Жанр: Фантастика
Мефодий буслаев 2. свиток желаний
...рство.
Наверх шла лестница без перил, нелепо обрывающаяся после первого же пролета.
Мефодий шагнул к лестнице. Меч заалел у него в руках огненной полосой. Смотреть на
него было невозможно - глаза переставали видеть что-либо еще. Лишь рукоять оставалась
холодной.
Буслаев с тревогой огляделся. Как будто ничего опасного. Несколько ржавых прутьев
арматуры, лежащих в ряд и упиравшихся в коляску от мотоцикла, довольно неожиданную
среди всего этого хлама, но тоже, в целом, довольно объяснимую. Битый кирпич, стекла, два
стула без сидений, поставленный набок старый телевизор, какое-то разбросанное тряпье. Вот,
пожалуй, и все. Однако тревога не отступала. Интуиция давно уже - едва ли не с того
мгновения, как голова распалась гнилью, - подсказывала ему: что-то идет не по плану. Во
всяком случае, не по его плану. Что кто-то другой цинично навязывает ему эту игру.
- Все хорошо. Просто я в детстве ел слишком много глюконата кальция и у меня
извилины заизвестковались, - успокаивая себя, произнес Мефодий.
Клинок еще раз предупреждающе вспыхнул. Не придав этому значения, Мефодий решил
подняться по лестнице до того места, где она обрывается, и попытаться заглянуть на второй
этаж. Кто знает, вдруг Даф там? Он занес было ногу, перешагивая через арматуру, как вдруг
железный прут взвился и попытался захлестнуть его лодыжку гибким хвостом. Мефодий
рванулся, но так и не успел обрести равновесие. Единственное, что он сумел, - это
высвободить ногу, да и то потому лишь, что, действуя неосознанно, поджал ее, одновременно
по-заячьи лягнув другой ногой.
Подброшенный вверх, потерявший меч, он упал на разбитую плитку у лестницы и, не
обращая внимания на боль, начал торопливо отползать, с ужасом косясь на странное железо.
Прутья загремели, пришли в движение и стали выпрямляться фрагмент за фрагментом.
Коляска мотоцикла, к которой примыкала арматура, чуть покачиваясь, поднялась метра на
полтора над полом и - Мефодий готов был поклясться всем пластилином Тухломона (клясться
собой и своим эйдосом он теперь ни за что бы не стал!) - уставилась на него.
Мнимая маскировочная оболочка трескалась, сворачивалась, точно сероватая пленка
арахиса. Сквозь ржавчину и изрезанные тряпичные сиденья, глядевшие наружу желтоватым,
жалобным каким-то поролоном, проглядывала истинная сущность того, что скрывалось под
всем этим.
Плотная чешуя, кое-где покрытая зеленой слизью. Узкая голова. Бессмысленные и
одновременно пронзительные глаза, в которых ничего не было, кроме застывшей ярости,
спокойной и острой, как хирургический скальпель. В отличие от Даф, Мефодий никогда не
слышал об адском змее, но даже того, что он видел, было достаточно, чтобы заключить: перед
ним порождение тьмы, создание Тартара. Существо, которое могло возникнуть лишь там, где
раскаленная пустота соседствует с адским холодом и хаос клубится колючим туманом.
Змей неторопливо пополз к Мефодию. Его намерения были очевидны и предсказуемы, как
сюжет черномагической передачи "В гостях у дядюшки Вурдуса", участников которой
отлавливали безлунными ночами вблизи городского кладбища.
Мефодий попятился и пятился до тех пор, пока его лопатки не уперлись в холодную
кирпичную стену. Задетые его плечом, захлопали открытые дверцы почтовых ящиков. Их
замусоренные древней рекламой жестяные внутренности жаловались, что полковнику никто не
пишет. Все поезда ушли в депо. Все мундиры съела моль. Вы свободны, господа!
