Жанр: Фантастика
Крепость серого льда (меч теней 2)
...его было в таверне, вспыхнул голубым
звездным огнем. Кожаный фартук Шема затрещал на бурно вздохнувшей груди. Парень
замер, и блеск камня отразился в его глазах.
Алмаз Хадды, вынутый у нее изо рта, когда жизнь и тепло покинули ее тело.
Величиной с детский ноготок, ограненный и прозрачный, как вода; достойная награда для
женщины, нашедшей самый большой алмаз, который когда-либо добывали к западу от
Купели. Кроп не хотел его брать, но Хадда, лежа в грязи у рудника, вцепилась в его
штанину. "Возьми мой камень, великан, - едва дыша, проговорила она. - Если ты не
возьмешь, заберут они. Не хочу, чтобы какой-нибудь бычехвост разворотил мне челюсть".
Кроп ничего не хотел брать от Хадды. Это она привела тьму в рудник своей песней,
и на всем, что ей принадлежало, должно было лежать проклятие.
Старуха конвульсивно сжимала и разжимала руки, борясь со смертью. "Возьми. Ты
заслужил. Ты вынес меня наверх".
Тогда Кроп поддел камень тупым концом кирки и вытащил из зуба. Бычехвосты к
тому времени спустили собак, и Кроп слышал, как они заливаются. Камень он для
верности сунул за щеку и побежал к лесу. Последнее, что он слышал до того, как нырнул
в его чащу, была воркотня своры, терзающей добычу.
Теперь камень мерцал у него на ладони, и двое мужчин застыли над ним, как
зачарованные. Кропу вдруг захотелось снова зажать его в кулаке и удрать, но Шем
протянул руку и взял у него камень.
- Откуда нам знать, настоящий он или нет? - Трактирщик стиснул алмаз двумя
пальцами, будто раздавить хотел. - Может, это горный хрусталь или стекло.
Кроп яростно замотал головой. Нечего говорить, будто его камень не настоящий. Он
восемь лет добывал алмазы и умеет отличать их от стекляшек. Он набрал воздуху, чтобы
возразить трактирщику, но парень положил руку ему на плечо и предложил:
- А ты на зуб попробуй, Шем. Коли зуб сломается, то он настоящий.
Трактирщик поглядел на него с подозрением и уже поднес было камень ко рту, но
раздумал. Он отдал его парню и сказал:
- Раз ты у нас такой знаток, Кеннер, попробуй-ка сам.
- Я, знаешь ли, не дурак, - парень отстранил руку с алмазом, - и могу отличить
поддельное от подлинного. Положи-ка лучше камешек да принеси нам с приятелем
выпить.
Шем побагровел от возмущения, но Кеннер, не глядя на него, стал разговаривать с
Кропом. Трактирщик грохнул камнем о стойку и отошел, бормоча проклятия. Вскоре
усталая прислужница, в мужском камзоле, подпоясанном веревкой, принесла кувшин с
пивом и две деревянные чашки.
- Шем сказал, это будет за твой счет, - сказала она Кеннеру.
Кеннер кивнул и разлил пиво по чашкам.
- Я слыхал, что в этом году снега у Купели выпало мало. Слишком холодно было
для снега. Говорят, на льду костры жгли, чтобы озеро не замерзло наглухо.
Кроп кивал. Оставшись вдвоем с Кеннером, он немного успокоился и не удивлялся,
что парень знает, откуда он пришел. Пиво, теплое и густое, с яичным желтком, развязало
Кропу язык.
- Да, воду качать трудно было из-за мороза. Меня даже наверх подняли и
поставили у насоса. - Уши у Кропа порозовели от гордости. - Сказали, что только я
один могу с ним управиться.
Кеннер подлил ему пива.
- Еще бы, такой силач. Ты старатель, так ведь?
- Не-ет, - опрометчиво ответил Кроп. - Старатели воду не качают. Только
рудокопы. - Не успев еще договорить, он понял, что брякнул лишнее. Горький Боб
предупреждал, чтобы Кроп никому не говорил, кем он был и чем занимался.
