Жанр: Фантастика
Одиссея капитана Фьючера 1-7
... другом
- теоретически - общественному благу, не изменяет центрального
представления, общего для обоих. Технократическое
планирование является экономоцентрическцм.
Во-вторых, технократическое планирование отражает
временную базу индустриализма. Стремясь освободиться
от тормозящей ориентации на прошлое предыдущих обществ,
индустриализм жестко сосредоточился на настоящем.
Это означает, что его планирование имеет дело только
с ближайшим будущим. Идея пятилетнего плана поразила
мир как безумно футуристичная, когда она впервые была
выдвинута Советами в 1920-х годах. Сегодня, за исключением
наиболее передовых организаций по обе стороны идеологического
занавеса, одно-двухлетние прогнозы рассматриваются
как "долговременное планирование".
Горстка корпораций и правительственных организаций,
как мы увидим, уже начала заботиться о горизонтах, удаленных
на десять, двадцать и даже пятьдесят лет в будущее.
Однако большинство остается слепо ориентированным на
следующий понедельник. Технократическое планирование
является кратковременным.
В-третьих, отражая бюрократическую организацию индустриализма,
технократическое планирование основывается
на иерархии. Мир был разделен на управляющего и рабочего,
специалиста по планированию и его ассистента, где
^7
один принимал решения для другого. Эта система, удовлетворительная,
Пока изменения разворачивались в индустриальных
темпах, разрушается, когда темпы достигают супериндустриальных.
Все более нестабильная окружающая
среда требует все большего количества незапрограммированных
решений снизу. Потребность в немедленной обратной
связи стирает различия между начальством и подчиненными;
иерархия содрогается. Планирование слишком
далеко от действительности, слишком мало учитывает местные
условия и слишком медленно реагирует на изменения.
Распространение подозрения, что контроль сверху вниз не
срабатывает, приводит к тому, что подчиненные этих специалистов
начинают требовать права участия в принятии
решений. Планирование, однако, сопротивляется, поскольку,
как и бюрократическая система, которую оно отражает,
технократическое планирование является по сути
своей антидемократичным.
С силами, несущими нас по направлению к супериндустриализму,
уже нельзя бороться обанкротившимися методами
индустриальной эпохи. Еще некоторое время они могут
продолжать работать в отсталых, медленно движущихся
отраслях промышленности. Но их неверное применение в
передовых отраслях промышленности, в университетах,
городах - везде, где изменения слишком стремительны - может
только усилить нестабильность, ведя к колебаниям и
скачкам. По мере накопления свидетельств поражения высвобождаются
опасные психологические, политические и
культурные потоки.
Причиной потери контроля, например, является бунт против
разума. Наука впервые дала человеку ощущение власти
над своим окружением и над будущим. Сделав так, что будущее
казалось изменяемым, а не неизбежным, она пошатнула
усыпляющее воздействие религий, проповедующих пассивность
и мистицизм. Сегодня растущие свидетельства того,
что общество вышло из-под контроля, приводят к развенчанию
науки. Мы являемся свидетелями кричащего возрождения
мистицизма. Неслучайно предметом всеобщего увлечения
становится астрология. Дзен, йога и ведовство
оказываются популярными развлечениями. Вокруг поиска
дионисийского опыта организуются культы для невербального
и, предположительно, нелинейного общения. Мы говорим,
что более важно "чувствовать", чем "думать", как
будто между этими двумя понятиями есть разница. Экзистенциалисты
и оракулы присоединяются к католическим
мистикам, юнгианским психоаналитикам и индийским гуру
36"
в восхищении мистическим и эмоциональным в противовес
научному и рациональному.
Естественно, что возвращение этих донаучных представлений
сопровождается в обществе мощной волной ностальгии.
Античная мебель, плакаты ушедшей эпохи, игры,
основанные на напоминании вчерашних мелочей, возрождение
art-nuovo, распространение эдвардианских стилей,
культ таких поп-знаменитостей, как Хэмфри Богарт, - все
это выражает страстное психологическое стремление к более
простому, менее тревожному прошлому. Включаются
мощные механизмы моды, наживающейся на этом голоде,
бизнес, основанный на ностальгии, становится процветающей
отраслью промышленности.
