Жанр: Фантастика
Инго и Инграбан
...меня. Вот я стою в кругу начальников и
старцев, но не могу я жить в позоре. Христианин упрекнул меня, будто нарушил я клятву
верности в отношении товарищей, но сами вы слышали, что несправедливо его
обвинение. Я обязан однако засвидетельствовать, что посол его поступал со мной, как
верный спутник, хотя я и не искал его расположения. Он предложил сорбам за меня свою
голову. Поэтому мне прискорбно, что я не нашел его пустыне, хотя и искал в течении трех
дней. Говорю это вам, а не епископу, который столь дурно обо мне думает.
Когда Инграм так непочтительно выразился на счет епископа, то в среде христиан
послышался ропот, а между язычниками - одобрительный гул. Но Инграм продолжал:
- Большая скорбь гнетет меня, и потому обращаюсь к вам с вопросом. Я убежал от
Ратица, так как он хотел поступить со мной вопреки уговору, но бежал я без выкупа. И
беглым рабом станут называть меня сорбы, а это гложет мое сердце. Я хочу знать:
считают ли меня таковым соплеменники? Если же вы дурно думаете обо мне, я
немедленно седлаю коня и уеду из страны, пока не найду Ратица и его дружину и не
уготовлю себе честной смерти.
Глубокое молчание последовало за словами Инграма. Первым взял слово Азульф,
старший из собравшихся тут.
- Если все произошло по сказанному тобой, если сорбы обещали назначить тебе
цену, но затем обрекли тебя жертвенному ножу, то ни один честный человек не станет
порицать, что ты рассек ивовые прутья. Но ты рисковал против чужеземных хищников
конем, мечом и свободой и этот безумный поступок отныне будет лежать на тебе. Ты
должен нести его и ничто не в силах снять это бремя. Иные сочтут это забавной
проделкой, но другие - оскорблением памяти твоих предков. Постарайся же будущей
доблестью загладить его.
Христиане согласились с мнением начальника, а язычники молчали и никто из них
не противоречил. Снова настала глубокая тишина и Винфрид начал:
- Не мне решать насчет мирской славы воина. Одно только должен я сказать:
любвеобилен и милосерден Бог, которому я служу и судит он не только дела, но и мысли
людей. Не угодно ли вам, благородные мужи, спросить у воина, из-за чего он так
дерзновенно играл в кости с сорбами?
- Ты слышишь вопрос, Инграм, - сказал граф. - Если желаешь отвечать, то
говори.
Гордость и нерасположение к епископу боролись в душе Инграма с желанием
сказать то, что могло бы служить ему оправданием в глазах соотечественников. Но
упрямство одержало вверх. Он отрывисто сказал:
- Не хочу!
Тогда поднялся Куниберт и воскликнул:
- Так как витязь Инграм молчит, то скажу вам я то, что слышал от его служителя
Вольфрама. Он играл ради Вальбурги, франкской девушки, дочери его друга, убитого
сорбами. Сорб предназначал девушку для своего ложа и не хотел иначе дать ей свободу.
Тихий шепот пронесся по собранию и суровые лица прояснились.
- Если дело произошло из-за женщины, - с улыбкой начал граф, - дочери твоего
друга, то молодые люди и девушки не станут дурно думать о тебе. Мой тебе совет: не
седлай своего коня, а подожди, когда в моей дружине покончишь счеты с Ратицом.
Граф знаком отпустил его. Молча оставил Инграм мызу.
Настал вечер и собравшийся народ расположился на ночлег. Вокруг деревни, в
долинах и на горах пылали костры. Мужчины сидели, разделившись по селам и родам, и
вели беседу о событиях дня и о большой перемене, произведенной в стране епископом.
Между кострами ходил Винфрид в сопровождении священника. Он читал молитвы и
благословлял людей. Язычники не смели оскорбить его словом, лишь позади него
слышались их глухие проклятья.
Вокруг "Вороньего двора" огни не пылали. Там сидели и лежали некоторые из
значительнейших язычников. Их лица были озабочены и они вели беседу о важных делах.