Змей был уже близко. Стараясь не смотреть в его жуткие глаза, Мефодий бросился к
лестнице. Скользнув животом по грязным ступеням, помогая себе руками, он вскарабкался на
площадку между первым и вторым этажом. И тотчас понял, что это конец. С одной стороны
было полукруглое окно. С другой - пустота и влажные трубы подвала, которые видно было
сквозь проломленный пол. Прыгать туда - это сразу сломать шею. С третьей - змей. Даже
если бы он выбил стекло, стараясь выбраться на улицу, громоздкая, в форме расходящихся от
полукруга лучей деревянная рама, разбитая на множество секторов, не пропустила бы его.
Тремя метрами выше видна была большая плита второго этажа, однако туда он уж никак не мог
допрыгнуть.
Отсюда, со ступенек, Мефодий стал лихорадочно высматривать выпавший у него из рук
меч. Змеиное туловище, медленно изгибаясь, уже втекало на первые ступени, когда он наконец
увидел его. Меч лежал у двери, отделенный от Буслаева змеем. Змей полз неторопливо, но
целеустремленно. Он даже не полз - Мефодию казалось, что он именно втекает по лестнице,
точно струя ртути. Лишь звук трущейся о ступени чешуи доказывал, что это существо все же из
плоти и... но вот про кровь лучше, пожалуй, не заикаться.
Страх, до того стискивающий его удавкой, внезапно отступил. Страх - вообще странное
чувство. Он есть только там, где существует надежда, что все разрулится само собой.
Разрулится, если испуганно зажаться и уступить. Здесь же такой надежды не могло даже
возникнуть. Адскому змею было все равно, какое мясо есть: пассивно-обмякшее, визжащее,
отважно сопротивляющееся или вообще давно уже червивое. Вышедшее из недр Тартара
чудовище отличало живого человека от мертвечины лишь по тому признаку, что мертвечина
обычно меньше движется.
Чешуя перестала шуршать. Змей замедлил движение и поднял голову. Затем едва уловимо
перетек примерно на полметра назад, точно попятился. Мефодий удивился: неужели
передумал? Шея змея заметно раздулась. Буслаев недоумевал, ничего не понимая.
Осторожно! Сейчас!
Интуиция, которую так долго разрабатывал у него Арей, внезапно заставила его броситься
животом на площадку, причем броситься так стремительно, что он не успел правильно
подставить руки и ударился скулой.
Голубоватая струя огня, кинжальная и узкая, как струя сварочного аппарата, пронеслась у
него над головой и ударила в полукруглое, сразу почерневшее и лопнувшее стекло. Выпустив
струю, змей замер, соображая, куда исчезла его добыча и не спалил ли он ее дотла. Потом вновь
медленно пополз по ступеням. Не дожидаясь, пока он окажется рядом, Мефодий скатился к
почтовым ящикам и рванулся туда, где среди мусора поблескивала полоска меча. Он бежал,
спотыкаясь, по раскрошившейся плитке и краем глаза видел, как туловище змея широкой
лентой занимает всю площадку. Схватив меч, он повернулся. Он ожидал, что змей все еще
тяжело разворачивается на узкой площадке, но нет... Все было гораздо хуже.
Демонстративная лень, с которой тот прежде преследовал его, сменилась всплеском
активности. Змей, разогретый собственным жаром, атаковал. Тело его свернулось в тугие
кольца, а затем мгновенно распрямилось.
Мефодий, никак не ожидавший от змея такой стремительности, не успел правильно
выставить меч. Да и о каком классическом парировании или защите тут могла идти речь, когда
на него падало нечто толщиной с корабельную сосну?
Мефодий не успел даже перекатиться и уйти с на правления атаки. Все, что он сделал, это
упал на спину и выставил прямо перед собой меч. В следующий миг огромное змеиное тело
навалилось на него сверху. Чувствуя, что меч вырывает у него из рук сила, которой невозможно
противостоять, Мефодий смог лишь немного повернуться, чтобы рукоять меча не проломила
ему грудную клетку.
А уже в следующий миг мрак принял Мефодия в свои клубящиеся отрывистыми
видениями липкие объятия. Он успел только ощутить, что зеленая слизь заливает ему грудь.
Сознание убежало чередой наискосок, без записки, без телефонного звонка, не оставив ни
запахов, ни звуков.
