Жанр: Фантастика
Одиссея капитана Фьючера 1-7
...предварительно курс, мы не можем управлять нашими
жизнями, не делая таких предположений сознательно или
еще как-то. Общество также создает структуру исходных
представлений о завтрашнем дне. Те, кто принимает решения
в правительстве, в промышленности, политике и других
областях жизни, не могут работать без этого. В периоды
бурных изменений, однако, эти социально сформированные
представления о будущем становятся значительно менее
четкими. Разрушение контроля в сегодняшнем обществе
непосредственно связано с нашими неадекватными представлениями
о вероятном будущем.
Конечно, никто не может "знать" будущее в каком-то абсолютном
смысле. Мы можем только систематизировать и
углублять наши предположения и пытаться приписать им
вероятность. Но даже это трудно. Попытки предсказать будущее
неизбежно изменяют его. В то же время, стоит предсказанию
распространиться, как сам акт распространения, "
в противоположность изучению, также порождает изменения.
Прогнозы имеют тенденцию оказываться самоисполняющимися
или самоопровергающимися. По мере того как временные
горизонты расширяются в более отдаленное будущее,
нам приходится полагаться на информированное предчувствие
и догадку. Более того, определенные уникальные
f7S
события - например, наемные убийства - непредсказуемы в
настоящем (хотя можно предсказать серии таких событий).
Несмотря на все это, настало время раз и навсегда развенчать
популярный миф о том, что будущее "непознаваемо".
Трудности должны бросать нам вызов и дисциплинировать,
а не парализовать нас. Уильям Ф. Огборн, один из
величайших исследователей социальных перемен в мире,
как-то писал: "мы должны допустить в своем мышлении
идею приблизительности, которая заключается в том, что
существуют разнообразные степени точности и неточности в
оценке". "Грубое представление о том, что лежит впереди,
лучше, чем ничего, - продолжает он, - и для многих целей
вовсе не обязательна абсолютная точность" [12].
Однако мы не настолько беспомощны в отношениях с будущими
вероятностями, как предполагает большинство людей.
Британский социолог Дональд Дж. МакРей справедливо
заявляет, что "современные социологи действительно
могут делать большое число относительно одновременных и
ограниченных предсказаний с большой долей уверенности"
[13]. Однако, помимо стандартных методов социальной науки,
мы экспериментируем с потенциально могущественными
новыми методами, инструментами возделывания будущего.
Эти инструменты простираются от сложных путей
экстраполяции современных тенденций до построения очень
сложных макетов, игр и моделей, подготовки детальных
умозрительных сценариев, систематического изучения истории
в поисках соответствующих аналогий, морфологических
исследований, анализа соответствия, контекстуального
картографирования и многого другого. При всестороннем
изучении технологического прогнозирования доктор Эрих
Янтш, консультант OECD и научный сотрудник МТ1, выделил
массу различных уже использующихся или находящихся
в стадии эксперимента новых инструментов.
Институт Будущего в Миддлтауне, Коннектикут, прототип
боевой машины мышления будущего, является лидером
в разработке новых инструментов прогнозирования. Одним
из них является Дельфи- метод, в основном разработанный
доктором Олафом Хелмером, математиком и философом, который
является одним из основателей IFf. Дельфи пытается
работать с очень отдаленным будущим путем систематического
использования "интуитивных" догадок большого количества
экспертов. Работа над Дельфи привела к дальнейшим
исследованиям, имеющим особую важность для
попытки предотвратить футурошок и регулирования темпа
изменений. Открытая Теодором Дж. Гордоном как IFF
379
и названная анализом схемы перекрестных влияний, она прослеживает
воздействие одного нововведения на другое,
впервые делая возможным предварительный анализ сложных
цепей социальных, технологических и других событий и
уровней, на которых они могут проявиться [14].
