Жанр: Фантастика
Энциклопедия мифов. том 1-2.
...е
имеется.
Глава 34. Оаннес
Возможно, рассказ об Оаннесе связан с "..." представлением об абгалях
"..." существах, подвластных богу Энки и считавшихся основателями многих
городов...
- До сих пор я как-то иначе представлял себе "вдохновенных идиотов". Для человека,
на которого столько всего сразу навалилось, ты очень неплохо держишься... Я, впрочем,
тоже нехуёвенько держусь, - ржет, довольный, что удалось вовремя избавить свою речь от
пафоса.
- Я с тобою никогда прежде о Нижнем Городе не говорил? - осведомляюсь осторожно.
Мало ли что...
- Ага, как же! Молчал как партизан, - запоздало обижается Веня. - Не думаю, что ты
считал меня близким другом. Так, приятелем... Впрочем, иных отношений с людьми ты,
насколько мне известно, не заводил.
- Да? Вообще-то я, кажется, вполне себе рубаха-парень, душа нараспашку...
- Ага! Это сейчас, когда тебя к стенке приперло, не знаю уж что, или кто, но дело свое
оно знает крепко.
- Кто - "оно"? - пугаюсь.
- Которое приперло. Не хипеши. Я не в курсе твоих дел. Так, примазался, Постарайся
смириться с мыслью, что я, скорее, болван-захребетник, чем мудрый наставник.
- Сейчас, - говорю, - смирюсь. Вот покурю и сразу смирюсь. Честное слово.
- Ну, покури, дело хорошее. И давай, открывай следующий файл. Не растягивай
удовольствие. Чего уж там!
- Действительно, - киваю обреченно.
Щелкаю мышкой, открываю файл под названием "Город". Мне почему-то страшно. Как
в зеркало посмотреть. Или даже хуже, не знаю.
Я не уверен, что о Городе можно писать. Вот так взять и написать, черными
буквами по белому полю, не зашифровав, не позаботившись даже спрятать этот файл
поглубже, подальше от чужих глаз. Если сейчас вырубится на фиг электричество, или
полетит хард-диск, или даже обрушится потолок, я не удивлюсь. Скорее, мне спокойнее
станет, если меня остановит какая-нибудь грубая внешняя сила.
Нет, поди ж ты, не останавливает. Ну, ладно. Попробую.
В общем, так.
Есть некий город в горах. Без названия - просто Город. Мое фирменное наваждение,
персональная фата-моргана, сладостный, пугающий мираж. Надеюсь хоть, не фамильное
проклятие, это было бы совсем уж нелепо.
Хроники помешательства.
Май 92-го. Я ехал на поезде. В Москву, между прочим - вот, по всему выходит, что
доехал и даже как-то прижился. Мне попался странный (это еще слабо сказано!) попутчик.
Но поначалу мы, вроде как, поладили и стали играть в нарды. А потом он предложил мне
выглянуть в окно. Я выглянул. Открывшийся ландшафт никак не мог существовать на
обширной территории между моим родным городом и Москвой. Потому, хотя бы, что
территория эта равнинная, а за окном я увидел горы. На склоне ближайшей горы толпились
причудливые тени, четко прорисованные на ультрамариновом фоне ночного неба, горели
оранжевые и зеленые огни, затмевающие тонкий серп ущербной луны. Город.
Мне бросилось в глаза странное сочетание приземистых массивных зданий и хрупких,
почти игрушечных башенок, и еще дом из белого кирпича, на островерхой крыше которого
крутился флюгер в форме попугая.
Ясен пень, я испугался. Все известные мне географические карты многомиллионным
хором массовых тиражей свидетельствуют: никакого города там быть не могло. Гор,
впрочем, тоже. Мне, как и прочим пассажирам дополнительного поезда, полагалось
созерцать совсем иной, скучненький ночной пейзаж: степь да степь кругом, сиротская
темнота пашен, узкие полоски лесопосадок, редкие огоньки станционных будок. Но я видел
город в горах, даже музыку, кажется, слышал. Какие-то сладостные обрывки старинных
танцевальных мотивчиков. Прекрасный мелодический вздор.