Глава 12
ТРИДЦАТЬ ПЕРВЫЙ СРЕБРЕНИК
Последовав за головой, Даф совершила ту же ошибку, что и Мефодий. Она стала играть
по чужим правилам, которые изначально, по определению, не сулили ей ничего хорошего,
доброго, вечного. Однако Даф, прожившая на свете все же чуть дольше, чем Мефодий, усвоила
некоторые азы безопасности, которые активно вдалбливались ей в эдемской школе.
Как известно, одно из двадцати основных правил светлых стражей гласит: "Проводник
мрака не приведет к свету. От измены не жди союза. От лукавства не жди помощи".
Прыгучая же голова, излучавшая слабое, но все же заметное как для Даф, так и для
Депресняка некросвечение, никак не могла быть созданием света. Следовательно, она являлась
тем самым проводником, которому нельзя было верить. Это Даф отлично понимала. Именно
поэтому, еще по дороге, воюя с Депресняком, который категорически не желал, чтобы его
зажимали под мышкой, она достала флейту и держала ее наготове.
Прохожие глазели на Даф с большим интересом. Действительно, во всех отношениях
Дафна представляла собой колоритное зрелище. Мчащаяся невесть куда красивая девчонка с
двумя светлыми хвостами, похожими на потоки света, с флейтой в руке и с уродливым котом в
строгом ошейнике, явно страдающим обостренной формой бешенства. А тут еще народец в
десятке метров впереди Даф падал и разлетался во все стороны, сметаемый с дороги невидимой
головой.
Вскоре, несмотря на свои попытки не потерять голову из виду, Даф начала отставать,
причем абсолютно безнадежно. Происходило это потому, что голова, за которой она старалась
успеть, неслась почти в два раза быстрее, чем та, что вела Мефодия. Путь, который ей
предстояло проделать, был гораздо длиннее, вот и приходилось спешить.
Решившись, Даф быстро взглянула наверх, проверяя, не видно ли где поблизости
золотистых бликов, а затем короткой трелью наложила на себя заклинание непродолжительной
невидимости. Несколько лопухоидов, смотревших на нее в этот момент, принялись изумленно
озираться, не понимая, куда делась девчонка. Но Дафне было не до них. Она взялась за
талисман и решительно материализовала крылья. Один взмах, другой... Ее взлет был похож на
тяжелый взлет орла. В конце концов, она давно не практиковалась. Однако в миг, когда упругий
ветер подхватил ее, все умения вернулись, и Даф ощутила привычный восторг полета,
захлестывающее радостное чувство, в котором все гадости и сомнения растворяются, как
пессимист в серной кислоте.
Поднявшись на три-четыре метра - выше просто не имело смысла, - Даф вновь увидела
мягкую голову. Та давно выскочила на проезжую часть и стремительно мчалась по проспекту.
Догнать ее пешком не представлялось никакой возможности, однако теперь преимущество
было на стороне Даф.
Депресняк, кожистые крылья которого все еще были под комбинезоном, оскорбленно
свешивался с ее руки дохлой лисой. Весь его вид говорил: "Тебе, значит, можно летать, а мне
нельзя? Да? Ну-ну! Видали мы таких хозяек в Тартаре в испанских сапожках!"
Однако в планы Даф не входило расстегивать "молнию" на комбинезоне. Гнаться за
головой и одновременно отслеживать перегревшегося котика - это далеко не то занятие,
которому следует посвятить жизнь.
К тому же Дафну уже пару минут терзала и грызла неприятная мысль, пересилившая даже
опасение, что ее засекут златокрылые: "Интересно, с какой радости я помогаю Буслаеву?
Мчусь, как бешеный таракан, по первому его зову? Ах да, пардон! Я же его страж-хранитель...
Ну тогда ничего личного. Просто работа такая", - успокаивала она себя, ощущая брешь в
своей логике. В конце концов, о том, что она страж-хранитель, она вспомнила только сейчас,
уже помчавшись за головой.