Поражение технократического планирования и последующее
ощущение потерянного контроля также питает философию
настоящего. Песни и рекламы приветствуют появление
нового поколения, и ученый-психиатр, рассуждая о предполагаемых
опасностях подавления, поощряет выполнение и
поиск немедленного вознаграждения.
"Мы больше ориентированы на настоящее, - говорит
журналисту девушка-подросток после масштабного рокфестиваля
в Вудстоке, - на то, как делать что-то, что ты
хочешь делать сейчас... если ты остаешься где-то слишком
долго, ты попадаешь в управляемые... Просто двигайся
дальше" [6]. Спонтанность, личностный эквивалент отсутствия
социального планирования, становится кардинальным
психологическим свойством.
Все это имеет свой политический аналог в возникновении
коалиции правых и Новых Левых в поддержку того, что может
быть определено как "свободный" подход к будущему.
Все больше призывов к антипланированию или непланированию,
иногда иначе называемому "органичным ростом".
У некоторых радикалов это приобретает анархическую окраску.
Не только долговременное планирование будущего,
институты или общества которого они хотят изменить, рассматривается
как необязательное, но иногда дурным тоном
считается даже планирование встреч на ближайшие полтора
часа. Восхваляется отсутствие планирования. Утверждая,
что планирование навязывает ценности будущему,
противники планирования не учитывают тот факт, что его
отсутствие делает то же самое - часто с куда худшими последствиями.
Разгневанные узким экономоцентрическим характером
технологического планирования, они отрицают
системный анализ, расчет стоимости благосостояния и прочие
методы, игнорируя тот факт, что при дифференцированном
369
применении именно эти инструменты могут превратится в
мощные техники гуманизации будущего.
Когда критики обвиняют технократическое планирование
в том, что оно антигуманно, в том смысле, что оно отрицает
социальные, культурные и психологические ценности,
максимизируя экономическую выгоду, они, как правило,
правы. Они обычно правы, когда обвиняют его в недальновидности
и антидемократичности. Они обычно правы,когда
обвиняют его в глупости.
Но когда они бросаются назад в иррациональность, в
антинаучные отношения, болезненную ностальгию и восхищение
одномоментностью, они не только.не правы, но и
опасны. Так как их альтернативы индустриализму в основном
состоят в призывах к возвращению к доиндустриальным
институтам, их альтернатива технократии не пост-, но
претехнократия.
Ничто не может быть более опасно Неподходящим. Каковы
бы ни были теоретические аргументы, в мире высвобождаются
грубые силы. Если мы хотим предотвратить футурошок
или контролировать население, остановить загрязнение
или затормозить гонку вооружений, мы не можем позволить,
чтобы решения всемирной важности принимались бездумно,
небрежно, без планирования. Медлить - значит допустить
коллективное самоубийство.
Нам нужно не возвращение к иррационализму прошлого,
не пассивное принятие изменений, не отчаяние или нигилизм,
вместо этого нам нужна сильная новая стратегия. По
причинам, которые еще станут ясными, я определяю эту
стратегию как "социальный футуризм". Я убежден, что вооруженные
этой стратегией мы можем достичь нового уровня
компетентности в управлении изменениями. Мы можем
изобрести более гуманную, более дальновидную и более демократическую
форму планирования, чем любая до сих пор
использовавшаяся. Короче говоря, мы можем выйти за пределы
технократии.
ГУМАНИЗАЦИЯ СПЕЦИАЛИСТА
ПО ПЛАНИРОВАНИЮ
Технократы страдают от экономышления. За исключением
периода войны или крайней опасности, они исходят из
предпосылки, что даже неэкономические проблемы могут
быть решены экономическими средствами.
Социальный футуризм бросает вызов коренному предрассудку
как марксистских, так и кенезианских руководителей.
37в
В свое историческое время на своем историческом месте погоня
индустриального общества за материальным прогрессом
сослужила человечеству хорошую службу. Однако, по
мере нашего стремления к супериндустриализму, возникает
этика, в которой другие цели становятся вровень с экономическим
благосостоянием, а иногда и вытесняют его.