- Очень мне приятно, Инграм, что на сходке ты так мужественно возражал
чужеземцу, - говорил Бруно, сын Бернгарда. - Однако хвалю я и епископа за сказанное
им насчет игры в кости. Очень важно его напоминание, что следует обращать внимание на
намерения человека.
- Коварны его речи и лукавы помыслы, - гневно возразил Инграм.
- Никто однако не станет отрицать, что человек это могущественный, влиятельный.
Сегодня его речь гремела, как буйный ветер.
- И у лжецов бывает сильный голос, - возразил Куниберт.
- Он не проходимец, - возразил Бруно, - да и ходит он, словно король, сановито,
в богатой одежде.
- Можно ли сравнивать его с королем? Он не носит оружия.
- Но и у соседей наших, саксов, жрецам запрещено метать копья и сражаться.
Скажи, Инграм, считаешь ли ты епископа трусом?
- Когда я сопровождал его, то в опасности видел его бесстрашным, хотя он
трусливо отказывается от мести врагам своим, - с затаенным неудовольствием ответил
Инграм.
Товарищи его изумленно переглянулись, а молодые презрительно захохотали. Один
только Бруно, покачав головой, сказал:
- Я тоже слышал, что Бог повелевает им любить врагов своих, хотя всякому,
носящему оружие оно кажется и позорным, и не разумным. Но я замечаю, что тут кроется
какая-то тайна или смысл, уразуметь которые я не могу. Ведь граф Герольд христианин,
да и другие, носящие оружие. Все христиане говорят и проповедуют одно и тоже, хотя не
все поступают по сказанному.
- Вразумительнее говорят с нами боги наши! - подняв голову вскричал Инграм.
- Я внемлю их голосу в шуме деревьев, в грохоте грома, в журчанье источника. Кому
нужно более сильное свидетельство, чем то, которое мы ежедневно видим и слышим?
- Разумно говоришь ты, - сказал Бруно, взглянув на воронов вокруг дерева. -
Боги носятся вокруг нас и присутствие их возвещается вестниками. Поэтому в ясных
словах и в новых мыслях слышим мы великое откровение среди бела дня. Кто внемлет
речам епископа, между тем, тот тоже с трудом может противоречить ему. Я полагаю, что
различна власть богов. Новый бог христиан, называемый Триединым, царит среди дня.
Боги нашей страны витают тут же, творят и правят, но, опасаюсь, не в состоянии
преодолеть христианского бога. Страшны такие времена для каждого правдивого
человека, но знаменуют ли они битву богов, конец земли человеков или новое
владычество кто может знать это?
Он печально поник головой. Прочие тоже молчали. Наконец начал Куниберт:
- Каждого из нас удручают тяжкие мысли. Противен мне чужой обычай и новые
учения. Старые боги дали мне почет и счастье и неразумно и злодейски поступил бы я,
оставив милостивцев моих. Поэтому я полагаю: если возникла борьба между нашими
богами и христианскими, то должны мы почтительно ждать, кто из них окажется более
сильным. Тогда все выяснится для нас и если мы не безумны, то последуем мы тому, кто
будет могущественнее в подаче счастья и победы. Если Бог христиан так могуч, как
говорят, то прежде всего он должен даровать нам победу в войне со славянами. И будет
это, по-моему, великий суд богов, когда решится судьба нашего народа.
- Следуй покорно за победителем, - гневно вскричал Инграм, - но я останусь
верен могучим, которых славили мои деды. Давно уже известно нам, что вражда
существует как на земле человеческой, так и на небесах. Зима воюет с летом, а ночь с
днем. Будь я даже одинок, но в борьбе богов я останусь на стороне добрых духов моих
предков, погибнут ли они или восторжествуют. Ненавистны мне новые хитрости, лукавые
речи и злорадные улыбки богов и жрецов.
Он гневно поднялся и быстро вышел из дома своего, а Бруно печально посмотрел
ему вслед.
- Сорбские узы расстроили его рассудок. Опасаюсь, что замышляет он
насильственные действия.