Проще говоря, мы являемся свидетелями совершенно исключительного
стремления к научному подходу к вероятностям
будущего. Брожение, которое само по себе, вероятно,
будет иметь могущественное влияние на будущее. Было бы
неумно переоценивать способность науки точно предсказывать
сложные события. Но сегодня опасность заключается
не в том, что мы переоценим свои способности; реальная
опасность заключается в том, что мы их не используем. Потому
что даже тогда, когда наши еще примитивные попытки
научного прогнозирования оказываются в большой степени
ошибочными, само по себе это усилие помогает определить
ключевые варианты изменений, помогает наметить цели и
заставляет более тщательно оценивать политические альтернативы.
Исследования будущего окупаются в настоящем
хотя бы таким образом. Прогнозирование вероятных будущих,
однако, является только частью того, что нужно сделать,
если мы хотим сместить временные горизонты специалистов
по планированию и сообщить всему обществу
большее чувство завтрашнего дня. Потому что мы также
должны сильно расширить нашу концепцию возможного будущего.
К жесткой дисциплине науки мы должны добавить
пламенное вдохновение искусства.
Сегодня, как никогда раньше, мы нуждаемся в большом
количестве видений, мечтаний и пророчеств - представлений
о потенциальном завтрашнем дне. Прежде чем мы сможем
рационально решить, какие из альтернативных путей
выбрать, каким культурным стилям следовать, мы должны
в первую очередь определить, какие из них возможны. Предположение,
умозрительность, таким образом, становятся такой
же холодной практической необходимостью, как "приземленный
реализм" в более ранние времена.
Вот почему некоторые из крупнейших в мире и на деле
консервативных корпораций, когда-то бывших действующим
воплощением презентизма, сегодня нанимают в качестве
консультантов интуитивных футурологов, писателей-фантастов
и визионеров. Гигантская европейская химическая
компания нанимает футуролога, который сочетает научную
подкованность с образованием теолога. Американская Коммуникационная
Империя приглашает социального критика,
ориентированного на будущее. Производитель стекла ищет
38в
писателя-фантаста, чтобы вообразить возможные формы
корпорации будущего. Компании обращаются к этим "свободным
птицам" не за научными прогнозами вероятностей,
а ддя расширяющего сознание умозрительного рассуждения
о возможностях. Корпорации не должны оставаться
единственными организациями, имеющими доступ к таким
услугам. Местные администрации, школы, добровольные
ассоциации и другие организации также нуждаются в исследовании
своего потенциального будущего при помощи
воображения.
Одним из способов помочь им сделать это было бы учреждение
в каждом сообществе "центров воображения",
предназначенных для технически поддерживаемого мозгового
штурма. Это были бы места, где люди, избранные за
творческое воображение, а не благодаря технической специальности,
собирались бы вместе, чтобы изучать кризисы
настоящего, прогнозировать кризисы будущего и свободно
рассуждать о возможных будущих. Каково, например, возможное
будущее городского транспорта? Уличное движение
является проблемой, связанной с пространством; как
может справляться город завтрашнего дня с движением
людей и объектов в пространстве? Чтобы обсудить этот
вопрос, центр может пригласить артистов, танцоров, дизайнеров
мебели, садовников и разных других людей, которые
тем или иным образом манипулируют пространством
при помощи воображения. Такие люди, собранные при соблюдении
верных условий, неизбежно пришли бы к идеям,
о которых технократические проектировщики города, инженеры
скоростных трасс и транзитные власти даже никогда
и не мечтали. Музыканты, люди, живущие вблизи от
аэропорта, молотобойщики и машинисты метро также
вполне могут придумать новые формы организации, маскировки
или подавления шума. Можно предложить группам
молодых людей порыться в своем сознании в поисках прежде
неисследованных подходов к городской санитарии, перенаселенности,
этническим конфликтам, заботе о пожилых
и тысяче других нынешних и будущих проблем.
Конечно, при любой такой попытке подавляющее большинство
выдвигаемых идей будет абсурдно, смешно или
технически невозможно. Однако сущностью творчества
является готовность оказаться в дураках, поиграть с абсурдом,
уже потом подвергая поток идей резкому критическому
суждению. Приложение воображения к будущему создает
окружающую среду, где можно безопасно ошибаться, в
которой новое сопоставление идей может выражаться
свободно, прежде чем будет критически отодвинуто. Нам
нужны заповедники социального воображения.
