Жанр: Фантастика
симфония веков 4. Реквием по солнцу
... горы, в конце туннеля, возвышалась огромная, устрашающая груда обломков:
баррикада из поделенных камней и кусков базальта служила последним препятствием перед входом в
Лориториум. Акмед на мгновение остановился и подождал, пока Грунтор откроет в ней проход.
Подняв к потолку голову, он посмотрел на темный купол Лориториума, и его уже в который раз
наполнила печаль. Смириться с гибелью великолепного шедевра, спрятанного глубоко под землей
города мастеров и ученых, одного из примеров безграничного гения Гвиллиама, намерьенского короля,
выстроившего Канриф и населившего земли вокруг него людьми, было невозможно. Сейчас же
Лориториум стал напоминанием о том, что мечту без труда могут разрушить амбиции, а их, в свою
очередь, - ненасытная жажда власти.
"Проклятье, - обожгла его сознание сердитая мысль, - я занимаюсь исключительно тем, что
восстанавливаю разрушенное этим идиотом".
Впрочем, эту мысль он тут же прогнал прочь. Акмед собирался строить в горах бесконечно,
потому что его занимал не результат, а сам процесс. Восстановление Канрифа и часть последующих
проектов, над которыми они работали, преследовали одну цель: превратить болгов, сородичей его
неизвестного отца, из разрозненных враждующих кланов примитивных полулюдей, кочевников,
живших в сырых пещерах, в настоящее полноценное общество - военизированное, с суровыми
законами, но достаточно цивилизованное и имеющее собственную культуру, способное внести свой
вклад в мировую историю.
У него впереди была бесконечная жизнь, чтобы выполнить задуманное, - как еще может человек
использовать вечность?
"Но это место останется нетронутым, - подумал он. - Оно всегда будет таким, какое оно есть".
Акмед проверил скрытые устройства, установленные им здесь, чтобы обеспечить
неприкосновенность этого места на случай, если с кем-нибудь из них что-нибудь произойдет, - особые
приспособления, настроенные на ритм их сердец и внутренние вибрации и предназначенные для того,
чтобы запечатать туннель, если сюда заявятся непрошеные гости.
"Если Грунтор умрет, мне придется привести сюда команду рабочих, чтобы они открыли и
расчистили туннель, а потом убить их, - подумал он. - Жалко столь бессмысленно тратить людские
ресурсы, но ничего не поделаешь".
Краем глаза он заметил красно-оранжевое сияние и, повернувшись, увидел, что вокруг вытянутых
вперед рук Грунтора преграждающая им путь стена из обломков камней начала светиться, словно
расплавленная лава, а потом в ней открылся проход с гладкими, точно стекло, стенами. Акмед отбросил
все мысли и последовал за великаном.
По другую сторону огромной каменной баррикады находились руины окутанного безмолвием
Лориториума. Под куполом висело смрадное облако застарелого дыма, потревоженное их появлением и
ворвавшимся из туннеля потоком воздуха.
В центре старой площади стоял алтарь из Живого Камня, а на нем лежало Спящее Дитя,
рожденное стихией Земли.
Акмед и Грунтор осторожно, чтобы не побеспокоить Дитя, приблизились к алтарю. Перед входом
в помещение, в котором она спала прежде, на стене было выбито предупреждение:
ПУСТЬ ТОТ, КТО СПИТ ВО ЧРЕВЕ ЗЕМЛИ,
ПОКОИТСЯ С МИРОМ;
ЕГО ПРОБУЖДЕНИЕ СТАНЕТ НАЧАЛОМ
ВЕЧНОЙ НОЧИ.
Оба болга очень серьезно относились к этому предупреждению, поскольку доподлинно знали, о
какой угрозе шла речь - о гораздо более страшном Спящем Дитя, которого они видели, когда
путешествовали по Корню в недрах земли.