Яркая заря сменилась темно-серым светом. Легкий багрянец лежал еще на лесистых
горах и высотах, как вдруг на дороге, поднимавшейся от реки к деревне, послышалось
торжественное пение. В сумраке двигалось шествие: мальчик с деревянным крестом, за
ним Готфрид, толпа женщин и детей, Вальбурга на телеге, запряженной парой быков.
Когда путники приблизились к горящим кострам, то их встретили радостные восклицания
и громкие крики. С изумлением глядели они на огни и давку и принимали поздравления
теснившейся толпы. Сам епископ с распростертыми объятьями поспешил навстречу
пришельцам. Окруженный народом, Готфрид прежде всего отдал Винфриду отчет о своем
посольстве.
Сквозь толпу, слушавшую рассказ, протеснился Инграм. В блаженном унынии он
еще издали произносил имя Вальбурги, забывая в эту минуту свою злобу. Его
мужественное лицо светилось. Покров на лице Вальбурги пошевелился, и она протянула
руку к Инграму. Но подошедший Готфрид взял ее за руку, спустил с телеги и подвел к
Винфриду. Вальбурга встала на колени, а Инграм отошел назад. В коротких словах
Готфрид объявил епископу имя Вальбурги и постигшую ее участь, причем Винфрид
ласково сказал:
- На дальней могиле я дал обет заботиться о тебе, как о дочери и Царь небесный
услышал первую молитву мою. Принимаю тебя в залог того, что и впоследствии Господь
будет милостив к делу моему.
И взглянув на мызу, где уже лежала куча бревен для новой постройки, он радостно
воскликнул:
- В этом уголке леса воздвигнется, надеюсь, приют, в котором не один из узников
получит свободу. Благодарю тебя, сын мой, за удачно совершенный тобой путь, тем
более, что твое возвращение снимет с одного человека тяжкую ответственность.
На руках Инграма повисли маленькие братья Вальбурги.
- Пойдемте со мной, дети, - гневно сказал Инграм и потащил за собой малюток.
Но Винфрид загородил ему дорогу.
- Мальчики мои, и вся толпа эта принадлежит мне.
- Это сыновья моего друга и заботу о них я принимаю на себя, - вскрикнул
Инграм.
- Дети выкуплены имуществом моего Господа, а не твоим, - ответил епископ.
- Они должны стать воинами, а не коленопреклонными христианами, - возразил
Инграм.
- Опасаюсь, Инграм, - сказал Винфрид, - что не в пользу будут им дикие
порядки твоего двора. Я обязан предохранить их от этого.
В яром порыве гнева Инграм схватился за меч, а епископ взял за руки мальчиков и,
приподняв голову, встал против рассвирепевшего туринга.
- Не впервые стою я перед твоим оружием, - с укором произнес он.
Граф быстро подошел к Инграму и схватил его за руку.
- Восставая против епископа, ты поступаешь как безумец! Последуй благому
совету. Но только попробуй поднять меч - и ты лишишься руки.
Но Инграм вырвался, в глазах у него зарябило. У присутствовавших побледнели
лица. Инграм закричал:
- Меня и любимых мною он разлучает с богами нашими! Отомщу за оскорбление
или погибну! - и пригнувшись, он направил меч против епископа. Но вдруг увидел он
перед собой не ненавистное лицо священника, но женское, бледное, с багровой, как кровь
язвой на щеке - и пораженный такой переменой, Инграм подался назад.
- Схватите рушителя мира! - вскричал граф Герольд.
Раздались дикие крики, сверкнули мечи. Но Инграм с поднятым мечом побежал в
гору. Друзья его и товарищи-язычники встали между ним и гневной толпой. Это спасло
его - преследуемый скрылся в тени леса.
6. Вальбурга
После трехдневных поучений и торжественного празднования, союзники разошлись
по домам, христиане - высоко подняв головы, а язычники - унылые. Но волнение,
возбужденное обаянием могущественного человека, распространилось по обширной земле
турингов. Порыв ветра из лесной долины превратился в сильную бурю и, проносясь по
стране, ниспровергал языческие деревья.