"Плевать! Может, я по жизни добрая! Я помогаю собачкам, котикам. Нищим подаю
копеечки. Мух выпускаю в форточку. Вот и Буслаеву решила помочь. В конце концов, чем он
хуже какого-нибудь колорадского жука?" - убеждала она себя, все больше уверяясь, что так
оно все и есть.
Примерно через двадцать минут полета, когда Даф, поприветствовав лбом знак "Стоянка
запрещена", перестала получать удовольствие, лавируя между рекламными перетяжками и
троллейбусными проводами, голова наконец замедлила прыжки. Теперь она катилась
значительно медленнее. Снизившись, Даф обнаружила, что черты лица головы совсем
сгладились и сточились. Исчезли уши, нос. Глаза намечались еле-еле. Все было стерто.
Уничтожено. Все съела бешеная гонка по московским проспектам. С явным усилием
перемахнув через высокий забор, голова с неприятным звуком лопнула и растеклась жирной
слизью.
Даф это, признаться, не слишком удивило. От жижи и праха, кое-как слепленного
некромагическими заклинаниями, только этого и следовало ожидать. Даф лишь взглянула на
свои крылья, проверяя, не забрызгало ли их. Нет, с крыльями было все в порядке.
Одновременно она не без удовлетворения отметила, что темных перьев не стало с прошлого
раза больше. У одного давно темного пера слегка посветлел кончик. Нет, белым он не стал, но
все же в прошлый раз он определенно был темнее.
"В общем, пока живем", - подумала Даф.
Опустившись в стороне от лопнувшей головы, она вновь взялась за талисман и убрала
крылья. Заклинание невидимости к тому времени совсем иссякло. Повторять же его еще раз не
имело смысла. Данная магия могла помочь только от лопухоида. История же с головой
определенно говорила, что здесь замешаны силы иного рода.
Даф огляделась. Прямо перед ней был двухэтажный дом. Депресняк, которого она
опустила на землю, напрягся и издал горловой, предупреждающий звук. Затем, миновав дверь,
он обогнул дом слева и запрыгнул в первое же разбитое окно. Даф последовала за ним.
Интуиция подсказывала ей, что она была не первой, кто сегодня использовал этот способ
попасть в здание.
Убедившись, что мундштук надежно прилажен, не скользит и не собирается подвести ее в
ответственный момент, Дафна подняла флейту на уровень губ и попыталась расслабиться.
Когда творишь магию, основа которой - дыхание, входящее в контакт с волшебной флейтой,
напряжение может все погубить. Один фальшивый звук, единственный нервный выдох, и все.
Маголодия станет бесполезной.
Она вышла в коридор и, прижимаясь к стене, осторожно двинулась вперед, заглядывая во
все комнаты, где мог оказаться Мефодий. Депресняк крался, немного опережая Даф.
Неожиданно спина кота выгнулась, крылья взбугрились под комбинезоном, и он мячом
отпрыгнул назад. В глазах кота зажегся тревожный огонь. Мысленно прокручивая варианты
атакующих маголодий, Даф осторожно выглянула из-за угла.
Между лестницей и дверью она увидела Мефодия, придавленного массивной головой
змея. Это был тот самый змей, который преследовал ее в облике лимузина и с которым она
сражалась в тупиковом дворе с аркой. Меч Древнира, упиравшийся рукоятью в пол, входил
змею в кадык на всю длину. Приглядевшись, Даф убедилась, что его кончик выходит у змея из
затылка. Темный артефакт закончил свое темное дело. Змею из Тартара никогда больше не
суждено было вернуться в родные края и тысячелетие за тысячелетием пожирать плоть
обреченных на вечные муки. Тело порождения мрака продолжало конвульсивно подрагивать.
По его спине то и дело пробегала серебристая волна. Маголодии тут уже были не нужны.
Команда некромагов-оживителей тоже.
Даф бросилась к Мефодию. Если тот не был до сих пор раздавлен, то потому лишь, что
рукоять меча, на которой лежала вся тяжесть головы змея, упираясь в пол, создавала Мефодию
некий минимальный запас безопасности. Сломать ему грудную клетку мертвый змей не мог, но
и не давал воздуху проникать в легкие.