На уровне личности, самореализации, социальной ответственности
эстетические достижения, гедонистический индивидуализм
и ряд других целей идут рядом со стремлением
к материальному успеху и часто оттесняют его. Богатство
служит базой, с которой человек начинает стремиться к разнообразным
постэкономическим целям. В то же время в обществах,
нацеленных на супериндустриализм, экономические
характеристики - заработная плата, баланс цен,
производительность - становятся все более чувствительными
к изменениям во внеэкономической среде. Экономических
проблем множество, но на сцену выходит целый ряд
проблем, которые только во вторую очередь являются экономическими.
Расизм, борьба между поколениями, преступность,
культурная автономия, насилие - все это имеет экономическое
измерение; но ни одна из этих проблем не может
быть эффективно решена исключительно экономоцентрическими
способами. Переход от производства изделий к производству
услуг, психологизация как товаров, так и услуг,
и, в конечном счете, переход к опытной продукции еще более
тесно связывает экономический сектор с неэкономическим.
Вкусы потребителя меняются в соответствии со
стремительными переменами в стилях жизни, так что возникновение
и исчезновение субкультур отражается в экономической
суматохе. Супериндустриальному производству
требуются рабочие, которые имеют навыки обращения с символами,
так что то, что происходит у них в головах, становится
более важным, чем в прошлом, и более зависит от
культурных факторов.
Имеется даже доказательство того, что финансовая система
становится более отзывчивой по отношению к социальному
и психологическому влиянию. Только в обеспеченном
обществе на пути к супериндустриализму можно наблюдать
изобретение новых институтов капиталовложений, таких
как общественные фонды, которые сознательно мотивируются
или ограничиваются неэкономическими соображениями.
Фонд Взаимопомощи Вандербильта или Фонд Провидения
отказываются вкладывать деньги в алкогольную или
табачную промышленность. Гигантский Товарищеский Фонд
с презрением отвергает акции любых компаний, занятых
f71
в военном производстве, тогда как крошечный Фонд Преимущества
10/90 вкладывает часть своих капиталов в отрасли
промышленности, работающие на решение продовольственных
и демографических проблем развивающихся
стран. Существуют фонды, которые инвестируют только
(или в первую очередь) жилье, объединенное по расовому
признаку. Фонд Форда и Пресвитерианская Церковь вкладывают
часть своих объемистых пакетов в компании, выбранные
не только по экономическому признаку, но по их потенциальному
вкладу в решение городских проблем [7].
Такие достижения, хотя еще немногочисленные, четко указывают
направление перемен. Тем временем крупные американские
корпорации с фиксированными вложениями городских
центров втягиваются, порой не по своей вине, в ревущий
водоворот социальных изменений. Сотни компаний сегодня
вовлечены в обеспечение рабочих мест для основной части
безработных, в организацию программ ликвидации безграмотности,
профессиональное обучение и во множество других
новых видов деятельности. Эта новая деятельность стала
столь важной, что величайшая корпорация в мире,
Американская Телефонная и Телеграфная Компания, недавно
создала Департамент Инвайроментальных Дел. Эта
организация взяла на себя ряд задач, который включает
беспокойство о загрязнении воздуха и воды, улучшение
эстетического вида принадлежащих компании машин и оборудования,
внедрение экспериментальных дошкольных программ
обучения в городских гетто [8]. Это вовсе не подразумевает,
что крупные компании становятся альтруистичными.
Это только подчеркивает растущую близость связи между
экономическим сектором и мощными культурными, социальными
и психологическими силами.
Однако в то время как эти силы стучатся в наши двери,
большинство технократических проектировщиков и управляющих
ведут себя так, как будто ничего не случилось. Они
продолжают действовать так, словно экономический сектор
герметически изолирован от всех социальных и психологических
влияний. Фактически, экономоцентрические предпосылки
лежат так глубоко, имеют такое широкое влияние как
в капиталистических, так и в коммунистических странах,
что они искажают сами информационные системы, существенные
для управления изменениями. Например, в секторе
номер 12 поддерживают разработку механизмов для измерения
экономической интенсивности. Мы почти ежедневно
следим за направлением изменений с учетом производительности,
цен, капиталовложений и прочих факторов.