Винфрид уже не жил в хижине Меммо. По совету графа ему построили на мызе дом,
чтобы он мог достойнее принимать народ. Но он редко бывал дома. Сопровождаемый
всадниками и дружиной, епископ неустанно разъезжал по стране и где бы не появлялся,
везде шли споры о жертвенных обрядах и о грядущем блаженстве в небесной твердыне.
Многие возлагали на себя белые одежды новокрещенцев, но еще большее число
держалось в стороне, бессильные против громогласного слова и мужа, который подобно
Богу решал там, где другие томились сомнением. Враги его защищались слабо, потому
что епископ приветливо и почтительно говорил с каждым, каждому воздавал почтение,
был ласков с женщинами и детьми. Встретив угнетенного или страждущего, он отдавал
все, что имел при себе и так настоятельно увещевал, что побуждал на добрые дела даже
самых ожесточенных. Во всей стране говорили, что человек он кроткий и важный, а
потому охотно слушали его слова.
Деревня, в которую он приехал впервые, также преобразилась в течение нескольких
недель. На мызе, принесенной Гильдегардой в дар Богу христиан, подле дома высилась
башня, а около нее небольшое отгороженное пространство, посвященное богослужению, а
также много блокгаузов: спальни, рабочие мастерские, первая в стране школа. Там, на
низеньких скамейках сидели мальчики, состоявшие под опекой епископа. Они учили на
родном языке "Отче наш" и закон Божий, а по латыни - молитвы, пение, отдельные
слова. Учителем у них был Меммо. Он готовил также все необходимое для письма, варил
черный сок волшебных чернил, учил питомцев вырезать и обделывать в рамы маленькие
дощечки, наводил их для грифеля тонким слоем воска, а для чернил - покрывал белой
корой берез. Когда Готфрид бывал в деревне, то и он учил детей церковному пению. Эту
школу посещали также женщины и девушки. Как только вечернее пение разносилось с
горы по деревне, хлебопашцы переставали работать и робко посматривали на двор, где
новому Богу воздавалось вечернее поклонение.
Меммо бродил по лесам и лугам со своими учениками, объяснял им свойство трав и
растений, причем деревенские мальчишки кричали на его маленьких питомцев, как кричат
дикие птицы на прирученных, и Меммо порой приходилось поработать палкой, чтобы
разогнать драчунов.
Весть о новой школе и странных порядках христиан далеко разнеслась по стране.
Хотя знатным людям и не по вкусу приходился невоинственный обычай, но многие
считали полезным отдавать в школу младших сыновей.
Некоторые из женщин и детей были разобраны их друзьями, но большая часть
находилась под опекой епископа, да ничего лучшего они и не могли желать, потому что
домашнее хозяйство было благоустроено, а все потребное для жизни припасено в строгом
порядке. Доброхотные христиане постоянно поставляли дары: съестные припасы, скот,
дрова. Иное было приобретено и собственным трудом домочадцев. Вальбурга и Гертруда
также жили здесь. Всякий раз, как епископ поздно возвращался из своих поездок, он
принимал отчет от домочадцев. И всегда у него находилось ласковое слово для Вальбурги
и ее маленьких братьев.
Вальбурга выздоровела. Меммо доказал на ней свое искусство врачевателя. В
течение многих недель он не позволял ей работать на открытом воздухе, но теперь
объявил о ее полном выздоровлении. Половину ее лица все же скрывало покрывало,
предохраняя язву от ветра. Однажды ее навестил Готфрид, когда Вальбурга разглядывала
ткань, прикидывая, что можно из нее сшить.
- Твоя одежда совсем износилась, - сказала она монаху. - Тут еще останется
достаточно сукна, и я могла бы сшить тебе новое домашнее платье.
- Позаботься о других, - ответил Готфрид. - Если одежда у меня плоха, то я
сотку и сошью себе другую или получу сшитую другим монахом. Обычай не позволяет
чернецу носить женскую работу.
Он сказал это с большим, чем следовало воодушевлением, причем провел рукой по
голове Беццо, который ухватился за ногу Вальбурги и нетерпеливо вскарабкался ей на
руки.