При том, что в обсуждении возможного будущего должны
участвовать все типы творческих людей, они должны
иметь немедленный доступ - при посредстве персональных
или общественных коммуникаций - к техническим специалистам,
от инженеров-акустиков до зоологов, которые могут
указать на техническую невозможность предложения (учитывая,
что эта невозможность часто является временной).
Однако научная экспертиза также может играть дегенеративную,
а не только допинговую роль в процессе воображения.
Искусные специалисты могут сконструировать модели,
чтобы помочь воображающим изучить все возможные
видоизменения данного набора взаимоотношений. Такие
модели являются отображением реальных жизненных условий.
Говоря словами Кристофа Бертрама из Института Стратегических
Исследований в Лондоне, их целью является "не
столько предсказание будущего, сколько демонстрация открывающихся
возможностей выбора" [15].
Соответствующая модель, например, может помочь группе
воображающих воочию увидеть, как повлияет на город
недостаточность расходов на образование - как это воздействует,
скажем, на систему транспорта, театры, структуру
занятости и здоровье сообщества. И наоборот, оно может
показать, как изменение всех других факторов способно повлиять
на образование. Стремительный поток диких, нетрадиционных
или просто ярких идей, вырабатываемых в этих
заповедниках социального воображения, должен после
того, как они все выражены, быть подвергнут безжалостному
отсеву. Только крошечная их часть переживет процесс
отсеивания. Однако эти немногие могут быть исключительно
важными для привлечения внимания к новым возможностям,
которые могут иначе ускользнуть.
По мере того, как мы переходим от бедности к богатству,
политика превращается из того, что математики называют
игрой с нулевым исходом, в игру с некоторым действительным
результатом. В первой, если один игрок выигрывает,
другой непременно должен проиграть, во второй выиграть
могут все игроки. Нахождение ненулевых решений наших
социальных проблем требует всего воображения, которым
мы можем распоряжаться. Система генерирования воображаемых
политических идей может помочь нам получить максимальное
преимущество в будущих ненулевых возможностях.
Хотя центры воображения сосредоточены на частных
картинах завтрашнего дня, определяя возможное будущее
^
для отдельной отрасли промышленности, организации, города
или его подсистем, мы, однако, нуждаемся во всеобъемлющих
визионерских идеях относительно общества в целом.
Важно увеличение числа наших представлений о возможном
будущем. Но эти представления должны быть организованы,
кристаллизованы в структурированную форму. В прошлом
это делала для нас утопическая литература. Она играла
практическую, основополагающую роль в упорядочении
человеческих мечтаний о будущем. Сегодня мы страдаем от
недостатка утопических идей, вокруг которых можно организовать
сопоставляемые картины предполагаемого будущего.
Наиболее традиционные утопии рисовали простые и
статичные общества - общества, которые не имели ничего
общего с супериндустриализмом. "Уолден Два" Б. Ф. Скиннера,
модель для некоторых существующих экспериментальных
коммун, изображает доиндустриальный образ жизни -
небольшие, близкие к земле, основанные на фермерстве и
ручном труде объединения. Даже блестящие антиутопии
"Дивный Новый мир" и "1984" сегодня кажутся слишком
простыми. Обе описывают общество, основанное на высокой
технологии и низкой сложности: машины очень сложные,
но социальные и культурные отношения фиксированы и
умышленно упрощены.
Сегодня мы нуждаемся в мощных новых утопических и
антиутопических понятиях, чтобы смотреть вперед в супериндустриализм,
а не назад, в более простые общества. Однако,
эти понятия больше не могут быть выработаны старым
путем. Во-первых, ни одна книга сама по себе не может
дать полноценную с точки зрения эмоций картину супериндустриального
будущего. Каждая концепция должна быть
воплощена во множестве форм - фильмах, пьесах, романах
и произведениях искусства, а не в одном фантастическом
произведении. Во-вторых, отдельному писателю может
быть сейчас слишком трудно - неважно, насколько он талантлив
- описать безусловно очень сложное будущее. Таким
образом, мы нуждаемся в революции производства утопий
- коллаборационном утопизме. Нам нужно построить
"фабрики утопий".
