А за что вас, собственно, сюда посадили? - спросили его из задних рядов.
- Ума не приложу! - честно признался Мишель. - Никакой вины я за собой не
знаю. О чем пишу прошения, да только, видно, они до адресатов не доходят.
- Не просить надобно - требовать! - наставительно сказал Троцкий. - А
хотите - ваше письмо хоть до самого премьера дойдет?
Все заинтригованно замолчали.
- А что?.. Вот мы его возьмем, да прямо сейчас и здесь всей нашей фракцией
подпишем! - озорно предложил Троцкий.
- Верно! - поддержал кто-то. - Пусть увидят, что мы выше личных обид и что
хоть даже за полицейского, когда он честный и от временщиков пострадал,
ходатайствовать можем!
И тут же все, смеясь и предлагая формулировки, принялись составлять письмо.
Составили. И подписали. Почти все, кроме нескольких воздержавшихся.
Вот как странно все обернулось - за бывшего полицейского каторжане
заступились! Да как удачно-то! Потому что месяца не прошло, как зачастили к
Мишелю следователи. Да не похожие на гимназистов, без году неделя, милиционеры, а
представительные на вид чины. И уж не о том, как он революционеров преследовал,
спрашивали, а все больше о его связях с большевиками!
А еще чуть позже явился за ним в камеру караул из трех солдат и офицера.
Брякнул запор, и вот они стоят в дверях, переминаясь с ноги на ногу и оружием
бряцая.
- Фирфанцев?
- Я...
- На выход!
- Куда? - спросил, драивший песком миску, Мишель.
Но офицер его ответом не удостоил.
- Побыстрее прошу!
- С вещами?
- Как вам будет угодно!..
Мишель собрался в одну минуту. И вышел в коридор. Где его тут же, словно он
особо опасный преступник, обступили солдаты. И по округлившимся, испуганным
глазам надзирателя, по тому, как он угодливо суетится подле офицера, понял, что такое
здесь случается не часто. Отчего Мишель заподозрил - что дело его плохо.
Все это - офицер, солдаты с примкнутыми к винтовкам штыками, обращение,
взгляды - напоминало тот, первый его арест. Но тот - кончился "Крестами".
А этот?..
- Должен предупредить, что при всякой попытке побега либо неповиновения
караул будет стрелять! - предупредил офицер. - Шагом марш!..
И куда?
И зачем?
И чем все на этот раз закончится?..
Ох... видно, недобрую службу сослужили ему господа большевики!..
Глава 43
- Ну? - с надеждой спросил Мишель-Герхард-фон-Штольц.
- Он обещал, - кивнула Ольга и замялась. Но все же нашла в себе силы спросить:
- Только скажи... Скажи, что это нужно не кому-нибудь, а тебе!
- Конечно - мне. Вернее, нам! - ответил ей Мишель.
И она ему поверила, потому что ему невозможно было не поверить!
И уже ничего больше не говоря, протянула какую-то, сложенную в несколько раз,
бумажку. На которой была проставлена цифра. С рядком нулей.
Н-да... Приятно иметь дело с деловыми, которые знают, что хотят от жизни,
людьми...
Таких денег у Мишеля не было.
Конечно, была машина... Но она была не здесь.
Здесь были только костюм и туфли. Но они были единственными и были
ношеными.
Наверное, можно было попытаться деньги занять - без проблем, но тоже, увы, не
здесь, а там, откуда он прибыл и где он имел неограниченные кредиты у самых
известных людей.
Здесь у него ничего не было!
Оставался вариант обратиться к непосредственному начальству, поклянчив деньги
на оперативные нужды.
Но как объяснить, на какие, если его расследование - чистой воды
самодеятельность, за которую, если только о ней узнают, ему голову снимут!
К кому же тогда обратиться ?..
- У тебя есть деньги? - спросил Мишель у Ольги.
- Да, конечно! - с готовностью ответила та, начав шарить в сумочке. - Вот,
пятьсот рублей!
Она, конечно, перепутала. Пятьсот, да еще рублей, это не деньги.
- Спасибо, - улыбнулся ей Мишель. - Я не о таких деньгах. Мне нужно
минимум тысяча долларов. Лучше две. Если бы у тебя было хотя бы три тысячи, это
могло спасти положение.
- Есть, - обреченно вздохнула Ольга.
- Что есть? - не понял он.
- Три тысячи двести. Долларов. Я их на "десятку" копила. Хотела продать свою
"шестерку", добавить и...