Так страшно мне, кажется, еще никогда не было. Почему - не могу сформулировать.
Не сейчас.
А в ту ночь, в поезде, я вдруг вспомнил, что этот самый город в горах часто снился
мне прежде; всякий раз, оказываясь там во сне, я знал, что попал домой . Не больше и не
меньше.
На меня тут же обрушилось множество щемящих подробностей: узкие тротуары;
переулки-лестницы; цветные лоскуты бесчисленных вывесок; полосатые тенты над
длинными уютными верандами; пахучая зелень живых изгородей; плетеные гамаки в садах;
сладкий ванильный дух из кондитерской на центральной площади; неспешный говор
завсегдатаев кофейни с огромными окнами, прозрачными, но искажающими силуэты, как
озерная вода; изящно изогнутый мостик через узкую горную речку, разделяющую город на
две неравные части. И еще один мостик с гладкими деревянными перилами, и ароматный
дым ритуальных охранительных костров на городской окраине, и еще... И еще, и еще, и еще.
С ума сойти можно!
С ума сойти можно хотя бы потому, что снов о городе в горах я до той ночи не
помнил напрочь, да и когда увидел его за окном, не встрепенулся, хмелея от узнавания. По
крайней мере, поначалу - не встрепенулся. Обычно-то я запоминаю все, что мне снится; в
свое время даже придумал способ ловить ускользающее сновидение. Для этого,
проснувшись, надо осознать себя бодрствующим, но всего на краткий миг. Потом следует
снова закрыть глаза и задремать, но не заснуть, а именно задремать, нащупать границу
между сном и явью, и тогда - хлоп! - Макс хороший охотник, полузабытый уже сон
занимает свое место в активной памяти. По крайней мере, вспомнить его теперь будет
столь же просто, как любое другое недавнее событие.
Но вот, обнаружилось, что самая ценная добыча до сих пор обходила мои капканы
стороной.
Теперь главное.
Сны о Городе вернулись ко мне. Более того, в последнее время Город стал чуть ли не
единственным местом, куда я могу попасть во сне. Теперь мне не приходится
прикладывать усилия, чтобы вспомнить сны о Городе. Трудность лишь в том, чтобы хоть
как-то отделить их от событий, которые происходят со мной наяву. Пока худо-бедно
справляюсь, но...
В общем, я и записку-то эту составляю на тот случай, если все окончательно
смешается. Протягиваю руку помощи себе, безумному, сую спасительную конечность в
бездну, которую люди, лишенные воображения, буднично именуют "будущим ".
- Какой же я молодец, - бормочу. - Вот и пригодилась эта записка. Не могу сказать,
будто мне теперь все понятно, но... Хоть что-то! По крайней мере, я очень хорошо знаю, о
каком городе речь...
Веня вопросительно поднимает брови. Позиционируется в качестве свидетеля
монолога. Напоминает, что у меня есть слушатель. Повезло, нечего сказать. Причем обоим.
Хотите, доктор, я вам все объясню? Только чур потом локти не кусать.
- Мне кажется, что я провел там несколько месяцев, или лет - с восприятием времени у
меня, как ты понимаешь, вообще полная лажа... И у меня была теория. Хорошая такая
теория, фундаментальная. Дескать, я сам его и выдумал. А он, выдуманный мною город,
каким-то неведомым образом осуществился . Мне все казалось - еще немного, и я пойму
механизм этого чуда, буду точно знать, стечение каких обстоятельств необходимо для
овеществления мечты... Сложносочиненный такой бред, да? Все люди как люди, ежели с ума
сходить - так мания преследования какая-нибудь простенькая и понятная, на худой конец -
голоса, или, там, инопланетяне. А я выпендрился...
- Знаешь, я бы, пожалуй, съездил на экскурсию в этой твой бред, - вдруг заявляет
Веня. - Красиво излагаешь, собака! Мне бы там, наверное, понравилось.
При прибытии в место обитания своей суженой (часто относящееся к
хтоническому миру) герой "..." переживает действительное или мнимое
состояние немощности ("полусмерти")...
Молча киваю. Да, наверное. Понравилось бы. Если бы... Если бы, да кабы во рту
выросли грибы. Галлюциногенные. Вот, у меня уже, кажется, выросли. Хорошее объяснение.