- Опять жмут! - вскричал Беццо.
- Это он насчет башмаков, - объяснила Вальбурга. - Ножки у него языческие,
неповинующиеся указаниям епископа. Будь же умником, Беццо, и попроси монаха, чтобы
он перекрестил твою головку в ограждение от дурных мыслей.
Беццо согласился и кинулся с шеи девушки на шею монаха, прося:
- Перекрести мне голову, а тетушка Вальбурга даст мне медовой патоки.
- Надобно же, чтобы крестное знамение полюбилось малюткам, - пояснила
Вальбурга.
Готфрид покраснел, снял мальчика с шеи и поставил его на землю.
- Мы редко видим теперь тебя, - продолжала Вальбурга. - Однако все мы
сердечно к тебе привязаны.
- Следующей весной приедет моя сестра Кунитруда, - ответил Готфрид. - Она
будет жить с вами. Она обрекла себя Господу, ходит с покрытым лицом и будет
начальницей женской обители. Она умнее меня.
- Разве она умеет по латыни? - спросила изумленная Вальбурга.
- Она говорит по латыни лучше меня и владыко хвалит ее за искусство
стихосложения. Не одну священную книгу она прочитала.
- Куда же нам против такой женщины? - испуганно вскричала Вальбурга.
- Она не старше тебя, и похожа на тебя лицом и движениями, - смущенно ответил
Готфрид. - Надеюсь, она будет тебе доброй подругой.
- Молода и уже обрекла себя Господу? - задумчиво продолжала Вальбурга. -
Молодая девушка приняла на себя столь великий подвиг? Если лицо у нее покрыто, то ей
неприлично ходить весною с девушками по лугам, не может она ласково приветствовать
мужчин и помышлять о муже и детях. Великая и тяжкая это обязанность для молодого
сердца. Прости, достопочтенный брат мой, - спохватилась Вальбурга, взглянув на
зардевшееся лицо монаха. - Я забыла, что она твоя сестра и - что ты сам посвятил
Господу свою жизнь.
Готфрид наклонил голову, молча поклонился Вальбурге и быстро направился к
школе, а девушка подошла к водоему, приподняла покрывало, взглянула на красный шрам
на своем лице и со вздохом опустила полотно.
- Шрам не красит девушку, - грустно промолвила она. - Едва ли кто-нибудь
похвалит мое лицо. Уж нет ли у его сестры пятен на лице, если она отказывается от
земных радостей?
Почувствовав удар по плечу, она быстро повернулась: Гертруда смотрела на нее с
улыбкой. Она надела Вальбурге на голову венок из ясеневых листьев и красных ягод.
- Тебе очень к лицу этот венок! - сказала она.
- Благочестивые монахи обещали полностью исцелить мою рану, - произнесла
Вальбурга.
- Длиннокафтанники хорошие люди, - согласилась Гертруда. - Но как ты
полагаешь: есть ли между ними человек, достаточно сильный, чтобы в хороводе
приподнять над своими бедрами крепкую девушку?
- Не говори столь неразумно, - сказала Вальбурга и повесила венок на колодец.
Гертруда скрестила свои могучие руки и насмешливо взглянула на подругу.
- Полагаю, что ты и сама так думаешь втихомолку. Все здесь очень чинно, но не
слышала я, чтобы кто-нибудь тут веселился, кроме ребятишек. Никогда мне не было так
хорошо, как под сенью креста, но порой я отдала бы все, лишь бы только попрыгать летом
с веселым парнем через ночные огни.
- Не говори о языческих обычаях, чтобы кто-нибудь из детей не услышал, -
напомнила Вальбурга.
- Неужели в тебе столько усердия, что ни одна мысль твоя не выходит за пределы
христианского дома? - спросила Гертруда.
Но, заметив печальные взоры подруги, она раскаялась в своем вопросе и
продолжала:
- Почему никогда не говоришь ты со мной о человеке, который ради тебя пришел к
очагу твоего отца?