"Работорговцы мигом тебя сцапают, верзила, закуют в цепи и отправят назад. А хозяин
рудника так тебе обрадуется, что вырвет себе на память твой язык и приласкает тебя
каленым железом. Киркой-то после этого ты махать сможешь, не сомневайся, но днем
тебя будет мучить боль, а ночью кошмары".
Кроп бросил быстрый взгляд на Кеннера, но тот сдувал пену с пива, и лицо у него
было доброе - совсем не такое, как у человека, связанного с работорговцами. И все-таки
Кроггу сделалось страшно. Дурак, обругал его злобный голос. Сказано тебе было, не мели
языком. Кроп покосился на дверь - проверить, не загораживает ли ее кто-нибудь.
Работорговцы и охотники за рабами рыщут повсюду со своими кнутами и туго набитыми
кошельками. Они могут схватить человека даже в людном городе - окружат и начнут
хлестать, а потом прикуют к повозке и поведут.
- Сиди, большой. - Голос парня донесся как будто издали, и только когда он
тронул Кропа за руку, Кроп осознал, что сделал шаг в сторону двери. - Куда тебе
торопиться? Мы еще не закончили свое дельце. - Голос Кеннера стал резким. - И не
забудь, что ты задолжал этой таверне за еду и пиво.
Кроп позволил вернуть себя к стойке. Сердце у него сильно стучало, и думать стало
трудно. Кеннер сказал, что он задолжал, а долги - это магистрат и тюрьма. Запрут и
больше уже не выпустят. Ему захотелось убежать поскорее, но все в таверне смотрели на
него. Какие злые глаза у этих пастухов, и кнуты у них ременные. Попался, дурак, дубина
безмозглая. Кроп так шумно дышал, что почти не слышал Кеннера.
- Я понимаю, в чем дело, большой. Камешек у тебя ворованный, а от ворованного
надо поскорее избавиться, иначе хлопот не оберешься.
Кроп расслышал как следует только последние слова - что от камня надо
избавиться поскорее - и усердно закивал.
Мимолетное удовлетворение в серых глазах Кеннера тут же сменилось глубоким
раздумьем. Подавшись поближе, он шепотом произнес:
- Этот камень - одна морока. И для тебя, и для меня. Вот, скажем, возьму я его у
тебя, и те же самые люди, которые тебя ищут, примутся искать меня. Нет-нет. Не будем
говорить, кто они такие. Лучше всего нам провернуть это дело поскорее, да и пойти
каждому своей дорогой. Я никому про тебя не скажу, но такое молчание стоит дорого, и
при сделке это надо будет учесть.
Кроп изо всех сил старался понять, что говорит Кеннер, но тот употреблял много
хитрых слов, и Кроп сосредоточился на самых простых и понятных, как морока или
молчание. Алмаз Хадды, сверкая на стойке, привлек одинокую мошку, принявшую его за
свечу. Кропу вдруг очень захотелось избавиться от него, и он подтолкнул камень к
Кеннеру. Кеннер посмотрел ему в глаза и вопросительно поднял брови: ты, мол, уверен?
Не успел Кроп кивнуть, алмаз исчез в одном из кармашков у парня на поясе. У Кропа гора
с плеч свалилась. Он забыл даже, что надо пригибаться, и стукнулся головой о стропила.
Он ухмыльнулся собственной неловкости, Кеннер ухмыльнулся в ответ, и говорить вдруг
стало легко.
- А мне что дашь? - Кроп показал на пояс Кеннера и, видя его недоумение,
добавил: - За камень. Ты сам сказал.
Кеннер сделал какой-то знак трактирщику, который наблюдал за ними, стоя у плиты.
Пастухи зашевелились, и кто-то опустил кнут на пол. Парень отодвинулся от стойки.
- Слушай, незнакомец, нам тут неприятности не нужны. Ступай-ка отсюда
подобру-поздорову. Дверь вон там.
Кроп растерялся. Голос у Кеннера изменился, и он вел себя так, как будто они
больше не друзья.