По набору "экономических индикаторов" мы судим об
общем здоровье экономики, скорости, с которой она меняется,
и общих направлениях изменения. Без этих мер наш
контроль за экономикой был бы куда менее эффективен.
Напротив, у нас нет таких мер, нет такого набора "социальных
индикаторов", которые бы показали нам, здорово
ли наше общество в отличие от экономики. У нас нет систематических
показателей, которые показали бы нам, насколько
люди отчуждены друг от друга, является ли образование
эффективным, процветают ли искусство, музыка, и
литература, растут ли цивилизованность, щедрость или
доброта.
"Валовый Национальный продукт является нашим Святым
Граалем, - пишет Стюарт Юдалл, бывший секретарь
Внутренних Дел США. - ...Но у нас нет инвайроментального
показателя, нет статистики, позволяющей измерить, является
ли страна год от года все более жизнеспособной" [9]. На
первый взгляд, это покажется чисто техническим делом -
предметом обсуждения для статистиков, однако оно имеет
самое серьезное политическое значение, так как из-за недостатка
таких единиц измерения становится трудным связывать
национальную или местную политику с соответствующими
долговременными социальными целями. Отсутствие
таких указателей продлевает жизнь вульгарной технократии.
Малоизвестная общественности, вежливая, но все более
жестокая борьба за решение этой проблемы началась в
Вашингтоне.
Технократические специалисты по планированию и экономисты
видят в идее социальных индикаторов угрозу своей
укрепленной позиции около тех, кто делает политику. Напротив,
нужда в социальных индикаторах красноречиво обсуждалась
такими выдающимися социальными учеными,
как Бертран М. Гросс, из университета штата Вэйн, Элеонор
Шелдон и Уилберт Муур из Фонда Расселл Сэйдж, Дэниел
Белл и Раймонд Бауэр из Гарварда. Мы жертвы, говорит
Гросс, "повсеместного бунта против того, что в последнем
статистическом заявлении правительства США было названо
"экономическим мещанством" [10].
Этот бунт получил активную поддержку небольшой
группы политиков и правительственных чиновников, которые
осознают нашу отчаянную потребность в посттехнократической
системе социальной информации. В эту группу входит
Дэниел П. Мойнихэн, главный советник Белого Дома;
сенатор от Миннесоты Уолтер Мондейл и Фред Харрис от Оклахомы;
и несколько бывших членов кабинета. В ближайшем
будущем мы можем ожидать, что подобные бунты могут разразиться
и в других мировых столицах, в который раз проводя
границу между технократами и посттехнократами.
Однако опасность футурошока сама по себе указывает
на потребность в новых социальных мерах, еще даже не упомянутых
в быстроразвивающейся литературе по социальным
индикаторам. Например, мы отчаянно нуждаемся
в технике для измерения уровня быстротечности в различных
сообществах, в различных группах населения и при различном
индивидуальном опыте. В принципе, возможно выработать
"индекс текучести" для определения уровня, на котором
мы завязываем или разрываем отношения с вещами,
местами, людьми, организациями, информационными структурами,
составляющими нашу окружающую среду.
Такой индекс обнажил бы, помимо всего прочего, фантастические
различия в жизненном опыте разных групп в
обществе - застой и скуку в жизни огромного количества
людей и резкие перевороты в жизни других. Правительственные
политики, которые пытаются обращаться с обоими
типами людей одинаковым образом, обречены встречать
гневное сопротивление либо одного, либо другого,
либо обоих вместе.
Также нам нужны показатели новизны в окружающей
среде. Как часто сообществам, организациям или отдельным
людям приходится справляться с ситуациями, в которые
они попадают впервые? Сколько действительно "новых"
по функциям или внешнему виду предметов в доме
средней семьи рабочего класса? А сколько традиционных?