Дитя продолжало спать. Как и в тот раз, когда они увидели ее впервые, ее глаза были смежены
вечным сном. Алтарь, на котором она лежала, и ее гладкая прозрачная кожа были серого цвета с
разноцветными прожилками - фиолетовыми и зелеными, темно-красными, коричневыми и
изумрудными. Тело Дитя, размерами не отличающееся от тела взрослого человека, резко
контрастировало с юным лицом, черты казались одновременно грубыми и нежными. Спящее Дитя
походило на статую маленького ребенка, сотворенную руками существа, никогда не видевшего детей и
потому неверно передавшего пропорции.
Волосы Спящего Дитя, длинные и жесткие, зеленые, точно весенняя трава, были одного цвета с
ресницами. Веки Дитя подрагивали, но оставались закрытыми, как и полные, плотно сжатые губы.
Болги одновременно вздохнули, и даже по тому, как они теперь стояли, было видно, что они
испытали облегчение. В следующее мгновение они подошли к алтарю.
- А тебе не кажется, что она... стала меньше, сэр? - спросил Грунтор после долгого молчания.
Акмед прищурился и принялся более внимательно разглядывать очертания тела на алтаре. Ему не
удалось заметить никаких указаний на то, что тело Дитя стало меньше, однако, с другой стороны, чтото
изменилось: она казалась более хрупкой, и это совсем не понравилось Акмеду, хотя он не смог бы
объяснить, в чем дело.
Наконец он пожал плечами. Грунтор, скрестив руки на груди, пристально смотрел на Дитя Земли.
Потом он тоже пожал плечами.
- Ой думает, она потеряла часть себя, но очень маленькую часть, - сказал он и нахмурился, не в
силах справиться с беспокойством. Осторожно поправив одеяло, которым было укрыто Дитя, он
ласково погладил его по руке. - Не волнуйся, милочка, - тихо проговорил он. - Мы все тебе вернем.
- Она не кажется больной, она не страдает?
- Не-е-е.
Акмед с облегчением вздохнул. Его по-настоящему испугал рассказ Грунтора об испытанной
Землей страшной боли, которую он почувствовал, находясь на перевале. Он боялся, что Спящее Дитя
ранено или еще того хуже. Впрочем, он постоянно за нее беспокоился. Насколько ему было известно,
она осталась единственным Дитя Земли, рожденным из чистой стихии, в которую неизвестный дракон
вдохнул жизнь.
Ее ребро представляло собой Ключ из Живого Камня, с его помощью можно было открыть
Подземные Палаты, где в Преждевременье были заключены демоны стихии огня, ф'доры. Дракиане,
народ, к которому принадлежала мать Акмеда, поклялись своей кровью охранять темницу и никогда не
выпускать на свободу ф'доров, а также искать и уничтожать тех из них, кому удастся сбежать. Ф'доры,
сумевшие остаться на свободе в мире людей, делали все, что в их силах, стремясь освободить своих
братьев из плена, чтобы потом ввергнуть весь мир в хаос, сея повсюду смерть, - такова главная цель
жизни детей огня. Таким образом, Дитя Земли могло стать причиной страшных событий, повернуть
которые вспять будет невозможно. Судьба Земли зависела от ее безопасности, и на долю Акмеда
выпало охранять ее и заботиться о том, чтобы она вечно оставалась, скрытая от чужих глаз, здесь, в
темном убежище, которое, как некогда мечтал его создатель, должно было стать сияющим городом
ученых и творцов.
Не слишком высокая цена за безопасность мира, но и не слишком простая задача.
- Спи спокойно, - прошептал он и кивнул в сторону коридора.
Они вышли из туннеля, проделанного Грунтором в груде камней, и Акмед в последний раз
посмотрел на окутанный тенями купол над Лориториумом. Убедившись в том, что он в целости и
сохранности, король фирболгов оглянулся на алтарь из Живого Камня.
Дитя Земли спало, казалось, не замечая ни мира вокруг, ни угроз, которые он для нее таил.
Несколько мгновений Акмед наблюдал за ней, а потом, сопровождаемый шорохом своего черного,
точно ночь, плаща, зашагал по туннелю впереди Грунтора, задержавшегося, чтобы закрыть проход.