Брать деньги у дамы сердца - это самое распоследнее дело! Джентльмен не
должен брать у дам денег - ни цента! Наоборот, он должен тратить на нее - и,
конечно же, не центы! Он должен засыпать ее цветами, водить в дорогие рестораны и
бутики, дарить машины и кольца с бриллиантами.
Но, с другой стороны, он ведь не для себя берет, а на дело. И не навсегда, а лишь на
время... Впрочем, в данном случае имеет смысл спросить, наверное, в том числе
мнение дамы.
- Ты можешь дать мне эти деньги? - проникновенно спросил Мишель. - Под
честное слово.
- Твое? - спросила она, глядя на него широко распахнутыми глазами, в которых,
вот-вот готовые пролиться через край, блестели слезинки.
Наверное, ей было ужасно жаль этих денег!
Но для него не было жалко даже жизни!..
- Мое! - твердо сказал Мишель. - Под слово Мишеля-Герхарда-фон-Штольца!
- Под твое - с радостью!..
Но... ведь этого все равно будет мало!
Какая умница, она поняла - для чего, вернее, для кого предназначены эти деньги!
Их, конечно, будет недостаточно, но, если они у него будут, он мгновенно увеличит их
вдвое, втрое - хоть даже вдесятеро. Во столько - во сколько надо!
- Не беспокойся, - сказал он. - Этих денег мне хватит с избытком! Еще и
останется. Тебе на новую машину. Только не на "десятку" - "десятка" это не машина,
это "Жигули". Я думаю, тебе следует купить что-нибудь поприличней. Например -
"Мерседес". Лучше всего двухместный родстер, в котором ты, как мне кажется, будешь
выглядеть просто потрясающе.
- Но у меня не хватит на "Мерседес"! - вздохнула Ольга.
- Хватит, - уверил ее Мишель, - потому что ты имеешь дело с везучим
человеком!
- С очень? - игриво переспросила она.
- Нет, не с очень, - покачал он головой. - А - с очень-очень!..
Арестантская карета тряслась по булыжнику мостовых. Мишеля мотало из стороны
в сторону, отчего он то и дело наваливался на конвойных солдат, которые сидели
впритирку по обе стороны от него.
Было неясно и оттого тревожно на душе. Куда его?..
Ехали в город, в самый центр - не иначе как в Петропавловку.
Но приехали не в Петропавловку и не в Особую Комиссию, которой не раз
стращали Мишеля следователи, - приехали к зданию Министерства финансов.
А сюда-то зачем?!
Мишель был готов ко всему - даже к тому, что его отвезут куда-нибудь за город,
где застрелят без суда и следствия, изобразив попытку к бегству.
А привезли - вон куда!..
- Выходите! - приказал конвойный офицер.
Мишель сошел с подножки арестантской кареты. За ним попрыгали солдаты.
Сойдя, арестант замер в нерешительности, думая, что, может быть, случилась какая-то
ошибка и его теперь повезут куда-нибудь дальше.
Но ошибки, кажется, не было, потому что его подтолкнули в сторону крыльца.
Поднявшись на ступени, прошли сквозь высокие стеклянные двери. В просторном
вестибюле остановились. Тут только Мишель вспомнил, как он выглядит -
нечесаный, с вечера не бритый, в плохо стиранной, мятой одежде, в казенной смене
белья, пахнущего дешевым мылом.
Ах, как неловко!
Офицер куда-то ушел, но скоро вернулся с господином в штатском платье.
Которому, козырнув, с рук на руки передал привезенного из "Крестов" арестанта.
- Прошу вас.
Господин указал кивком головы куда-то наверх. И сам пошел в шаге сзади,
показывая путь. И даже солдат с ними не было и, кабы Мишель решился вдруг бежать,
он это мог бы сделать без всякого труда!
Ничего не понятно!
Вошли в шикарную приемную, где в креслах скучало несколько просителей.
- Подождите минуточку! - сказал господин, прошел вперед и скрылся за еще
одной дверью, оставив Мишеля одного!
Просители удивленно поглядывали на странного, неопрятного, в несвежем платье,
посетителя, торчащего посредине приемной. Раньше ничего такого решительно не
могло бы случиться, а теперь, как видно, все, что угодно!
Мишель чувствовал себя отвратительно, не зная, что делать и куда девать руки -
не решаясь сесть на дорогие кожаные диваны и не имея возможности никуда уйти! Он
стоял ровно там, где его оставили, как и положено арестанту!