Даф сообразила, что, если немедленно не найдет способ освободить Мефодия, минут
через десять за Буслаевым, покашливая и виновато пожимая плечами, придет Мамзелькина.
Дыхание его становилось трудноуловимым. К влажному лбу прилипла прядь русых волос.
Коснувшись пальцами его шейной артерии, Даф ощутила слабые удары пульса.
Отложив флейту, она взяла Мефодия за кисть и сильно потянула, уперевшись ногой в
мертвого змея. Буслаев застонал. Тело его почти совсем не сдвинулось. Даф беспомощно
отпустила руку.
"Все-таки заклинания элементарных магов практичнее магии высших сфер. Уж они-то
всегда срабатывают, были бы кольцо и искра! А у нас, сколько лет существует Эдем, никто так
и не удосужился сочинить маголодию для подъема тяжестей", - подумала она с укоризной.
Причина такой магической несправедливости была очевидна. Создателей светлой магии
Эдема интересовали не практические маголодии, а маголодии, воздействующие на оттенки
чувств - малейшие, почти незаметные мерцания эйдосов и то едва уловимое поблескивание в
зрачках, которое возникает при первом рождении слез, высыхающих прежде, чем они были
кем-либо замечены. Тонкие пульсации едва проклюнувшегося из почки новорожденного листа
или первая, почти судорожная, неловкая улыбка закомплексованного человека, много лет
сидящего в танке своих страхов.
Именно на них - на эти трудноуловимые, но чудовищно важные нюансы - и
воздействовало большинство маголодий. Вещами же практическими создатели светлой магии
пренебрегали, считая их второстепенными и скорее запутывающими и без того сложную
паутину бытия. Циничные реалии диктован ли, что разбить кокосовый орех в случае
возникновения такой необходимости удобнее все же камнем, чем сложной в исполнении
маголодией, использующей мерцание звезды CorHydrae, отраженное в воде колодца, в котором
в прошлом году утонула бабочка вида Stigmellamalella.
Беспомощно оглядевшись, Даф нашарила взглядом железный прут. Подняв его - на
ладонях моментально осталась ржавчина, - она ухитрилась протиснуть прут в узкий зазор
между рукоятью меча и головой змея и упереть конец прута в пол. Прежде чем использовать
рычаг, она обежала змея, проверяя, не случится ли так, что его голова, сместившись, придавит
Мефодия, если силы вдруг оставят ее. Затем вернулась и вновь взялась за прут.
- Буслаев, имей в виду, что я тебя терпеть не могу. Ты чертов эгоист! Самовлюбленный
олух! У твоего дедушки была фамилия Хаврон! Ты мне надоел еще до того, как доктор сказал
твоей маме, что у нее родится сын! И вообще у меня работа такая: помогать чайникам и
сострадать веникам! - сказала она и навалилась на прут всем своим весом.
Даф напирала изо всех сил. Руки ей заливала зеленая слизь из раны змея. Ну же? Эта
голова собирается приподняться хоть чуть-чуть? Депресняк жался к ногам Даф и только мешал.
То ли кота потянуло на ласку, во что сложновато было поверить, то ли он чего-то боялся.
После третьей или четвертой попытки змеиная голова подалась, но, замерев в
критической точке, казалось, ожидала, пока Даф изменят силы, чтобы рухнуть на Мефодия,
завершив начатое. Почти отчаявшись, чувствуя, как ржавый прут вот-вот выскользнет у нее из
пальцев, Даф рванулась вперед, толкая край прута вверх и в сторону.
Ноги скользнули по плитке. Она упала на колени. Но прежде, чем прут вырвался у нее из
пальцев, тяжелое туловище мертвого змея завалилось набок, сделав по инерции еще треть
оборота. Теперь рукоять меча Древнира смотрела почти в потолок.
Некоторое время Дафна тупо разглядывала рукоять, не веря, что у нее получилось. Затем
опустилась на корточки рядом с Мефодием. Посмотрела на него и со внезапной ясностью
поняла, что нужно спешить. Сияние эйдоса Буслаева стало невыносимо острым. Это могло
означать лишь одно: эйдос Мефодия благополучно паковал чемоданчики и явно собирался
расстаться с телом, в котором вот-вот исчезнет послед нее дыхание. Мефодий уходил. Скоро
его тело должно было стать только телом и ничем более.