- Как ты думаешь, кто заставил Землю так страшно кричать? - спросил сержант болг, в
последний раз оглянувшись через плечо на груду базальтовых обломков - следов проделанного им
коридора не было и в помине.
- Понятия не имею, - ответил Акмед, и его голос диковинным образом отразился от неровных
каменных стен туннеля, ведущего наверх, в Илорк. - И мы с тобой ничего не можем сделать, разве что
приготовиться, потому как рано или поздно нам придется с этим столкнуться. Давай заглянем в Гургус.
Грунтор кивнул и догнал своего друга. Дальше они шагали по коридору молча.
Они были по другую сторону завала, на полпути к дому, и потому не могли увидеть, как по щеке
Дитя, спящего в своем храме, сползла одна серая слеза.
Грунтор осторожно переступил через осколки разноцветного стекла и посмотрел на высокий
купол, вырезанный в толще горного пика, который болги называли Гургус, что на болгише означало
"коготь". Строительные леса, возведенные по периметру помещения, сейчас пустовали. Кроме них с
королем, здесь никого не было.
А еще здесь лежала громадная куча разбитого стекла.
- Дела не слишком продвигаются, Ой правильно понимает? - мрачно спросил Грунтор, пнув
кучу ногой.
Потом он наклонился и поднял смятый кусок пергамента, лежавшего под осколками и, судя по
всему, являвшегося куском чертежа.
- Не разворачивай, - сердито проворчал Акмед. - Он весь заплеван. На прошлой неделе один
день выдался особенно тяжелым, и я позволил всем по очереди выместить на этой бумажке свое
раздражение. Другие не советую даже трогать. Всю неделю наш прогресс, точнее, его отсутствие было
отмечено тем, что рабочие изливали на планы самые разные жидкости, которые производят их тела.
Думаю, тебе хватит воображения представить, на чем мы закончили.
Грунтор ухмыльнулся, и его тщательно отполированные клыки сверкнули в тусклом свете. Затем
он демонстративно швырнул кусок пергамента в кучу мусора.
- Ну и чего ты переживаешь, сэр? - В его серьезном голосе прозвучал смех. - Если тебе так уж
хочется разозлиться до потери сознания, давай кликнем герцогиню. Она умеет пронять тебя до самых
потрохов, а стоить будет дешевле, чем восстановление купола, по крайней мере при почасовой оплате.
- Да ладно тебе, - фыркнул Акмед. - Не стоит вспоминать мрачное прошлое обожаемой нами
королевы намерьенов. Кроме того, мы ее и так скоро увидим. Вчера вечером Рапсодия прислала птицу с
письмом. Она хочет, чтобы мы встретились с ней через четыре недели в Яриме.
- Ай-ай-ай, - покачал головой великан и уставился в купол. - Что теперя случилось?
- Ей требуется помощь - по правде говоря, твоя, - чтобы вернуть к жизни Энтаденин, тот
высохший обелиск, из которого бил гейзер.
Грунтор кивнул и принялся ворошить осколки носком сапога.
- Ой давным-давно ей говорил, что там где-то замусорилось. Под землей. Ей удалось уговорить
их позволить нам поискать?
- Очевидно.
- И по ее просьбе ты готов все здесь бросить.
Акмед пожал плечами и подошел к куче цветного стекла.
Великан приподнял одну бровь, но ничего не сказал, лишь принялся с повышенным интересом
изучать башню.
Когда Гвиллиам основал Канриф, у него, похоже, родилась безумная идея выдолбить изнутри все
горные пики. В Зубах их было предостаточно - острые изрезанные вершины, разноцветные,
устрашающие, исполненные темной красоты и тайн, они вздымались тут и там к затянутому тучами
небу. По-видимому, высокомерный намерьенский король решил, что они бросают ему вызов, поскольку
потратил массу времени, с внешней стороны укрепляя их, а с внутренней выдалбливая сердцевину,
чтобы получились никому не нужные комнаты с непомерно высокими куполообразными потолками.
Грунтор, тесно связанный с Землей, считал его поведение отвратительным, граничащим с насилием.