- Дай мне что-нибудь, - неуверенно повторил он. - За камень.
- А ну убирайся! - крикнул Шем, схватив кочергу. - Мне тут уродов не надо!
Кроп взглянул на Кеннера, но тот уже отошел. Трактирщик, воспользовавшись
замешательством гиганта, ринулся вперед и ткнул Кропа в плечо горячей кочергой. Кроп
взвыл, обернулся и ухватился за оружие Шема. От его рывка, даже не очень сильного,
кочерга вылетела из руки трактирщика и попала в пастухов, сидящих около печки. Шем, в
свою очередь, завопил, потирая вывихнутое запястье. Один пастух, тощий, в козьей
шапке, вскочил с места, зажав в кулаке кнут. Другие последовали его примеру, стараясь
не попасть Кропу под руку, размах которой достигал добрых семи футов. Кеннер
наблюдал за событиями из безопасного укрытия за стойкой, не вынимая ножа. Кроп
смотрел на него, но Кеннер на Кропа смотреть не хотел.
Кнут щелкнул по полу у самых ног Кропа. Он снова был в руднике, и бычехвосты
его окружали. Страх овладел им мгновенно, наполнив рот вкусом соленой кожи. Перед
ним, как в тумане, замаячила дверь. Светлые щели вокруг ее косяка напоминали небо над
рудником и обещали спасение. Еще один кнут хлестнул по полу, а третий задел ногу
Кропа. Прикрывая руками лицо, Кроп кинулся к двери. Будь у пастухов кнуты подлиннее,
они бы остановили его. У стражников кнуты двенадцатифутовые, жесткие, как сталь.
Такой, обвившись вокруг ноги, сразу валит человека наземь. Пастушьи кнуты, хоть и
хватали Кропа за лодыжки, удержать его не смогли.
Глядя только на дверь, Кроп врезался в одного из пастухов, не успевшего отскочить,
и сбил его с ног. Ребра упавшего хрустнули с противным мокрым звуком, когда Кроп,
рвущийся к свету, наступил ему на грудь. Не справившись трясущимися руками с
механизмом щеколды, Кроп выломал ее напрочь.
Дверь наконец распахнулась, и холодный горный воздух освежил Кропу лицо.
Солнце ослепило его ослабевшие в руднике глаза, и он заморгал. После всего, что
произошло в таверне, ему не верилось, что на улице еще светлым-светло. Дыхание
причиняло ему боль, и Кроп прижал к груди руку. Ему хотелось сесть прямо тут, на
крыльце таверны, отдышаться и прийти в себя, но пастухи в кожухах и козьих шкурах уже
щелкали кнутами у него за спиной.
- Пошел вон, чудище немытое!
- Убирайся в берлогу, из которой вылез!
Кроп зажал уши, чтобы не слышать их. Все, пропал алмаз Хадды. Дурак, бубнил
злобный голос. Сало в башке вместо мозгов. Когда-нибудь тебе велят прыгнуть с утеса,
и ты прыгнешь. Кроп, злясь на себя самого, замолотил руками по воздуху. Пастухи
следили за ним изнутри. Их оскаленные в ухмылках лица и пальцы, поглаживающие
кнуты, обратили гнев Кропа в другое русло. Эти люди не работорговцы и не бычехвосты.
Они коз пасут.
Белая ярость понемногу разгоралась в нем. Кожа на спине натянулась, глаза
налились кровью. Кроп знал, что это плохо, но не помнил почему: белая ярость вытесняла
все мысли из его головы, побуждая к действиям. Они украли у него Хаддин алмаз. Злые,
дурные люди, насмешники.
Он повернулся к двери, и ухмылки на лицах пастухов сразу угасли. Человек в козьей
шапке попятился. Кроп понял, что тот испугался, но удовольствия не испытал. Люди его
всю жизнь боялись.