- Я боюсь расспрашивать о нем, - грустно призналась Вальбурга, - так как мне
неизвестно, что он думает обо мне. Женщины говорили, будто он далеко отсюда, в рати
франкского короля. Ему всегда хотелось большого похода. Что ты уставилась на меня,
Гертруда? Ты что-то знаешь о нем? Будь же добра, говори!
- Разве ты не слышала известное уже многим? Его судили графским судом и если
приговор уже состоялся, то пусть тебе передадут это другие, а не я.
- Где Вольфрам? - вскричала Вальбурга. - Каждый день я высматривала его в
"Вороньем дворе", но он пуст.
- Там все разбежались, - ответила Гертруда.
- Но кто-то же кормит скот?
- Быть может Вольфрам тайно живет во дворе. Если для тебя так важно видеть
слугу Инграма, то я помогу тебе.
- Приведи его сюда, - попросила Вальбурга.
- Едва ли он осмелится придти: всадники графа сторожат у ворот. Но раз ты
можешь теперь выходить на воздух, то пойдем со мной к воротам.
Подойдя к воротам, девушки увидели толпу народа, собиравшуюся всякий раз, когда
ожидали возвращения епископа из поездки. Подле всадников стояли бедные и больные,
первые - в ожидании подачки, вторые - исцеления. В сторонке стояли воины в чуждой
славянской одежде. Вальбурга с отвращением признала шапки и конскую сбрую сорбов, а
также знакомого седобородого старика. Он с низким поклоном подошел к женщинам,
теребя свою шапку.
- Как вижу, женщины счастливо перебрались через сорбский ручей.
Преодолев свое отвращение, Вальбурга ответила:
- И ваша поездка к великому королю франков, как кажется, совершилась в мире.
- Сильна охранная стража твоего повелителя, епископа. Но много кое-чего сгорело
у нас, когда вы ушли.
- Во время пути мы видели позади себя зарево.
- Солома горит так же легко, как и тес, - ласково ответил старик, взглянув на
деревянные крыши домов. - Но мои соотечественники быстро строятся, и если ты
побываешь у нас, то увидишь новые крыши.
- Во век не хочу я видеть деревню вашу! - с ужасом вскричала Вальбурга.
- Да будет все по твоему желанию, - смиренно ответил старик. - Но было бы
приятно, если бы девушка помогла мне в законном праве. Витязь Инграм, убежавший от
нас, обещал мне кусок красного сукна, если я позволю ему побеседовать с тобой, Я
позволил, а сукна жду до сих пор. С того времени ему и здесь не посчастливилось, но я не
желаю, чтобы его обещание осталось невыполненным. Может быть ты поможешь мне?
- Инграм ради меня задолжал тебе, и я постараюсь, чтобы ты получил должное.
Девушки отправились к выступке леса, невдалеке от дороги. Там Гертруда приказала
своей подруге сесть на опушке леса и ждать, а сама отправилась к "Вороньему двору".
Возвратилась она вместе с Вольфрамом.
- Где Инграм? - воскликнула Вальбурга.
- Не Инграмом зовется он теперь, а Вольфсгеносом, что означает товарищ волков,
и лишен он мира, подобно зверю лесному. Я очень рад, что ты вспомнила о нем, потому
что во дворе, из которого ты пришла, ему не желают добра. Ради него старейшины наши
собрались вокруг графского седалища под тремя липами. Я стоял подле ограды и слушал.
Горький то был день! Графский военачальник вышел на середи круга и выдвинул
обвинение, громко выкрикнув имя моего господина. Вместо Инграма явился его верный
друг Бруно. Три раза ответил он на обвинение, трижды совещались старейшины и после
третьего совещания последовал приговор. Так как мой господин вооруженной рукой
нарушил мир короля франкского и народа, то с этой поры он должен пользоваться
волчьим миром там, где ничей глаз не видит его, ничье ухо не слышит. И лишенный мира
он живет теперь среди волков.
Вальбурга вскрикнула, а Вольфрам грустно продолжал:
- Говорят, что приговор милостив: двор его не сожжен и пока им владеет Бруно. Да
и чести его тоже не лишили. Может статься, теперь дикие звери изберут его своим
королем.