Наилучшее из возможных.
- И надо бы открыть третий файл, - говорю, наконец, - да вот рука не поднимается...
Блин. Налей мне, что ли. Для храбрости.
- "Автоответчик" называется, - утешает меня Веня, протягивая бокал. - Все же не
"Апокалипсис". Не "Рагнарёк" даже. Там, наверное, что-нибудь совсем безобидное и на фиг
нам сейчас не нужное. Может быть, ты просто коллекционировал смешные монологи чужих
автоответчиков? Или на свой собирался что-то остроумное наговорить. А?
- Сейчас, - вздыхаю, - проверим. Храбрости, правда, ни в одном глазу... Но одной
рюмкой природу не исправишь.
- Рюмкой - нет. Тут иной тарой надо оперировать.
Вместо того чтобы "оперировать тарой", открываю, наконец, файл. Читаю. Поначалу не
понимаю ничего.
24.09.92
Вчера какая-то старушка в булочной обозвала меня пижоном, вдохновившись не то
брусничным оттенком моего плаща, не то формой твоих любимых солнцезащитных очков
(кстати, и не надейся, что я верну их тебе в ближайшее время: во-первых, они дают мне
возможность смотреть на мир как бы твоими глазами, а, во-вторых, я в них неотразим). И
стало мне хорошо, и ушел я вприпрыжку, прижимая к груди увядающий батон. А потом я
спросил себя, почему так обрадовался этому упреку и, кажется, нашел ответ. Я, и правда,
хочу быть (или хотя бы слыть) пижоном, поскольку в глубине души уверен, что отчаянное,
упрямое сопротивление миру - это и есть пижонство, самая редкая и благородная его
разновидность. Возможно, самая опасная, но единственная сулящая надежду. Можно
перевернуть мир, не имея даже пресловутой "точки опоры" - из чистого пижонства. Ага?
- Очень мило, - говорю растерянно. - Хорошо излагаю, да. Но к чему это? И при чем
тут "автоответчик"?
- Ты меня спрашиваешь?
- Нет. Того хмыря, который отражается в оконном стекле.
- Кто еще?! - Веня дикими глазами смотрит на окно.
- Да нет. Никаких чудовищ. Я себя имею в виду. Себя.
- Тоже ничего себе Годзилла! - к моему другу-брату-ангелу-хранителю возвращается
хорошее настроение. - А дальше там есть что-то?
- Там до фига всего есть. Пара десятков страниц.
- Ну вот и...
- Сейчас.
Послушно читаю дальше, спотыкаясь о пробелы.
Пижон ты и есть, кто ж еще!
Очки забирай, не жалко. Но учти, они вышли из моды еще в прошлом году. Что, уже
передумал? Вот и молодец.
Теперь о главном. Что касается увядшего батона - неужели его дела действительно
так плохи? Это прискорбно. Ибо я сегодня объявлюсь не позднее девяти вечера. Но боюсь
теперь, что ты принудишь меня к совместному угрызанию твоей вчерашней добычи.
Ну, в общем, ты того... Мороженого, что ли, даме купи. И Лао Цзы с ним, с
батоном-то.
- О, да это не монолог, - изумляюсь. - Диалог, точно. Вот только с кем? Голос бы
услышать. Но фиг мне, да?
- В сентябре девяносто второго еще продолжался твой таинственный роман, -
напоминает Веня. - Примерно к этому времени относятся Райкины сплетни, я точно помню.
Вернулся из Крыма в конце сентября, и она мне новости рассказывала...
- Да, - замираю. - Конечно. Вот черт! Это мы так общались по телефону через
автоответчик, наверное. А потом я, сентиментальный бугай, перевел эту интимную
переписку в письменное состояние. Может такое быть?
- Если ты не мог ее забыть - вполне. - Таково заключение эксперта.
Читаю дальше. Ничего особенного. То предупреждаю, что поздно с работы вернусь, то
о жизни ради собственного удовольствия разглагольствую, то Карлсона поминаю ни к селу
ни к городу. И собеседница моя производит примерно такой же милый культурно-бытовой
лепет. Интимное воркование счастливых образованных пустозвонов.