Даф не запаниковала. Напротив, мысли ее внезапно прояснились. Она ясно ощутила, что
время есть. Пусть минута или две, но все же никто их не отнимет. Теперь главное -
спокойствие. Никаких резких движений, никакой суеты. Не отрывая взгляда от эйдоса, она с
нарочитой медлительностью вытерла об одежду ладони, покрытые неприятно пахнущей
слизью, и взяла флейту. Размяла затекшие пальцы, содранные железным прутом и потерявшие
чувствительность. Ощутила ее в руках. Поднесла мундштук к губам. Коснулась его языком.
Взяла кончиками губ. Выдохнула осторожно, неуверенно, словно испытывая свои силы и силы
флейты. Затем выдохнула еще раз, уже с большей верой в себя, и, наконец, заиграла, поняв, что
достигла необходимого спокойствия и внутренней сосредоточенности. Щемящие звуки
заполнили пространство внутри мертвых, обреченных стен, и даже стены, казалось, обрели
надежду.
Даф играла, не глядя на Мефодия, но зная, кому адресован каждый звук, и чувствуя, что
каждое магически преображенное в звук, дыхание достигает цели и согревает того, кого должно
согреть. Это была маголодия любви и верности - единственная, которая могла помочь в
данную минуту. Самая продолжительная и щемящая из всех маголодий Эдема - с длинными
томительными замираниями и внезапными, то грустными, то пронзительными звуками.
Казалось, что маголодии не существует целиком - вся она дробилась на короткие, с
неравными интервалами периоды, похожие на гулкие, вначале слабые, а после набирающие
силу удары сердца.
Даф играла и чувствовала слезы на своих глазах. Ей было жалко себя. Вместе с
маголодией Даф передавала Мефодию часть своих сил и вечности. Но в то же время - тут Даф
так и не удалось окончательно себя обмануть - делиться этим с Мефодием было приятно.
Ярость в глазах у Депресняка, вызванная близостью змея, погасала. Даже на этого
вечноголодного бешеного гибрида людоеда и дисковой пилы маголодия действовала
умиротворяюще.
Когда последний томительный звук растаял в пустоте дома, Даф опустила флейту и
впервые за последние минуты посмотрела на Мефодия. Его эйдос вновь сиял ровным светом, не
напоминавшим более агонизирующую яркость перегорающей лампы.
Даф опустилась на чешуйчатый твердый бок мертвого змея и стала смотреть на Мефодия.
Тот дышал ровно. Щеки утратили цвет мокрого мела. Тяжелое забытье близкой смерти
уступило место глубокому, целительному сну. Даф интуитивно знала, что примерно через
четверть часа Мефодий откроет глаза. Сейчас же лучше не будить его, чтобы позволить силам
вернуться.
"Хорошо, он не слышал, как я играла. Может, он не понял бы, но все равно почувствовал
бы", - подумала она. Даф знала, что эти минуты навсегда останутся только ее минутами. Она
никогда не расскажет ни о чем Мефодию. Только им, стражам, известно, что в этой жизни на
самом деле имеет значение.
"Интересно... м-м-мммм... ну, чисто теоретически, Буслаев красивый или нет? -
рассуждала она, пользуясь возможностью безопасно и долго разглядывать его. - Конфетным
красавчиком его, конечно, не назовешь. Но ведь эти, с красными щеками, они все сплошь
аллергики... Ну-ка, быстренько разложим господина Буслаева на плюсы и минусы. Разберем его
по гаечкам. Плюсы: он неглуп, иногда остроумен, вроде видит себя со стороны, не строит из
себя крутого повелителя мрака, всего такого с распальцовочкой, типа ему море по колено и
небо по пояс. Минусы: м-м-м... хамит иногда преотвратительно... обращает на меня внимания
меньше, чем мне хотелось бы... джентльмен из него... хм... довольно ситуативный. С
образованием тоже не ахти. Сейчас только стал слегка наверстывать. И самый главный минус:
возраст. Ему только тринадцать... С другой стороны, всего через семьсот дней ему будет
пятнадцать. А через три тысячи шестьсот дней - 23. А что такое три тысячи дней? Ерунда.