Ему хотелось загнать пастухов обратно и оторвать им руки вместе с кнутами, но
сквозь дымку, застлавшую его разум, пробилось давнишнее предостережение: "Управляй
своей яростью и не позволяй ей управлять тобой". Это был голос его хозяина, звучный и
красивый, успокаивающий, как журчание воды, падающей в глубокий пруд. Хозяин Кропа
- самый мудрый человек на всем свете. Он тоже, бывало, гневался, но редко позволял
гневу взять над собой верх. Он не стал бы брать приступом таверну, где засело столько
народу. Нет. Хозяин выждал бы время и нанес свой удар, когда враги ожидали бы этого
меньше всего.
При мыслях о хозяине в голове у Кропа прояснилось. Белая ярость продолжала
пылать в нем, обдавая его жаром и делая мускулы твердыми, но оставляла место для
рассуждений. Взгляд Кропа упал на зеленый кол, подпирающий обгоревшую деревянную
перемычку над дверью. Глядя на этот еловый смолистый кол футов трех толщиной, Кроп
понял, что надо делать. Обхватив столб руками, он дернул его на себя. Люди в таверне,
сообразив, что он задумал, орали и щелкали кнутами. Ремень лизнул его кожу, но Кроп
почти не почувствовал этого. Все как в тот день, когда он повалил коня: если уж белая
ярость накатит, его ничем не остановишь.
Кроп уходил все глубже, в недра своего пятикамерного сердца, в кровь, красную, как
у всякого человека, но горящую, как нефть, если ее зажечь; в мускульную ткань, где
таилась память о его предках-великанах. Мышцы на его плечах и пояснице налились
мощью, легкие качали воздух, которого хватило бы на шесть человек, сухожилия
побелели от напряжения, маленькие сосудики в глазах вспыхивали, как молнии. Он тянул
кол на себя, и полтонны дерева повиновались ему, как хорошо смазанный рычаг. Пастухи
отступали в дымную глубину таверны, опустив свои кнуты. Еще немного, и Кроп, весь
осыпанный чешуйками сгоревшего дерева, выдернул кол из дверной рамы.
Кол с грохотом рухнул, и все здание зашаталось. Дверной косяк, пострадавший от
огня и воды, трещал под напором каменной кладки. Стал нарастать звук, напоминающий
свист летящей стрелы, потом в камне что-то треснуло, и передняя стена дома обвалилась.
Кроп не стал на это смотреть. Он повернулся и пошел прочь из города. Собачонка с
черным пятном на глазу трусила за ним. Так и не сумев ее прогнать, Кроп сдался, назвал
ее Горожанкой, и они вместе пошли на восток, где горы и лес сулили им убежище.
13
ДХУНСКОЕ ОЗЕРО
Голубое Дхунское озеро лежало в четверти лиги от дома Дхуна. На него открывался
вид из покоев вождя и двух надвратных башен, называемых Рогами. Одни говорили, что
этот большой водоем вырыт и наполнен искусственно по приказу первого дхунского
короля, другие - что с Медных холмов доставили волоком большие глыбы медного
колчедана и бросили в озеро, отчего оно и приобрело свой ненатурально яркий голубой
цвет. Собачий Вождь не знал, где тут правда, а где выдумка, но вода в Дхунском озере и
верно странная. Она никогда не замерзает, принимает необычайный молочный оттенок,
когда луна стоит прямо над озером, а живут в ней только белые угри да разная мелочь,
которой они кормятся.
Мерзкие создания эти угри. Скуннер Бон выловил одного неводом в прошлом
месяце, еще до морозов, бледного как воск и пяти футов длиной. Голову старый Скуннер
поднес вождю, полагая, что оказывает ему этим уважение. Вайло до сих пор вспоминал
это жуткое зрелище: розовый глаз, здоровенные зубищи и кольцо волчьих мускулов
вокруг жабр. А уж ребятишки-то как дивились - умора, да и только. "Ты ведь не будешь
это есть, дедушка?" - осведомился внук. "Конечно, будет, дурачок, - со всей
важностью восьмилетнего человека, говорящего с четырехлетним, возразила внучка. -
Это еда дхунских королей. Если короли это ели, то и дедушке сгодится".