Какой уровень новизны в сфере вещей, людей или других
значительных показателей требуется для стимуляции поощрения
без избыточности? Насколько больше нового могут
воспринять дети по сравнению со своими родителями, если
верно, что они могут воспринять больше? Каким образом
возраст соотносится с более низкой восприимчивостью к новизне,
и как такие различия согласуются с политическими
конфликтами и противоречиями между поколениями, которые
раздирают сегодня технообщество? Путем изучения и
измерения вторжения нового мы можем начать, вероятно,
контролировать приток изменений в наши социальные
структуры и личную жизнь.
А как насчет выбора и переизбытка выбора? Можем ли
мы создать меру степени значимого выбора в человеческой
жизни? Может ли такая проблема, озадачить любое правительство,
которое претендует на звание демократического?
При всех громких высказываниях о свободе выбора ни одна
правительственная организация в мире не может заявить, что
она делала попытку измерить его. Представление заключается
просто в том, что больший доход или богатство означает
больший выбор, и что больший выбор, в свою очередь,
означает свободу. Не пора ли пересмотреть положения наших
основных политических систем? Именно с этими проблемами
должно иметь дело посттехнологическое планирование,
если мы хотим предотвратить футурошок и построить
гуманное супериндустриальное общество.
Чувствительная система индикаторов предназначена для
измерения достижения социальных и культурных целей;
объединенные с экономическими индикаторами, они являются
частью технического оснащения, которое необходимо
любому обществу, прежде чем оно сможет успешно достигнуть
следующей стадии экотехнологического развития. Она
является абсолютным исходным условием для посттехнократического
планирования и управления изменениями [11].
Кроме того, гуманизация планирования должна быть отражена
и в политических структурах. Чтобы связать супериндустриальную
систему социальной информации с основополагающими
центрами общества, мы должны облечь в
законную форму заботу о качестве жизни. Так, Бертран
Гросс и другие представители движения социальных индикаторов
предложили создать Совет Социальных Советников
при Президенте. Такой Совет, как они его видят, будет
создан по образцу уже существующего Совета Экономических
Консультантов, и будет исполнять параллельные
функции в социальной области. Новая организация будет
наблюдать за ключевыми социальными показателями точно
также, как СЕА следит за экономическими показателями,
и докладывать об изменениях Президенту. Она будет
выпускать ежегодный доклад о качестве жизни, четко показывая
над1 социальный прогресс (или его отсутствие) относительно
определенных целей. Этот доклад будет, таким
образом, уравновешивать ежегодный экономический доклад,
подготавливаемый СЕА. Обеспечивая достоверные,
полезные данные о наших социальных условиях. Совет
Социальных Консультантов начнет влиять на планирование
в целом, делая его более чувствительным к социальным
затратам и благам, менее холодным технократическим и
экономоцентрическим.
Учреждение таких советов не только на федеральном
уровне, но на уровне штатов и на муниципальном уровне,
не решило бы всех наших проблем, оно не уничтожило бы
противоречий, оно не гарантировало бы, что социальные
показатели использовались так, как надо, короче говоря,
оно не исключило бы политику из государственной жизни.
Но оно бы дало признание - и политическую силу - идее,
что силы прогресса простираются за пределы экономики.
Создание организаций для наблюдения за показателями изменения
уровня жизни сильно продвинут нас в направлении
гуманизации специалистов по планированию, которые являются
по существу первым звеном стратегии социального
футуризма.
ВРЕМЕННЫЕ ГОРИЗОНТЫ
Технократы обычно страдают от собственной близорукости,
они инстинктивно мыслят о немедленных выгодах и
немедленных последствиях. Они являются преждевременными
членами нового поколения.
Если регион нуждается в электричестве, они строят электростанцию.
Тот факт, что такая станция может резко изменить
расстановку рабочей силы, что на целые десятилетия
она может оставить людей без работы, вызвать круйномасштабное
переобучение рабочих и увеличить социальные расходы
в ближайшем городе - такие соображения слишком
отдалены во времени, чтобы касаться их. Тот факт, что электростанция
может вызвать разрушительные экологические
последствия поколением позже, просто не укладывается в их
временные рамки.