- Где же он находится? - спросила Вальбурга.
Вольфрам значительно взглянул на нее.
- Быть может, в дремучем лесу, а может быть - под твердой скалой, но покинул он
свет солнца.
Вальбурга сделала подруге знак отойти назад и тихо промолвила:
- Я полагаю, что он в войсках короля франков.
- Не думаю, - сказал Вольфрам.
- Ты скрываешь его во дворе.
- Двор не защитит его теперь от лазутчиков.
- Так скажи, где он? - заклинала его Вальбурга.
- Не знаю, полезно ли мне будет, если я изменю своему господину. Обещай в тайне
хранить то, что я тебе скажу.
Вальбурга перекрестилась и подала ему руку.
- Я и мой господин знаем в диком бору одно дуплистое дерево, в котором храним
мы по нашему обычаю некоторое охотничье снаряжение, одежду. Вот там он и прячется.
- Спрашивал ли он обо мне? - спросила Вальбурга.
- Даже о конях своих не спрашивал, - ответил Вольфрам.
Девушка грустно наклонила голову.
- Из того, что говорил он о сорбах, я заключил, что он совсем рехнулся. Он хотел
красного сукна для старика, для чего я должен был свести на рынок одного из наших
коней.
- И ты исполнил его приказание? - спросила Вальбурга.
- Красного сукна я выменял, но не отдал его старому вору, полагая, что это
чистейшая глупость и безумие. Ведь сорбы тоже поступили с ним несправедливо.
- Все же выполни его приказание, - попросила Вальбурга. - Хотя бы ради меня.
- Псы эти расположились в деревне, точно военачальники, - возразил Вольфрам.
- Я видел старика. Он везде сует свой нос, и его прибытие не предвещает мне ничего
доброго. Ладно, пусть это будет его последнею наживой. С той поры я больше не видел
своего господина, но все, что прятал в дупле дерева - исчезало. Вчера я нашел в дупле
кусок коры, на котором начертан конь. Завтра я приведу ему самого лучшего коня.
- Куда же влечет его сердце? Скажи, если знаешь.
- Куда же еще, если не к сорбам! Ивовые узы пуще всего сейчас смущают его
сердце, и он станет грызться лютым волком, пока не уложит его удар палицы. Отправлюсь
и я с ним - таково мое предназначение.
- Не приведи в лес коней, на которых он отправится с тобою на смерть, -
торжественно сказала Вальбурга. - Прежде чем отправишься завтра к дереву, обещай
обождать меня здесь, я передам тебе то, что может оказаться полезным твоему господину.
Вольфрам размышлял.
- Я знаю что ты расположена к нему и не выдашь его врагам.
- Никогда! - вскричала Вальбурга.
- Так и быть: я буду ждать тебя здесь, когда солнце поднимется над лесом.
Девушка поспешила ко двору, потому что по деревенской дороге поднимался отряд
всадников, а среди них - епископ, приветствуемый криками толпы. Подобно
военачальнику шел он среди народа к своим хоромам, где по очереди стал принимать
послов и посетителей. Наконец во двор прискакал и сам граф Герольд. Епископ встретил
его на пороге мирным приветствием и провел к очагу.
- Я прогнал ворона, ты отомщен, - сказал граф.
- Не благодарю я тебя за это, Герольд. Тебе известно, как я ходатайствовал за него.
- Не было мне никакой пользы сокрушать лучший меч турингов, - с
неудовольствием заметил граф. - Если я и потребовал суда над ним, то сделал это только
потому, что мой повелитель поручил мне заботиться о твоей безопасности. Не долго
прожить бы тебе среди народа, если бы первый, осмелившийся обнажить против тебя меч,
остался ненаказанным: ты сделался бы презренным для каждого и ножи язычников со
всех сторон устремились бы на тебя.
- Если ты погубил его, - сказал Винфрид, - за дерзкое нарушение народного
мира, то я не могу возражать те
...Поділитися у соцмережах