Через несколько минут господин вышел из-за двери, поманив его к себе.
- Прошу вас! - сказал он, отступая в сторону.
Просители и вовсе растерялись. Они тут не один час высиживают, будучи весьма
важными особами, а какого-то непонятного - немытого и нечасаного господина -
вперед них без всякой очереди пропускают! Что за чертовщина нынче царит в
министерствах!..
Высокая, в два человеческих роста, дверь закрылась.
Мишель оказался на пороге просторного кабинета.
После крохотной камеры-одиночки здесь все казалось огромным - уходящие в
бесконечность стены, высоченные потолки, широкие, в полстены, окна... Все это
давило на него!.. Не там, не в "Крестах", именно здесь Мишель осознал себя понастоящему
арестантом, поняв, насколько за эти месяцы он свыкся с тюремной
обстановкой и бытом. В нормальном помещении он чувствовал себя неуютно, теряясь
от обилия воздуха и света.
И в этом просторе, оглушенный и подавленный, он не сразу заметил стол и
сидящего за ним, быстро проглядывающего какие-то бумаги, человека.
- Проходите, - не глядя, кивнул ему человек за столом.
Мишель подошел и встал. И стоял. Вновь ненавидя себя за то, что в него так
глубоко въелись арестантские привычки. Потому что кивок, по-видимому, был
приглашением присесть в просторное, вблизи стола, кресло. В которое раньше он бы
тут же, не задумываясь, плюхнулся. А теперь он этого жеста даже не понял, а поняв,
все равно не решился сесть!
Каким же рабом он стал! И что тогда случается с людьми, которые провели в
тюрьме или на каторге пять или десять лет?!
Он уже было хотел, перебарывая себя, подойти к креслу, но тут человек за столом,
заметив странную, непонятную ему нерешительность посетителя, удивленно взглянул
на него.
- Присаживайтесь, прошу вас! - указал он на кресло.
На этот раз Мишель сел.
- Господин Фирфанцев, если я не ошибаюсь?
- Да, - привычно кивнул Мишель.
- Михаил Иванович, - в свою очередь представился человек за столом. -
Терещенко. Министр финансов.
Вот так-так!..
Министр был молод, щеголеват и уверен в себе. Он был из нового, вознесенного к
вершинам власти, поколения российских политиков. Сахарозаводчик, миллионер,
жуир... Ничего в нем не было от прежних величавых, с бородами и пышными
бакенбардами, в шитых золотом парадных мундирах, чиновников, от одного вида
которых у подчиненных в зобу дыхание спирало!
- Вы, кажется, сударь, служили в полиции? - поинтересовался министр.
- Служил-с, - кивнул Мишель. И, сам себя за это ненавидя, на всякий случай
уточнил: - В уголовном сыске.
Только зря он это сказал, потому что видно было, что министру совершенно
безынтересно, где и в каком качестве служил Мишель, что не для того он его к себе
пригласил, чтобы вести беседы личного характера, а зачем-то совсем иным...
Но зачем?..
- Это вы изволили написать? - нашел он в ворохе бумаг и показал какой-то
исписанный мелким, каллиграфическим почерком, лист.
Это было прошение Мишеля - одно из многих.
- Да, - кивнул он.
- Вы, кажется, вели расследование по делу хищения ценностей, принадлежащих
царской фамилии?
Это так?
- Совершенно верно, - подтвердил Мишель.
- Вот здесь вы утверждаете, - Терещенко быстро нашел нужное место и
отчеркнул ногтем заинтересовавшую его фразу, - что общая стоимость всех
содержащихся в восьми ящиках драгоценностей может составлять что-то порядка
миллиарда золотых рублей?..
- Это не я утверждаю, - поправил его Мишель. - Это сообщают свидетели по
делу.
- Миллиард? - недоверчиво приподнял министр одну бровь.
Миллиард - это большие деньги. На них можно сформировать и вооружить целую
армию, которую бросить в прожорливую мясорубку германского фронта.
Новый министр, хоть и принадлежал к новой, демократической волне, был
прагматиком, умеющим считать деньги и из всего, к чему только ни прикасался,
извлекать выгоду.
- Где теперь могут находиться эти ценности? - спросил Терещенко.
- По последним сведениям, в Москве, в Кремле, в подвалах Арсенала.
Министр финансов о чем-то напряженно задумался, быстро барабаня по зеленому
сукну стола пальцами.