- Вот, подожди, - бормочет Веня из-за моего плеча. - Ох, как хорошо сказано! Не
ожидал. Даже от тебя не ожидал.
- Что именно - хорошо?
- Ну вот же!
Читает вслух:
Мир, в котором мы живем - удивительное место; всякий человек - не просто
прямоходящий примат, а усталое и разочарованное, но все еще могущественное божество;
каждый город - священный лабиринт; докучливые условности в любое мгновение могут
стать всего лишь правилами игры, трудной и опасной, но чертовски увлекательной, да?
- Ничего себе "автоответчик"! - добавляет Веня.
- Все это хорошо, но... Мне нужны ключи. Даже не мне. Нам обоим, раз уж ты так с
тем зеркалом вляпался. А это - так, цацки. Клевые, да. Но цацки.
- Ты дальше листай. Где им и быть, твоим ключам, если не в коробке с такими
цацками!
Про себя думаю, что Венин оптимизм - хрупкое дитя алкоголя, жизнь его будет яркой,
но недолгой. Однако читаю дальше: действительно любопытный документ. И полезный.
Позволяет проникнуться симпатией к себе, а такое дело никогда не помешает.
И в финале обретаю ужасающую награду за упорство.
Макс, милый Макс, так странно звонить тебе отсюда. Так странно, что здесь есть
телефон. С другой стороны, а почему бы ему и не быть, телефону-то? И уж совсем
странно, что я собираюсь тебе сказать: "не волнуйся, я исчезаю, со мной все будет
хорошо"... Нет, не так, я обхожусь с глаголами как иностранка. На самом деле, хорошо не
"будет", а "есть", и я не "исчезаю", а уже исчезла. Тут требуется прошедшее время,
совершенная форма глагола. Самая совершенная из глагольных форм... А если бы мы с
тобой были великими британцами, вышло бы еще лучше. Можно было бы использовать Past
Perfect, поскольку я исчезла ДО ТОГО, КАК... До того как - что? А просто - до того как.
- Веня, - говорю, - отвернись, пожалуйста. Кажется, это очень личное. Совсем. Хуже
семейного порно... Если очень захочешь, потом сам прочитаешь. Когда меня рядом не будет.
Потому что - не-вы-но-си-мо!
Кивает. Отворачивается. А я читаю дальше. Каждая строчка - осиновый кол в сердце.
По большому счету, я исчезла задолго до того вечера, когда ты увидел меня на улице.
И все-таки ты меня увидел, вот что славно! Но быть исчезнувшей - мое призвание, мания,
мечта и единственное предназначение. Поэтому меня всегда тянуло куда-нибудь уехать:
отъезд очень хороший выход для того, кто пока не научился исчезать, но непременно
научится. Вот и я, наконец, научилась. В этом доме, куда ты меня привел, можно очень
быстро научиться самым важным на свете вещам. Раз - и все.
Ты, конечно же, будешь в шоке от моей выходки. Не знаю, что бы со мной творилось,
если бы ты исчез, а я осталась. Тому, кто остается, всегда трудно, а тому, кто исчезает -
легко. Мне повезло, я исчезла первой. А ты остался. И я не знаю, как это можно исправить.
Как сделать, чтобы тебе не было грустно без меня. Потому что ты все еще есть, и окно
твое светится сейчас прекрасной бледно-изумрудной поганкой, как блуждающий огонек в
московском болоте. Не грусти, не грусти, не грусти. В отличие от тебя, я сейчас знаю, что
расстаемся мы ненадолго. Вернее, мы вовсе не расстаемся. Потому что кроме этой судьбы
есть еще и другие, предназначенные для таких встреч, что по сравнению с ними наш
московский роман - скучная, сентиментальная пьеска. Когда ты сам исчезнешь, ты
поймешь, что я имела в виду. А ты непременно исчезнешь, иначе быть не может. Для того
мы с тобой и родились, чтобы однажды исчезнуть.
Поэтому - ты уже понял, да? - я не приеду к тебе ни сегодня, ни завтра, ни
послезавтра. Никогда. Зачем приезжать, если мы и так вместе? Всегда, везде вместе,
только ты этого пока не знаешь, а я уже знаю.