Когда они с Акмедом и Рапсодией обосновались в Илорке, они обнаружили и восстановили
разрушенную сторожевую башню внутри западного пика Гриввен, рядом с которой располагались
крепость и бараки, где размещалось около двух тысяч солдат-болгов. А еще там находилась
обсерватория, откуда открывался великолепный вид - если не считать восточного направления - на
Кревенсфилдскую равнину, простирающуюся на многие мили во все стороны.
Будучи человеком военным, Грунтор прекрасно понимал необходимость восстановительных
работ. Он даже неохотно согласился с тем, что Акмед поступает разумно, решив привести в порядок
города, расположенные в толще горы, а также реставрирует статуи и другие произведения искусства, с
его точки зрения абсолютно бесполезные. Но ни один из проектов не казался королю таким важным и
не огорчал так сильно, как этот, и Грунтор никак не мог понять, в чем тут дело.
Прищурившись, сержант посмотрел на высокую полуразрушенную башню, пытаясь сообразить,
чем именно она приворожила Акмеда. Всякий раз, когда он возвращался с маневров, король казался ему
все мрачнее, сейчас же его настроение приобрело цвет непроглядной ночи.
В землях болгов имелось множество мест, которые следовало бы восстановить. Когда-то здесь
была целая страна, надежно защищенная горами, в которой прекрасно уживались друг с другом
представители самых разных народов. Они строили свои поселения и города под землей и в каньонах,
здесь жили величайшие умы того времени, благодаря им наука и искусство достигли непревзойденных
высот. Даже семьсот лет войны не смогли до конца уничтожить все инженерные шедевры и
архитектурные чудеса. Кроме того, не раз напоминал себе Грунтор, у Акмеда впереди бесконечная
жизнь, чтобы все отстроить заново.
Вся жизнь.
- И что в этой штуке так тебя манит? - спросил он, жестом указав на стены башни. - Ой
считает, ты здорово придумал, когда решил смыться от нее в Ярим. Она тебя разъедает, ты ужасно
выглядишь.
- Я дракианин и всегда ужасно выгляжу.
- А сейчас гораздо хуже, чем обычно, сэр.
- Это даже под вуалью видно?
- Угу. Глаза у тебя стали один красный, другой желтый. Я даже подумал было, а не превратился
ли ты в ф'до-ра, пока Ой гулял.
- Очень интересно. Ф'дор-дракианин. Как ты думаешь, что произошло бы, если бы ф'дор
попытался меня захватить? Я бы, наверное, лопнул, как мыльный пузырь, или растворился - мы с
ними слишком ненавидим друг друга. По крайней мере, я бы утащил одного из них за собой в могилу.
Нет, ф'дор тут ни при чем. Просто мы здесь терпим одно поражение за другим, у нас ничего не
получается. Этот купол как будто бросает мне вызов, а я не люблю, когда мне не желает подчиняться
самое обычное стекло. - Акмед вздохнул и, присев на корточки, провел рукой в перчатке по
разноцветным осколкам. - Омет говорит, что нужно найти мастера-стекольщика высокого класса,
такого, который прошел настоящее обучение.
- Ну, ему виднее.
- Точно. А еще он сказал, что для поисков лучшего места, чем Ярим, нет.
Грунтор присвистнул:
- Похоже, он и впрямь потерял всякую надежду.
- Или понял, что я ее потерял.
Друзья обменялись улыбками. Омет так боялся Ярима и так бурно реагировал на всякое
упоминание о нем, что за прошедшие три года это стало темой для шуток. Болги страшно веселились,
видя, как молодой человек, совершенно спокойно поселившийся среди них и не терявшийся ни в каких
ситуациях, бледнел и начинал дрожать при одном упоминании о городе, в котором родился. Имя главы
гильдии, куда его отдали учеником, он назвал только один раз - видимо, она была страшным
человеком. Когда они спасли его из керамической мастерской три года назад, Омет, еще подросток,
шепотом сказал Акмеду, что зла в более чистой форме не существует.