- Вот что, милостивый государь, вы ведь теперь, кажется, свободны?..
- Совершенно, если считать свободой камеру-одиночку в "Крестах", - грустно
усмехнулся Мишель.
- Ах это!.. - досадливо поморщился министр. - Об этом можете не
беспокоиться. Я нынче же похлопочу о вас перед министром внутренних дел, и,
думаю, не далее как через неделю ваш вопрос будет решен в положительную для вас
сторону. В свою очередь, я бы попросил вас изложить письменно все подробности
расследуемого вами дела - все, что только вам относительно него известно.
Мишель согласно кивнул.
Арестанты министрам не отказывают.
- Благодарю вас! - довольно сухо кивнул Терещенко, трогая кнопку
электрического звонка.
Где-то глухо задребезжало, и сей момент в кабинет, бесшумно растворив дверь,
вошел тот самый, что сюда Мишеля привел, господин.
- Проводите, - кивнул министр в сторону примостившегося на самом краешке
кресла посетителя.
И тут же, без малейшей паузы, занялся своими делами, вновь углубившись в
какую-то бумагу.
- Прошу вас! - вежливо сказал, указывая на дверь, господин.
Мишель встал и растерянно попрощался. Вся встреча заняла не более десяти
минут.
Он вышел в приемную, где на него вновь недоуменно уставились ожидавшие
аудиенции просители. Но Мишель в их сторону даже не глядел. Он шел за
указывающим дорогу господином. Они спустились по лестнице на первый этаж.
- Одну минутку, - попросил господин, куда-то исчезая.
Мишель остался один в просторном вестибюле. Мимо сновали какие-то люди в
штатском и форме, огибая его и задевая плечами, а он совершенно не понимал, куда
ему теперь идти и что делать.
Но тут дверь открылась, и с улицы внутрь вошли солдаты с примкнутыми к
стволам штыками, и вошел тот самый, что сопроводил его из камеры, офицер.
- Вот, прошу-с! - указал на Мишеля вновь появившийся господин.
- Можно забирать?
- Да-с...
Солдаты обступили Мишеля.
- А ну - шагом марш! - вполголоса скомандовал офицер.
И Мишель, отчего-то чувствуя облегчение, пошел с ними к арестантской коляске.
Все бывшие в вестибюле министерства и на его крыльце люди сопровождали его
удивленными взглядами.
Мишель привычно забрался в коляску, с боков, притискивая его друг к другу, сели
солдаты, отчего крепко запахло табаком и "мышиным сукном" новеньких, будто
только что со склада, шинелей.
Коляска тронулась, побежала по булыжным мостовым.
Впереди Мишеля ждали "Кресты", ждала камера-одиночка, тюремный ужин и
приятное общество большевиков.
Он ехал в тюрьму, но ехал почти домой!..
- Но-о!.. Пошла! Шевелись, родимыя!..
Дело его было плохо!
Хуже - не придумать...
- Что ж ты, друг сердешный? - вздохнул начальник тайной канцелярии генералмайор
Андрей Иванович Ушаков - заплечных дел мастер, Санкт-Петербургу, Москве
да и всей Руси своими делами известный. - Как же так-то?
А чего - так? Не знал Густав Фирлефанц за собой никакой вины. О чем и сказал.
Но Ушаков только поморщился. Не любил он упрямцев, кои сперва все отрицают, а
после все одно сознаются! Знал генерал-майор и твердо верил, что вовсе невиновных
не бывает, что всяк человек, какого бы сословия ни был, черен душой, поступками и
помыслами своими и что коли сам не убивал, так рад был, когда другие, по его указке,
убивали, что если мзды не брал, так - давал, что пусть даже заговоры не строил, но не
прочь был! Разница лишь в том, что одни попадаются, а другие нет. И те, кто
попадаются, обязательно сознаются, хотя вначале многие отпираются!
Густава Фирлефанца он знал - не единожды с ним на ассамблеях встречался, в
гостях бывал и украшения заказывал. Но он не одного его, он многих, кто к нему в
канцелярию попадал, прежде знавал. Что для того ровным счетом ничего не значило и
никак участи арестанта не облегчало. Случись у Ушакова на дыбе его брату либо свату,
хоть даже сынку родному повиснуть, он и тогда бы не дрогнул - три шкуры с него
спустил, правды дознаваясь. Потому как если не он - так его!..
- Видишь сие? - спросил Андрей Иванович, какую-то исписанную пером бумагу
показывая.