И поэтому я не прощаюсь.
- Точно, точно, - бормочу как безумный. - Она исчезла! Помню. Это - помню. Не ушла
от меня, не уехала, вещи не собрала, а просто исчезла. А после - позвонила. Не до, после.
Оттуда. Откуда? Понятия не имею. Но там, по ту сторону жизни, на перекрестке миров есть
телефон. Усраться можно. Можно ведь? Здесь и сейчас, а?
Я ни жив, ни мертв, так - хлам человеческий, неразумный. Веня ведет себя как опытная
сиделка. Плещет в лицо водой, вводит мне живительную влагу орально, потом заставляет
запить ее коньяком, подавившись которым, я кашляю, чихаю и плююсь, и, наконец, внезапно
успокаиваюсь. Сработало.
- Макс, - спрашивает он, - ты что, действительно все вспомнил?
- Не все, - жалобно мотаю головой. - Почти ничего. Только ее. Женщину со
множеством имен и судеб, фею-лису. Она была и исчезла. С тех пор иногда является мне во
сне. Но редко... Иногда это бывает очень мучительно: я знаю, что она кружит где-то
поблизости, но не подходит. То ли не хочет, то ли не может. Не пускает ее что-то... Может
быть потому, что она должна сниться не мне, а тому, другому Максу?
- То есть, ты уверен, что вас именно двое? - деловито уточняет Веня.
- Понимаешь... Больше всего на свете я хочу думать, что я один. Парень, который
слишком часто видел странные сны, временно потерял память, маленько рехнулся, но
держит себя в руках. Я, как видишь, стараюсь жить, словно так оно и есть. Но... Чудовище в
зеркале было?
- Было.
- Ты его видел?
- Сам знаешь.
- А если так, то возможно все. Вообще все. И нужно иметь в виду, что любая, самая
нелепая возможность однажды окажется единственной правдой.
- Не вижу логики.
- А ее и нет. Вернее, есть, просто иная какая-то.
- Нелинейная?
- Ага.
- Хорошо, - кивает Веня. - Будем иметь в виду все возможности. Но знаешь что?
Попробуй еще какое-то время побыть Максом. Моим старым приятелем, который слишком
часто видел странные сны и временно потерял память. Я к нему как-то уже привык... В
общем, с ним мне проще.
- Мне тоже, - хмуро соглашаюсь я. - Этот вариант дарит мне надежду, что все
устаканится. Рано или поздно, так или иначе.
Именно овца чаще всего выступает как образ жертвы...
На неделю я зарылся в собственные архивы. Компьютер, несколько блокнотов, коробка
из-под обуви, набитая фотопленками, несколько толстых папок с отпечатанными снимками,
немногочисленные таинственные надписи на страницах книг. Странное занятие: знакомиться
с собой в возрасте тридцати двух лет. Скорее, впрочем, приятное, чем нет.
Веня погрузился в дела. Сбежал, по его собственному выражению, от метафизических
проблем в пространство профанной суеты. Взял тайм-аут. Зеркала в доме, впрочем, не
расчехлил, и мне запретил строго-настрого. Соблюдать сие табу, по правде говоря, было
легко и приятно.
По вечерам мы принимали коньяк, как лекарство. Порции рассчитывались с
фармацевтической точностью: чтобы на столах голыми не плясать и песен не орать, а лишь
слегка развеселиться, прикормить друг друга занимательными байками, чуть-чуть отупеть,
как следует расслабиться, уснуть и не видеть снов. Никаких чертовых снов. Если бы у меня
была привычка молиться на ночь, я бы, несомненно, просил только об этом.
Немудреные наши ухищрения, надо сказать, возымели положительный эффект. Я
чувствовал себя много лучше, чем неделю назад. Привык к мысли, что жизнь придется
начинать если и не вовсе с нуля, то с какой-то весьма приближенной к нему метки.
Наловчился усмирять свое заполошное сердце, а разум отпускать на прогулку только в
наморднике. Память так и не вернулась, но я понемногу учился обходиться без
воспоминаний... и, заодно, без зеркал: борода мне, говорят, к лицу, да и хлопот меньше.