Но конечно, Омет не видел мира. Акмед знал, что, каким бы ужасным человеком ни была хозяйка
гильдии, у зла имеется еще огромный запас чистейших форм.
И с многими из них он встречался лично.
- Ой полагает, мы туда скоро отправимся, - решил уточнить Грунтор.
- Да, если у тебя нет других неотложных дел.
- Не-е-е. - Великан перешагнул через кучу мусора и встал посредине комнаты. - Хагрейт и
мои ребятишки справятся, пока Ой будет в отлучке. Да и на герцогиню хочется глянуть. Давненько мы
ее не видели.
- Вот уж точно, - не стал спорить Акмед.
- Ты именно поэтому согласился туда отправиться, сэр? - спросил Грунтор, не глядя на короля.
- Оторвать тебя от этой проклятой стеклянной башни было почти невозможно.
Акмед вздохнул, подошел к чертежному столу и вынул из ящика, стоявшего под ним, несколько
пергаментных листов, потрепанных временем.
- Это планы башни, которые мне удалось найти, - произнес он так тихо, словно разговаривал
сам с собой, а не с сержантом. - Они неполные, кое-где совсем непонятные, а кое-где используется
шифр или древние языки. Основное я уразумел, но стольких деталей не хватает... и я не могу найти
нужных бумаг ни в библиотеке Гвиллиама, ни в тайном хранилище под ней. Мне известно, что купол
был сделан из разноцветного стекла, - так говорится в записях Гвиллиама. В хранилище лежало семь
стеклянных полосок-эталонов, - по одному на каждый цвет, чтобы проверять по ним качество стекла,
но больше никаких подробностей. Есть один манускрипт, вот этот, - он вытащил потрепанную
страницу, - который, кажется, имеет отношение к башне, но я не могу его расшифровать. Надеюсь,
Рапсодия поможет. Она умеет читать на сереннском языке, а кроме того, она Певица и знает нотную
грамоту. Некоторые заметки в этом манускрипте выглядят как запись музыкального произведения.
- Понятно. - Грунтор кивнул. - Ой знал, что между твоей башней и решением отправиться в
Ярим должна быть связь, что это больше чем желание снова поглядеть на ее светлость. - Он вздохнул,
когда Акмед поднес потрепанные планы к глазам. - Может, все-таки оторвешься и расскажешь мне,
что такого важного в этой вонючей башне?
- Ты о чем? - удивленно заморгав, спросил Акмед.
- Она сделала тебя своим рабом, если Ой может так сказать. И Ой не понимает почему. -
Сержант сложил на груди руки. - Я тебя таким видел, только когда ты выходил на охоту. Наша армия
в полном порядке, границы охраняются. Союз процветает, насколько может судить простой солдатик
вроде меня. У нас навалом бастионов, сторожевых башен и аванпостов. Так почему же эта дрянь так
тебя захватила?
Король болгов задумался над вопросом Грунтора, и его оливковое лицо потемнело.
Сержант терпеливо ждал, пока его друг разберется в своих мыслях и сможет дать ему ответ.
- Когда Гвиллиам и Энвин сражались друг с другом во время Намерьенской войны, ей
понадобилось пятьсот лет, чтобы добраться от западного побережья до Зубов, - проговорил наконец
Акмед. - Их сыновья, разделенные против собственной воли, были вынуждены встать один на сторону
отца, другой - на сторону матери, в результате практически в течение всей войны Энвин даже
приблизиться не смогла к Зубам, не то чтобы напасть на них. Анборн, возглавивший армию Гвиллиама,
весьма успешно отражал все атаки Энвин. По всему континенту шла война, не приносившая успеха ни
той, ни другой стороне. Если Ллаурон отвоевывал город или провинцию для матери, Анборн отбирал их
для отца. Следует заметить, что братья воевали не слишком старательно, поскольку довольно долго
ничего особенно важного не происходило. Это не удивительно, поскольку ни тот, ни другой на самом
деле не слишком хотели принимать участие в происходящем.
Грунтор кивнул. Он все это знал, поскольку внимательно изучил документы, касающиеся войны.