Например, можно собрать небольшую группу лучших
специалистов по общественным наукам - экономиста, социолога,
антрополога и так далее - попросить их работать вместе,
даже жить вместе достаточно долго, чтобы вывести набор
четко определенных ценностей, на которых, по их
убеждению, может быть основано истинное супериндустриальное
утопическое общество.
Затем каждый член команды может попытаться описать в
нефантастической форме какую-то сферу общества, построенного
на этих ценностях. На что будут похожи структура
семьи, экономика, культура, законы, социальная практика,
культура молодежи, искусство, чувство времени, его дифференциация,
психологические проблемы. Путем совместной
работы и сглаживания несоответствий там, где это возможно,
может быть выработана всесторонняя и адекватная картина
цельной временной формы супериндустриализма.
В этой точке, при выполнении детального анализа, проект
перешел бы в стадию вымысла. Романисты, кинорежиссеры,
писатели-фантасты и другие, работая в тесном сотрудничестве
с психологами, могли бы создать творческие
произведения о жизни отдельных героев в воображаемом
обществе.
Тем временем другие группы могли бы работать над контрутопиями.
И если утопия А могла делать упор на материалистические,
ориентированные на успех ценности, утопия В
могла бы основываться на чувственных, гедонистических
ценностях, С - на главенстве эстетических ценностей, D - на
индивидуализме, Е - на коллективизме и так далее. В конечном
итоге, из сотрудничества между искусством, общественными
науками и футурологией, рождались бы потоки книг,
пьес, фильмов и телепрограмм, котррые таким образом давали
бы огромному количеству людей представление об издержках
и благах различных предполагаемых утопий. В конце
концов, при недостатке социального воображения, нам даже
больше не хватает желания людей подвергнуть утопические
идеи систематической проверке.
Все больше молодых людей в своей неудовлетворенности
индустриализмом ориентируются, экспериментируя со
своими собственными жизнями, организуют утопические
сообщества, испытывают новые социальные уклады от
группового брака до ученических коммун. Сегодня, как и в
прошлом, общество обрушивается всем своим весом на визионера,
который пытается практиковать или же просто
проповедовать. Чем подвергать утопистов остракизму, мы
должны были бы использовать преимущество их готовности
к проведению экспериментов, поощряя их деньгами и
терпимостью, если не уважением. Большинство из сегодняшних
"умышленных сообществ" или утопических колоний,
однако, отдают мощное предпочтение прошлому. Это
может соответствовать ценностям отдельных людей, составляющих
их, но общество в целом куда больше выиграло
бы от утопических экспериментов, основанных на супер-,
а не преиндустриальных формах. Почему бы не организовать
вместо общей фермы компанию по программному
обеспечению компьютеров, программисты которой живут и
работают в коммуне? Почему бы это не могла быть компания
по образовательным технологиям, чьи члены складывают
деньги в общий котел и объединяют свои семьи? Почему
бы вместо выращивания редиса или ручного изготовления
сандалий не организовать лабораторию океанографических
исследований, построенную по утопическим моделям?
Почему это не может быть групповая медицинская практика,
которая использует достижения последних медицинских
технологий, и участники которой получают скромную плату
и вкладывают свои средства в медицинскую школу совершенно
нового типа? Почему бы группам добровольцев
не опробовать предположение о фабрике утопий?
Короче говоря, мы можем использовать утопизм как инструмент,
а не как способ бегства, если мы основываем эксперименты
на технологии завтрашнего дня, а не вчерашнего.
А когда это сделано, почему бы не подвергнуть
результаты самому жесткому научному анализу? Находки
могут быть бесценными, независимо от того, избавят они
нас от ошибок или приведут к более организованным формам
образования, промышленности, семьи или политики.