Освоил высокое искусство получать удовольствие от всякой бытовой малости: сварил
поутру кофе, вышел с чашкой на балкон, сам живой, погода прекрасная, голубь толстый на
перилах воркует, еще один день наступил - вот и будь счастлив. Чего тебе еще?
Веня, кажется, был мною доволен. И собой заодно. Нами обоими. Говорил, ему
нравится, что мы сходим с ума, не теряя достоинства и чувства юмора.
На восьмой день он снял покрывала с зеркал. Сказал, что вполне готов к новым
чудесам, хоть и уяснил навсегда: это заманчивое словцо имеет общий корень с "чудовищем".
Никаких монстров, однако, мы не узрели, как ни пялились в полированную
бесконечность. И так обрадовались, что отправились не то обедать, не то ужинать -
файв-о-клокничать, так, что ли? Но, конечно, не в "Мусхэд". Настолько мы еще не
обнаглели, чтобы бешеному лосю в пасть соваться.
Идем по Пятницкой. Я глазею по сторонам, как типичный неискушенный провинциал,
поскольку предыдущий опыт жизни в Москве, ясное дело, коту под хвост. Снова все в
диковинку: и магазин с австралийскими пирожками, и, словно бы опытным дизайнером
разделенный на белую и серую половины бобтейл, ведомый суровой блондинкой в пончо, и
лотки-киоски; даже огромная красная буква М над входом в метро привлекла мое внимание.
Я буквально купался в живописных подробностях после нескольких дней добровольного
заточения в Вениной цитадели. Но дальнозоркий левый глаз (правый-то близорук и потому
почти равнодушен к деталям) внезапно обломал мне этот невинный кайф.
- Погоди-ка, - тяну за рукав своего спутника. - Смотри, что это? Как такое может
быть?
Чуть не силой волоку его в направлении книжного развала.
- Опять гадать будешь? - огорчается он. - А потом, небось, на работу наймешься?
Чтобы пройти этот путь еще раз? Не советую: где ты еще таких патронов, как мы с Райкой
найдешь? Времена романтического капитализма давно миновали.
- Не гадать, - отмахиваюсь. - Я тебе показать кое-что хочу. Сейчас...
Проталкиваюсь к прилавку - время-то самое людное, покупателей и без меня полно.
Выуживаю книжку в глянцевом переплете. На обложке изображены какие-то разноцветные
уроды с волевыми подбородками, сразу видно - ширпотреб. Но это фигня, прикалываться по
поводу творческой мощи художника будем чуть позже. После того, как в этом удивительном
мире отыщется добрая душа, которая объяснит мне: почему на жуткой обложке написано
имя из моих архивов? "Макс Фрай" - так, вероятно, называется автор этого молодежного
бестселлера. Или не бест. Просто селлера. Хрен их разберет...
- Веня, - спрашиваю с неподдельным ужасом, - я, что, еще и книжки писал от имени
этого нашего мертвого фотографа? Неужто все так запущено?
- А, это... Да не вращай белками, все в порядке. Я забыл рассказать тебе этот эпизод...
Ничего ты не писал. И я не писал. Пару месяцев назад мы с тобой уже видели эту книжку на
лотке и затеяли расследование. Правда, я быстро похерил наши изыскания в угоду Мамоне, а
потому понятия не имею, чем дело завершилось. Ты, как я понимаю, тоже не в курсе -
теперь-то!
- Значит, придется начать по новой, - вздыхаю. - Это же действительно черт знает что!
Мы с тобой этого мужика придумали, специально для выставки моих старых фотографий, ты
сам мне рассказывал. Так ведь?
- Именно.
- И вдруг выясняется, что он у нас книжки пишет! Ишь, какой самостоятельный!
Живет, понимаешь ли, насыщенной творческой жизнью. Псевдоним хренов...
- В прошлый раз ты возмущался примерно в тех же выражениях, - смеется Веня. - А
еще говорил, дескать, я не я, и карма не моя... Да не стой ты столбом: у Лота, насколько мне
известно, не могло быть бородатой жены. Идем жрать. Я тебе по дороге расскажу, что
вспомню.
- Сейчас пойдем. Только книжку куплю.