- Но когда Энвин сумела-таки вернуться в наши горы, что стало ее главнейшей целью?
Великан тяжело вздохнул и сказал:
- Гургус.
- Верно. Она первым делом атаковала этот пик и эту башню. Почему? - Король фирболгов
принялся расхаживать взад и вперед, почти не оставляя следов в разноцветной пыли на полу. - Она не
стала тратить силы на то, чтобы захватить побольше территорий или раздвинуть границы своих
владений. Она проигнорировала и Гриввен, и Ксейт, и западные аванпосты, она вообще оставила свою
армию далеко за линией фронта, но зато послала тайный отряд, три когорты лучших воинов, в самое
сердце Зубов, зная, что никто из них не вернется, с особым приказом - уничтожить башню. Зачем?
Здесь не хранилось никакого оружия, эта башня не имела никакого стратегического значения, здесь
вообще не было ничего, кроме потолка, украшенного разноцветной мозаикой, каких-то металлических
труб, служивших опорой, и колеса. Почему Энвин рискнула собственной репутацией и пожертвовала
своими лучшими солдатами, чтобы разрушить именно эту башню, прежде чем вступить в сражение с
Гвиллиамом? Что в ней было такого жизненно важного?
- А мне откуда знать? - проворчал Грунтор и покачал головой. - Давненько это было, война
закончилась четыреста лет назад. Ты же с Энвин встречался на Намерьенском Совете, она явно не в
своем уме. Может, уже тогда у нее в голове завелись тараканы? Судя по тому, что Ой видел, причина
могла быть совсем дурацкой - например, ей не нравился цвет мозаики или же, наоборот, он нравился
Гвиллиаму. Они были настоящими придурками. Но они померли, и нам только лучше стало.
Сержант выпрямился, и на пол легла его огромная тень.
- Но ты, сэр, ты же не придурок, и Ой тоже нормальный. Давай, скажи мне правду, почему ты так
стараешься восстановить что-то, о чем не имеешь никакого представления?
Акмед несколько мгновений рассматривал своего старого друга, а потом отвернулся.
- Я уже видел нечто подобное, - тихо сказал он, и его голос прозвучал так, словно он вдруг
перенесся в другой, далекий мир. - Такую же цилиндрическую башню, такие же трубы. Такой же
потолок с разноцветной мозаикой. Такое же колесо.
Грунтор молча ждал продолжения, но молчание затягивалось, и он не выдержал.
- Где?
- В старом мире. Кое у кого на Серендаире.
- У кого?
Король болгов медленно выдохнул, словно старался удержать в себе имя как можно дольше.
- У Глингариса.
Это имя он произнес в присутствии Грунтора лишь однажды - и ни разу в этом, новом для них
мире.
Сержант замер и довольно долго стоял неподвижно, затем тряхнул головой, как будто прогоняя
сон, и кивнул:
- Ну, если у тебя все, сэр, Ой пойдет и займется подготовкой к нашему отъезду. Пара недель -
это совсем немного.
Акмед промолчал и даже не шелохнулся, когда сержант вышел из комнаты.
ГОЛУБАЯ
ТОТ, КТО ПРЕСЛЕДУЕТ ОБЛАКА,
И ТОТ, КТО ЗОВЕТ ОБЛАКА
Бридж-соль
5
Хагфорт, Наварн
ПОРЫВ ВЕТРА распахнул окно, и внутрь ворвались солнечные лучи. Они разбудили Эши и
ослепили его настолько, что он на мгновение отвернулся от сладко спавшей жены и прикрыл глаза
рукой, стараясь хотя бы чуть-чуть защититься от яркого утреннего света, наполнившего его спальню и
сон. Он пробормотал приглушенным голосом ничего не значащие ругательства сразу на нескольких
языках, общеизвестных и редких, затем повернулся на бок и посмотрел на Рапсодию, продолжавшую
крепко спать.