Видел Густав и понимал, что не приходится ему от той бумаги добра ждать.
- То есть собственноручно подписанные злодеем Виллиамом Монсом, ныне
головы лишенным, показания, где он указал на тебя, сказав, будто бы ты, вступив с
ним в тайное сношение, сговаривал его супротив паря Петра, понося того ругательски,
и подбивал похитить у государыни-императрицы перстень и бусы, дабы вынуть из них
каменья драгоценные, заменив их стекляшками. Признаешь ли сие?
- Не было ничего такого, - ответил Густав Фирлефанц.
- И злодея Монса не знаешь?
- Виллиама знаю с младенческих лет, как знал батюшку его, сестру его Анну, -
ответил Густав. - Но зная его, никогда против царя идти не сговаривал и на воровство
драгоценностей не подбивал. Навет то...
- Упорство твое похвально, - вздохнул Ушаков. - Но глупо. Монсу на тебя
наговаривать расчета никакого не было. Да и не один он.
И Ушаков вытащил другую бумагу.
- Караульный офицер Яшка Сумаруков, сказал, как ты просил его, караул снявши,
в рентерию с тобой, как ему наказано, не ходить, а подле постоять - зачем, он не
ведает, но о чем исправно доносит, подозревая в поступке сем злой умысел. Было так?
- Нет!
- И это тоже, скажешь, оговор?
- Оговор!
- А это?! - потряс в воздухе Ушаков еще одной бумагой. - Светлейший князь
Александр Меншиков показал, что будто бы ты хвастался ему, что можешь все, чего
хочешь, из рентерии вынести и обратно внесть так, что никто того не заметит и о том
не узнает. Так?
- Нет-нет! - вновь замотал головой Густав Фирлефанц. - Ничего такого я
князю-кесарю не говорил!
- Выходит, что светлейший князь Меншиков напраслину на тебя возводит?
Сказать, что любимец царя Петра лжесвидетельствует, Густав не решился -
промолчал.
- А не говорил ли ты светлейшему князю, что можешь сделать ему драгоценную
брошь из камней, что в самой шапке Мономаха были?
- Не было такого! - вскричал Густав, чуя, что нет ему веры, коли против него
сам князь-кесарь говорит!
- Ладно, - укоризненно сказал генерал-майор Ушаков. - А что ты тогда на это
молвишь? - и какую-то коробочку достал, и из нее что-то, в тряпицу завернутое,
вынул. - Знаешь вещицу сею?
И, положив вещицу на ладонь и раскрыв тряпицу, явил взорам крупный каменьалмаз.
Хоть и сумрачно вокруг и чадно от факелов смоляных было, а все равно с первого
взгляда видать, что хорош камень - крупный, прозрачный, синевой отливающий.
- Ну чего молчишь? Что это?
- Алмаз граненый, - ответил Густав.
На что Ушаков только рассмеялся, по ляжкам себя хлопая.
- Ах ты мошенник, ах шельмец!.. Я и сам-то вижу, что не булыга, а алмаз, да не о
том тебя спрашиваю. Откуда сей камень взят, ведаешь?
- Нет, - пожал плечами Густав.
- Ой ли?! - не поверил генерал-майор. А сам во все глаза на Густава глядит так,
что у того мороз кожу дерет. - Камень сей нынче вечером в твоей мастерской на
Фонтанке сыскали, в тайной нише, что под половицей была устроена. Там он лежал и
оттуда мною взят был!..
Густав на алмаз глядит, ничего-то не понимая, и что сказать на то, не знает!
- Как же ты о нем и откуда он взят, ничего не ведаешь, когда его у тебя нашли? -
кричит, брови грозно хмуря, Ушаков. - Говори, откуда камень взят и для каких таких
целей?!
А что на то сказать?.. Не прятал Густав тот камень и в глаза его не видел! Может,
из подмастерьев кто или из слуг его под половицу засунул? Да только зачем?.. Камень
такой больших денег стоит, которых у них нет и отродясь не бывало! А спрятавши,
чего они его тогда обратно не вынули?
- Молчать станешь - живо тебя на дыбу вздерну! - обещает, грозит генералмайор.
- Все одно все скажешь, но тока через муки смертные!
И ведь - вздернет!
И рад бы Густав во всем признаться, да только не знает, в чем! Глядит растерянно,
сам белый как мел и что-то, так что не услышать и не понять, губами ше
...Закладка в соц.сетях