И Вайло, чтобы не посрамить ее гордой уверенности, съел голову вместе с зубами.
Они и теперь сидят в нем, эти зубы, тридцать дней спустя - въелись в кишки, что
твои пиявки. С этим ощущением Вайло объезжал озеро на закате, и полуволк бежал за
ним по пятам.
Солнце, красное и раздутое, колебалось в каком-то далеком пыльном облаке. Окиш
Бык говаривал, что такой закат предвещает скорые перемены. Глядя, как оно закатывается
за вересковые склоны и чертополоховые поляны Дхуна, Вайло придержал коня. Станет ли
когда-нибудь этот край его домом? Уступит ли недолговечное торжество завоевателя
чему-то более прочному?
От глубокого вздоха Собачьего Вождя в воздухе образовалось облачко белого пара.
Он не любил эту землю с ее возделанными полями, огороженными пастбищами и
заботливо выкорчеванным кустарником. Вчера он побывал на покатых равнинах к северу
от Быстрой. Там, где раньше росли вековые дубы, каштаны и вязы, остались только пни
- дерево пошло то ли на дрова, то ли на укрепления. Эта картина, напоминающая
кладбище, породила в Вайло тоску по Бладду. Ни одни леса в клановых землях не
сравнятся с бладдийскими. Можно неделю ехать на юг или на север, а им все не будет
конца. И чего там только нет: рыси, белые волки, лесовики, давно позабытые своими
кланами, богатые рыбой пруды. Там в древесных стволах до сих пор дрожат сулльские
стрелы, растут пятнистые грибы, громадные, как боевые молоты, и такие же смертельные,
стоят увитые плющом руины, а в темных пещерах гнездятся летучие мыши, безглазые
сверчки и привидения. Бладд - пограничный клан, он соприкасается с землей суллов.
Это опасно, спору нет, но опасности сопутствует чудо. Всякий, кто оказывается в лесах
Восточного Бладда, поневоле испытывает трепет. Вряд ли ему, Вайло, доведется испытать
такое же чувство в Дхуне, где даже репейники насажены человеком.
В досаде на себя самого Вайло закинул свои седые косы за спину и ударил
каблуками коня. Слишком много он думает - так и размякнуть недолго. Он завладел
Дхуном, и этого довольно. Детские мечты о древних лесах и таинственных полянах
неприличны человеку, живущему на свете шестой десяток лет.
Повернув коня к дому, он увидел, что навстречу ему едет Клафф Сухая Корка на
своем большом вороном жеребце. Лица Сухого на таком расстоянии он не видел, но
дурное предчувствие тем не менее кольнуло его. Клафф в отличие от семи родных
сыновей Вайло не стал бы разыскивать вождя ради пустой болтовни или собственной
выгоды.
Вайло подозвал к себе собаку и отъехал подальше от топкого озерного берега.
- Чего ты, Сухой? - окликнул он голосом, осипшим от холода и долгого
молчания.
Клафф, заняв дом Ганмиддиша всего с двумя сотнями воинов, начал вплетать в свои
длинные, до пояса, волосы опаловые кольца. Мелочь, казалось бы, один из бесчисленных
маленьких ритуалов, которыми воины отмечают свой успех, но незамеченной эта мелочь
не прошла. В круглом доме поговаривали, что он наконец-то проявил свою истинную
натуру и что невинные на первый взгляд колечки выдают его гордыню и честолюбие.
Вайло в это, само собой, не верил. Но сейчас, видя в черных, развеваемых ветром косах
Сухого кусочки опала, похожие на лунные блики, он подумал, что в этих разговорах,
пожалуй, есть какая-то доля правда. Не насчет гордыни и честолюбия - Вайло знал, что
Клафф предан ему не на жизнь, а на смерть, - а насчет истинной натуры. Луна и ночное
небо. Клафф, сам того, возможно, не сознавая, присвоил себе цвета суллов.
- Вести из дома Бладда. - Клафф осадил жеребца, и оба коня остановились голова
к голове, дыша паром. - Кварро прислал к нам Касса Маддана. Две недели назад на
круглый дом напали дхуниты. Они подожгли священную рощу и убили двадцать человек.