Такие воображаемые исследования возможного будущего
могли бы углубить и обогатить наши научные исследования
вероятного будущего. Они заложили бы основу
радикального дальнейшего расширения временных горизонтов
общества. Они помогли бы нам применять социальное
воображение к будущему самой футурологии. Фактически,
на этом фоне мы могли бы сознательно начать
увеличивать число чувствительных к будущему научных
органов общества. Научные футурологические институты
должны быть разбросаны как узлы в свободной сети во всей
системе управления технообществ так, чтобы в каждом отделении,
местном или национальном, часть сотрудников систематически
посвящала себя сканированию вероятного
долговременного будущего в своей области. Футурологи
должны быть в каждой политической партии, каждом университете,
корпорации, профессиональной ассоциации и
студенческой организации.
Нам нужно обучать тысячи молодых людей перспективам
и технике научной футурологии, приглашая их разделить удивительные
приключения, связанные с исследованием вероятного
будущего. Нам также нужны национальные организации,
чтобы обеспечить техническую помощь местным
сообществам в создании футурологических групп. Нам нужен
такой же центр, возможно финансируемый совместно
американскими и европейскими учредителями, чтобы помочь
стимулировать футурологаческие центры в Азии, Африке
и Латинской Америке.
Мы несемся вперед между поднимающимися уровнями
неопределенности, порождаемыми ускорением перемен, и
потребностью в разумной точности представлений о том, что
в каждый момент является наиболее вероятным будущим.
Таким образом, выработка достоверных представлений о
наиболее вероятном будущем становится делом высочайшей
национальной, фактически, международной важности.
Даже учитывая то, что сама планета испещрена датчиками
будущего, мы должны задуматься о создании большого международного
института - банка данных мирового будущего.
Такой институт, укомплектованный лучшими представителями
всех разделов науки, ставил бы своей целью собирание
и систематическое объединение прогнозов, вырабатываемых
учеными и творческими людьми во всех интеллектуальных
дисциплинах во всем мире.
Конечно, те, кто работали бы в таком институте, заныли
бы, что они никогда не смогут создать единую статическую
диаграмму будущего. Вместо этого продуктом их усилий
была бы постоянно изменяющаяся география будущего. Постоянно
пересоздаваемая картина, основанная на лучших
прогнозах. Мужчины и женщины, занятые этой работой, знали
бы, что ничто не является определенным. Они знали бы,
что они должны работать с неадекватными данными. Они бы
понимали неотъемлемые трудности исследования не нанесенных
на карту территорий завтрашнего дня. Но человек
уже знает о будущем больше, чем когда-либо пытался сформулировать
или интегрировать любым систематическим или
научным образом. Попытка свести эти знания воедино будет
величайшим интеллектуальным достижением в истории -
и одним из самых стоящих.
Только когда те, кто принимает решения, будут вооружены
самыми лучшими предсказаниями о будущих событиях,
когда путем последовательного приближения мы увеличим
точность наших предсказаний, наши попытки исправлять изменениями
станут значимыми, потому что разумно точные
представления о будущем являются необходимым условием
понимания возможных последствий наших действий. А без
этого понимания управление изменениями невозможно.
Если гуманизация специалистов по планированию является
первым пунктом стратегии социального футуризма, то,
13 з"х. №905
следовательно, вторым является дальнейшее расширение
наших временных горизонтов. Чтобы уйти от технократии,
нам нужно не только выйти за пределы экономического мещанства,
но и открыть наше сознание более отдаленному будущему,
как вероятному, так и возможному.
ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ДЕМОКРА ТИЯ
Однако, в конечном итоге, социальная футурология
должна проникнуть еще глубже, потому что технократы
страдают не только от экономышления или близорукости.
Они также страдают от вируса элитизма. Чтобы захватить
контроль над изменениями, нам понадобится, следовательно,
окончательный и даже более радикальный отход от технократической
традиции: нам потребуется революция в самом
способе формулировки наших социальных целей.
Возникающая новизна оказывается не соответствующей
традиционным целям наших основных институтов - государства,
церкви, корпораций, армии и университета. Ускорение
порождает более быстрое изменение ориентиров,
большую текучесть целей. Разнообразие фрагментации ведет
к неустанному умножению целей. Захваченные в этой
бурлящей среде сталкивающихся целей, мы мечемся, находясь
в состоянии шока будущего, от кризиса к кризису, преследуя
путаницу противоречащих друг другу и отрицающих
самих себя целей.