В мире ускоряющихся изменений следующий год более
близок к нам, чем был следующий месяц в более неторопливую
эпоху. Этот радикально измененный факт жизни должны
признать те, кто принимает решения в правительстве,
промышленности и других сферах. Их временные горизонты
должны быть расширены. Планировать на отдаленное
будущее - не значит быть привязанным к догматическим
программам.* Планы могут быть экспериментальными,
подвижными, постоянно пересматриваемыми. Однако гибкость
не означает недальновидность. Чтобы выйти за пределы
технократии, наши социальные и временные горизонты
должны простираться на десятилетия и даже поколения в
будущее. Это требует большего, чем увеличение сроков
*По поводу того, должен ли быть совет социальных консультантов
относительно независимым или быть частью более крупного совета
экономических и социальных консультантов, мнения расходятся. Однако
все стороны согласны с необходимостью объединения экономической
и социальной информации.
действия наших прежних планов, это означает придание
всему обществу сверху донизу нового социально ориентированного
сознания будущего. Одним из самых здоровых
явлений последних лет является неожиданное распространение
организаций, посвященных изучению будущего. Это
последнее достижение само по себе является гомеостатической
реакцией общества на ускорение перемен. Буквально
за несколько лет мы видели создание таких резервуаров
ориентированного на будущее мышления, как Институт
Будущего; создание академических исследовательских
групп типа Комиссии 2000 года или гарвардской Программы
по Технологии Общества; появление футурологических
журналов в Англии, Франции, Италии, Германии и США,
распространение университетских курсов по прогнозированию
и связанных с ним предметов; серию интернациональных
футурологических конференций в Осло, Берлине и
Киото; возникновение таких групп как Футуриблес, Европа
2000, Человечество 2000 и Мир, Будущее, Общество.
Футурологические центры можно обнаружить в Западном
Берлине, Праге, Лондоне, Москве, Риме и Вашингтоне,
Каракасе, даже в отдаленных джунглях Бразилии в Белеме и
Бело Хоризонте. В отличие от привычных технократических
проектировщиков, чьи горизонты обычно простираются не
дальше, чем на несколько лет вперед, эти группы озабочены
изменениями, отстоящими от нас на пятнадцать, двадцать
пять и даже пятьдесят лет.
Каждое общество сталкивается не только с последовательностью
вероятных будущих, но и с рядом возможных
будущих, а также с противоречием между предпочтительными
будущими. Управление изменениями является усилием
по превращению определенных возможностей в вероятности
в погоне за предпочтениями, по которым имеется
согласие. Определение вероятного требует научного футуризма.
Очерчивание возможного требует искусства футуризма.
Выделение предпочтительного требует политики
футуризма.
Однако всемирное футурологическое движение сегодня
еще не делает четких различий между этими функциями. Оно
делает основной акцент на оценке вероятности. Так, во многих
из перечисленных центров экономисты, социологи, математики,
биологи, физики, операционные исследователи и
другие специалисты изобретают и применяют методы прогнозирования
будущих вероятностей. Когда сельское хозяйство
сможет прокормить половину населения мира? Каковы
шансы, что в следующие пятнадцать лет электромобили
заменят двигатели внутреннего сгорания? Насколько вероятна
разрядка советско-китайской напряженности к 1980
году? Каковы наиболее вероятные изменения в сфере отдыха,
городского управления, расовых отношений?
Делая упор на взаимосвязанность отдельных событий и
тенденций, ученые-футурологи также уделяют все больше
внимания социальным последствиям применения технологий.
Институт Будущего, помимо всего прочего, изучает
вероятные социальные последствия передовой коммуникационной
технологии. Гарвардская группа интересуется социальными
проблемами, которые могут возникнуть в связи
с открытиями в области медицины. Бразильские футурологи
изучают возможные исходы разнообразных политик
экономического развития.
Мы вынуждены изучать вероятное будущее. Человек не
может жить одним днем, не делая тысяч предположений о
вероятном будущем. Пассажир поезда, который говорит,
что будет дома в шесть часов, базирует свое заявление на
представлении о том, что поезд, вероятно, придет вовремя.
Когда мама посылает Джонни в школу, она абсолютно уверена
в том, что школа будет на месте, когда он туда придет.
Так же как кормчий не может вести корабль, не прокладывая
...Закладка в соц.сетях