Всего четыреста двадцать воскресений. Сколько раз меня в детстве на тридцать лет оставляли
без конфет! Плюс однажды на восемьдесят лет без мороженого..."
Мефодий вдруг улыбнулся. Замешкавшаяся Дафна, увлекшаяся своими размышлениями,
поняла, что он давно пришел в себя и все это время разглядывал ее сквозь полуприкрытые веки.
"Блин, опять уловки мрака! На каждом шагу хитрят! Невозможно иметь с ними дело!" -
подумала она с раздражением и поспешно отвернулась.
- Очнулся? Мог бы сказать спасибо. Когда тебя в другой раз придавит, сам будешь
вылезать, - пробормотала она.
Мефодий сел, убеждаясь, что он в меру жив и в меру здоров. Болело абсолютно все, но
переломов как будто не было.
- Я отвык говорить "спасибо". Опасное словцо. Суккубы на него странно реагируют. А
комиссионеры - те вообще доносить сразу бегут! Спасения, мол, ищет у конкурентов и все
такое прочее... - заявил Мефодий.
Его взгляд остановился на шее змея и на рукояти меча.
- Послушай, это я его туда?.. Или кто? - спросил он недоверчиво.
- Похоже, что ты. Я с металлоломом по улицам не бегаю, - заметила Даф.
Мефодий провел рукой по лицу, припоминая.
- Я порой бываю очень хищный. Особенно когда на меня прыгают, - сказал он
задумчиво. - А ты как здесь очутилась? Хотя... я, кажется, вспомнил... это ты меня сюда
позвала.
- Я? - возмутилась Даф. - Проснись и пой, галюпчик! Нужен ты мне, как моржу
акваланг и африканскому вождю валенки!
- Значит, это не ты посылала голову? - недоверчиво спросил Мефодий.
- Я?
Внезапно со стороны лестницы послышался сухой щелчок, похожий на звук хлыста,
лизнувшего голенище сапога. Одновременно что-то обожгло Даф кисть. От боли она разжала
пальцы и запоздало осознала, что обезоружена. Флейту бесцеремонно вырвали у нее из
пальцев.
- О нет, моя флейта! - простонала Даф.
- В чем дело, заинька? Дудочка не гудит? Ноты застряли в дырочках слипшейся
вермишелью? Фонограмму заело? Эй, кто-нибудь, удавите звукорежиссера! - расхохотался
кто-то.
Стена - или, вернее, то, что прежде казалось вполне безобидной частью стены с
осыпавшейся штукатуркой и проглядывавшим рыжеватым кирпичом, - пришла в движение,
обретая форму.
Даф и Мефодий обернулись.
У лестницы стоял высокий сутулый мужчина. Его лицо казалось продолжением плеши,
которая была цвета старого бильярдного шара. Уголки рта подрагивали от тика. В руке он
держал длинный кнут, казавшийся нелепым, особенно в сочетании со строгим офисным
пиджаком черного цвета и сбившимся галстуком бабочкой. Однако стоило заглянуть в пустые
внимательные глаза незнакомца, как желание улыбаться пропадало. На поясе в металлическом
кольце висел боевой топор, известный в астральном мире как топор Отраженной Смерти.
- Яраат! - по наитию воскликнул Мефодий.
Мужчина предупредительно поклонился:
- Приятно, когда не нужно представляться. А ты, конечно, Мефодий?
Голос его звучал нейтрально, однако в глазах у него Мефодий видел ненависть.
Ненависть, которая казалась ему присохшей ко взгляду оборотня, как старый птичий помет к
перилам балкона. Никогда и никто в жизни не ненавидел его так остро. Мефодию чудилось, что
он ощущает давление этого жуткого, как у адского змея, пылаю
...Закладка в соц.сетях