Стоило ему на нее взглянуть, как к нему вновь вернулось хорошее настроение. Кружевные
занавески на окне, которыми играл свежий утренний ветер, отбрасывали тени на ее поразительно
красивое лицо; тени резвились, словно жили собственной жизнью: касались щек, потом перебегали на
лоб, ласкали ее волосы, рассыпавшиеся по подушке и белой простыне, точно золотые морские волны.
Его двойственную душу охватили необычные ощущения - любовь, которую испытывал
мужчина, и радость от ее благополучного возвращения домой, захлестнувшая дракона. Дракон, живший
в его крови, считал Рапсодию своим сокровищем и с трудом справлялся с ревностью и отчаянием, когда
она уезжала слишком далеко и он переставал ее чувствовать, а другая часть его существа, человеческая,
была наполнена простой, но очень сильной любовью.
Так или иначе, оба были рады, что она вернулась.
Эши постарался дышать ровнее и чуть отодвинулся от Рапсодии, чтобы не разбудить ее.
Прислонившись спиной к подушке, он стал рассматривать ее лицо.
Во сне, с закрытыми глазами, она казалась моложе, слабее и уязвимее, чем когда просыпалась, -
почти ребенок. Тепло стихии огня, вошедшее в ее душу давным-давно, во время путешествия под
Землей, после того как она покинула свой родной остров и пришла сюда, в страну, расположенную на
другом конце света, просвечивало сквозь нежную кожу ее щек, но не так ярко, как в ее глазах. Стоило
ей, проснувшись, открыть их, как все ее существо наполнялось светом. Магия стихии огня производила
на окружавших Рапсодию людей неизгладимое впечатление: кто-то не сводил с нее глаз, словно в
трансе, другие сжимались от ужаса, будто вдруг оказавшись в пылающей преисподней. Большинство
считали, что она непередаваемо, невероятно красива, но не видели и не понимали могущества, которым
обладала красота Рапсодии.
Эши же, в отличие от остальных людей, не пал жертвой ее красоты, он сразу понял, какой силой
наделена Рапсодия, поскольку дракон ее мгновенно почувствовал. Ему порой даже казалось, будто он
может ее видеть. На самом деле, благодаря тому что сам он был связан со стихией воды, Эши прекрасно
понимал: такая связь является одновременно благословением и проклятьем. И в результате между ними
установилось идеальное равновесие, противопоставление и единство, заставившее Эши навечно и
бесповоротно полюбить Рапсодию еще до того, как он ее увидел. Даже находясь на расстоянии
нескольких миль, дракон, живущий в его крови, ощутил ее магию и отдался в ее власть.
С другой стороны, человек, обладающий огромным могуществом и потому несколько ущербный в
своей человеческой природе, смог заглянуть дальше и за ее магией и красотой увидел самую обычную
женщину с самыми обычными недостатками. Его человеческое сердце наполнилось любовью, какую
испытывает мужчина к женщине, являющейся его половинкой, со всеми ее противоречиями и силой, с
мелкими разногласиями и ссорами, с обидами, которые прощаются и забываются, пока создается ковер,
называемый совместной жизнью. Поскольку Эши родился в семье, подарившей ему огромное
могущество и оставившей страшный след в истории, он больше всего на свете ценил эту простую
любовь и самый обычный, идеально несовершенный союз, - только он дарил ему чувство реальности и
помогал ощущать себя человеком.
И она вернулась домой.
С того самого мгновения, как он положил ее на их супружескую постель накануне вечером, а она
простым движением руки погасила настольную лампу, они не произнесли ни одного слова, да в них и
не было никакой необходимости. Тени, отбрасываемые на стены пламенем камина, резвились и
танцевали в такт их любви, огонь самозабвенно ревел, а потом едва мерцал на алых углях, когда они,
удовлетворив свою страсть, погрузились в мирный сон двух влюбленных, встретившихся после
разлуки.
И вот Рапсодия продолжает спать, не обращая внимания на порывы утреннего ветра, играющего
ее волосами, а он за ней наблюдает, и его переполняет счастье.
Наконец, когда солнце уже достаточно высоко поднялось над горизонтом и свет затопи
...Закладка в соц.сетях