- А ты ее уже покупал. Тогда, два месяца назад.
- Среди моих книг ее не было. Я бы обратил внимание, не сомневайся.
- Ну да... Тогда купи еще газету. Завернуть этот ужас. Все же в приличное место идем.
- Я куплю самую толстую газету. Чтобы наверняка. Картинки конечно - это нечто...
Если бы это была моя книжка, мне бы пришлось сделать харакири.
- Сколько лет торговал книгами, никогда не верил в принцип: чем хуже выглядит - тем
лучше продается, - вздыхает Веня. - А Райка верила. И, черт побери, была права. Потому-то
мы и не разорились, что закупками она занималась.
Я его почти не слушаю. Я иду по улице Пятницкой и несу под мышкой пухлую
уродливую книжку, аккуратно завернутую в "Независимую газету". Полезная мышца по
имени сердце бьется о ребра с таким нечеловеческим темпераментом, что можно подумать,
будто их у меня целых две штуки. Мне почему-то страшно. Как жертвенному барану,
возложенному на алтарь божества, которому он, кудрявый заложник чужих таинств, никогда
в жизни не молился, о чьем существовании не подозревал даже - и вот, поди ж ты, как все
нескладно получилось...
Уши стоявших рядом с ним людей соединялись с языком бога тонкими
цепочками.
Я весь - внимание, я готов слушать, я даже почти готов понимать, но...
Но друг мой молчит. Идет себе по улице Пятницкой и, понимаете ли, молчит.
Веня - добрый человек, не злодей, не садист. И мучает он меня, конечно же, не
намеренно. Но все же молчит, сволочь. С мыслями собирается, мать его...
- В прошлый раз мы с тобой эту книжку на Люсиновской увидели, - сообщает,
наконец. - Возле метро Добрынинская.
Чрезвычайно ценная информация, конечно...
- Ты тогда тоже переполошился, - вздыхает Веня. - А я не мог понять: почему? И
сейчас не очень понимаю. Смешно ведь. Мы про нашего мертвого фотографа почти забыли,
а тут такой сюрприз! Есть одна, как мне кажется, вполне разумная версия, но тебя она
почему-то не устроила.
- Какая версия?
- Что автор этой книжки был когда-то на нашей выставке. Упер каталог. А потом,
несколько лет спустя, решил, что имя покойника вполне может украсить еще одну обложку...
И то верно: должно же ее хоть что-то украшать!
- Хорошая версия, - соглашаюсь. - Логичная. Если она меня не устроила, значит...
Значит, была у меня, в голове дырявой, некая дополнительная информация. В компьютере и
в бумажках ничего на эту тему нет. Жаль.
- Там какие-то посторонние люди указаны в качестве обладателей копирайта. Тогда,
весной, ты решил их разыскать. Удалось тебе это, или нет - не знаю. Ты не рассказывал, а я
не спрашивал, ибо занят был. Да и виделись мы реже, чем хотелось бы. Совсем не виделись,
если называть вещи своими именами... Нет, лучше так: если называть вещи. И все, точка.
- Пусть будет точка, - соглашаюсь рассеянно. - И что - это все? Больше ничего не
знаешь? Книжку-то хоть читал?
- Начал было... Прочитал пару страниц, не покатило.
Вид у Вени при этом виноватый. Словно бы это, и правда, моя книжка. Будто он
хвалить ее должен. Идиотская ситуация.
- То есть, ерунда? - уточняю.
- Да говорю же тебе: не знаю. Не покатило, и все. А после двух страниц мнение
составить невозможно.
- Ну да... О чем хоть?
- Фентезюха, кажется... Да что ты меня расспрашиваешь? Дома сам почитаешь.
- Стрёмно мне, - признаюсь неохотно. - Сам не знаю, почему, но... Жуть!
- Ну, у тебя сейчас период жизни такой стрёмный, - успокаивает меня Веня. - И у меня
тоже. За компанию. Поэтому давай хоть пожрем спокойно, а?
- Давай, - вздыхаю. - По крайней мере, стоит попробовать...
Один под видом странника Гримнира, захваченный в плен "..." мучился
между двух костров...
Потом уже, ве
...Закладка в соц.сетях