Напали ночью, без предупреждения, и сразу же ушли. Кварро снарядил погоню, но
поднялся туман, и им удалось скрыться.
- Каменные Боги. - Вайло потрогал кожаный кошель с порошком священного
камня. В этой роще лежали кости его отца, заключенные в свинцовую скорлупу, которой,
как расплавленным воском, залили еще теплое тело. Так встречают своих богов все вожди
Бладда. Когда-нибудь его, Вайло, тоже зальют горячим металлом и положат остывать в
сырой чернозем. - Кого не стало?
Клафф перечислил погибших. Среди них были старики, давно вышедшие из
воинских лет, и одиннадцатилетний мальчик.
Собачий Вождь спешился - он не мог выслушивать такие новости, оставаясь в
седле.
- А из них хоть кто-нибудь убит?
Клафф тоже слез с коня.
- Двух подбили в священной роще. Кварро насадил их на пики.
Что ж, правильно. Кварро - его старший сын, самый свирепый боец из семерых;
после смерти Вайло он станет самым достойным претендентом на место вождя. Вайло
поставил его командовать домом Бладда в свое отсутствие, и Кварро, без сомнения,
понравилось играть в вождя за те семь месяцев, что отец пробыл в Дхуне. До сих пор у
него это хорошо получалось. Вайло, глядя на темнеющее стекло озера, полез в кисет за
жевательной травой. Клафф, присев на корточки, почесывал шею полуволку.
- Твои сыновья выехали навстречу тебе, - заметил он, и Вайло увидел трех
всадников, приближающихся к нему от Рогов.
Второй сын, молотобоец Пенго, сорокопут по амулету, подъехал первым. Он в
отличие от Сухого и не подумал спешиться в присутствии пешего вождя - только
натянул поводья, заставив коня остановиться. Собачьему Коню, мирно щипавшему
репейник, не понравилось столь близкое соседство, и он куснул другого жеребца за шею.
Пенго едва совладал с заплясавшим скакуном.
- О боги! Ты последил бы за своим зверем! - крикнул он отцу.
Вайло невозмутимо смотрел на сына. Пенго уже за тридцать, он могуч, лицо у него
красное, потому что он пьет много пива, а глаза как у матери. За собой он, как обычно, не
следит: косы у него засалены, и к ним прилипли клочки конского волоса. Доспехов он не
надел, но его шипастый, налитый свинцом молот висит на цепях за спиной. Отдалившись
на безопасное расстояние от коня Вайло, он спросил, мотнув головой в сторону Клаффа:
- Полагаю, что он уже рассказал тебе о новостях из Бладда?
- Кое о чем рассказал. - Вайло сунул в рот кубик черной жвачки. Не любит он
своих сыновей - какой же из него отец после этого? Другие мужчины, он знал, смотрят
на своих сыновей с гордостью и чувствуют привязанность к ним, а он, Вайло, видит
только семерых мужиков, которые всю жизнь тянут из него соки и никак не насытятся. Он
подождал, пока не подъехали Гангарик с Траго, и добавил: - Клафф рассказал
достаточно, чтобы кровь у меня застыла в жилах. Касс уверен, что напавшие были
дхунитами?
Гангарик, третий сын и единственный топорщик из семерых, осадил коня так, что
комья грязи полетели из-под копыт.
- Дхуниты, точно. Рожи расписаны, как у дикарей, и сталь голубая.
Пенго, ярясь, махнул кулаком в сторону круглого дома.
- Мы отомстим. Если Скиннер Дхун думает, что...
- Это был не Скиннер, - тихо промолвил Клафф. - Это его племянник, Робби
Дхун.
Пенго метнул на него яростный взгляд, озлившись за то, что его прервали. Он
посмотрел на своих братьев, призывая их в союзники, но они держали язык за зубами.
Клафф держался спокойно, отчего Пенго взбесился еще больше и наконец не выдержал:
- Ступай обратно в круглый дом, бастард. Это дело Бладдов, а не твое.