Нигде это так ярко не проявляется, как в наших патетических
попытках управлять нашими городами. Жители
Нью-Йорка за короткое время пережили кошмарную последовательность
чуть ли не бедствий: недостаток воды, забастовку
скоростных трасс, расовое насилие в школах,
студенческие мятежи в Колумбийском университете, забастовку
мусорщиков, недостаток жилья, забастовку в топливной
промышленности, развал телефонной службы, уход
учителей, помрачение власти - если называть только некоторые.
В его Городском Собрании, как и во всех Городских
Собраниях во всех технологических странах, технократы
носятся с факелами в руках от одного пожарища к другому,
без малейшего намека на какой-либо план или политику
относительно городского будущего. Нельзя сказать, что
никто не планирует. Напротив, из этого бурлящего социального
варева постоянно вытекают технократические
планы и контрпланы. Они призывают к созданию новых
скоростных трасс, новых электростанций, новых школ.
Они обещают лучшие больницы, дешевое жилье, центры
душевного здоровья, программы благосостояния. Но, по
случайности, планы отменяют и пересиливают друг друга,
друг другу противоречат. Лишь немногие логически соотнесены
между собой, и ни один не связан с общим представлением
о предпочитаемом городе будущего. Никакое видение,
утопическое или какое-либо другое, не питает наши
усилия. Никакие рационально объединенные цели не вносят
порядок в этот хаос. И на национальном, и на международном
уровне также проявляется отсутствие всякой политики,
и это вдвойне опасно.
Мы как город или нация Ье просто не знаем, какие цели
преследовать. Беда гораздо глубже, потому что ускоряющиеся
перемены делают устаревшими наши методы достижения
социальных целей. Технократы этого пока еще не понимают,
и, поставленные на колени кризисом целей, они
обращаются к старым, испытанным методам прошлого.
Так, с перебоями, сбитое с толку переменами правительство
пытается определять цели публично. Инстинктивно
оно организует комиссию. В 1960 году Президент Эйзенхауэр
призвал на службу генерала, судью, пару промышленников,
нескольких студентов колледжей и профсоюзного
лидера, чтобы разработать широкую программу координированных
национальных политик и установить серию целей
в различных областях государственной деятельности.
Через соответствующее время появился доклад комиссии в
красно-бело-синей мягкой обложке, который назывался
"Цели для американцев". Ни комиссия, ни ее цели не имели
ни малейшего влияния на общество или политику [16]. Колесо
перемен продолжало катиться по Америке, не тронутое
руководящим разумом.
Гораздо более значительные усилия по упорядочению
правительственных приоритетов были предприняты Президентом
Джонсоном в его попытке применить PPBS (Планово-программно-бюджетную
систему) во всех федеральных
учреждениях. PPBS является методом установления гораздо
более близкой и разумной связи программ с организационными
целями. Так, например, вследствие его применения
Департамент Здравоохранения, Образования и Благосостояния
получил возможность оценивать издержки или блага
альтернативных программ для выполнения определенной
цели. Но кто определяет наиболее крупные и наиболее
важные цели? Введение PPBS и системного подхода является
крупнейшим достижением правительства. Это является
самым важным в осуществлении крупных организационных
усилий. Но она оставляет совершенно незатронутым
глубоко политический вопрос о том, как должно выбирать
общие цели правительство или общество.
Президент Никсон, все еще путавшийся в кризисе целей,
испробовал третий путь: "Это время, - заявлял он, -
когда мы обращаемся сознательно и систематически к вопросу
о том, каким типом нации мы хотим быть..." Таким
образом, он указал на самый существенный вопрос. Но, в
который раз, метод, выбранный для ответа на него, оказался
неподходящим. "Сегодня я учредил в рамках Белого
Дома Национальный Совет по Исследованию Целей, -
объявлял президент, - это будет небольшой высокотехнический
совет, состоящий из специалистов, для собирания и
обработки данных, касающихся социальных нужд и проектирования
социальных тенденций" [17).
Такой совет, нах
...Закладка в соц.сетях