- Сын, - с обманчивым спокойствием произнес Вайло, - раз уж мы отсылаем в
круглый дом всех бастардов, то я, пожалуй, отправлюсь вместе с Сухим, а вы с братьями
оставайтесь и подеритесь друг с дружкой.
Пенго побагровел - не от стыда, а от гнева, которому не осмеливался дать волю.
Гангарик, строивший из себя Полу-Бладда в память о своем прадеде и носивший
ондатровый воротник на манер полубладдийских топорщиков, смотрел на отца с
откровенным осуждением. Только у Траго, пятого сына, вылитого Гуллита Бладда,
хватило совести устыдиться. Да, Траго, да, твой отец бастард. Кто же ты после этого?
Вайло выплюнул жвачку - вкус подгоревшего сыра стал вдруг противен ему.
Обычно он не задерживался мыслью на недостатках своих сыновей - ничего хорошего,
кроме сжатия в груди, из этого не выходило, - но сегодня ему трудно было совладать со
своими чувствами. Он отвернулся и постарался успокоиться. В круглом доме зажигали
факелы, и окна в толстых стенах загорались оранжевым светом. Солнце село, и полная
луна взошла над озером, подняв бегущую на запад рябь. Вайло подставил лицо вечернему
бризу и через некоторое время спросил:
- Есть еще что-нибудь, что мне следует знать об этом набеге?
Позади заскрипела кожа - это сыновья ерзали в седлах. Клафф подошел к вождю и
тихо сказал:
- Они привели ломовых лошадей и снесли голубую хибарку.
Вот оно, значит, как. Вайло зажмурился. Этот набег задумывался не сгоряча. Робби
Дхун ехал в Бладд с определенной целью: снести постройку, воздвигнутую из обломков
похищенного Дхунского Камня. Не важно, что на самом деле домик сложили из
купленной в карьере щебенки и что настоящий Дхунский Камень лежит на дне вот этого
самого озера. Об этом никто не знает, кроме полусотни бладдийцев, укравших его, - и
половины из них уже и в живых-то нет. Все это не важно, а важно то, что Робби Дан Дхун
потешил дхунскую гордость. У него пока недостает людей для настоящих боевых
действий, но скоро все переменится. Когда все услышат о подвиге Робби, почва под
Скиннером заколеблется. Мало кто из кланников устоит перед человеком, способным на
столь отчаянную доблесть. Кому, как не Вайло, знать - он потому-то и украл у дхунитов
их проклятый камень. Кланники любят тех, у кого крепкие зубы. У Робби Дхуна они в
полном порядке, а у Скиннера нет.
Все так, как говорил Ангус Лок. Золотой мальчик прочит себя в короли. Ангус
предупреждал насчет Робби Дхуна, а Вайло его не послушал. Вождь вдруг ощутил
сильное чувство собственности к той самой земле, о которой только что думал с такой
нелюбовью. Пусть он не любит Дхун - обратно он его не отдаст. Он Собачий Вождь, и
если уж он во что-то вцепился, то уже не выпустит. Сперва придется его убить.
Повернувшись лицом к сыновьям, он сказал:
- Нельзя, чтобы нас снова застали врасплох.
Гангарик кивнул большой, наполовину обритой головой.
Настоящий топорщик, сильный и уверенный, в тяжелом багровом плаще, и кожаная
перевязь на груди туго натянута под тяжестью топора. Траго, названный в честь прадеда,
но наименее волевой из троих, выразил полную готовность вслед за Гангариком. Пенго,
глядя Вайло прямо в глаза, поглаживал рукой без перчатки лошадиную гриву.
- Мы ждем твоих приказаний, отец.
Вайло, оставив без внимания его надменный тон, стал так, чтобы Клафф Сухая
Корка тоже вошел в круг.
- Надо усилить бдительность. Дхун, вдохновленный успехом у дома Бладда,
захочет большего. Скоро они нанесут новый удар. Робби не терпится создать себе имя и
переманить к себе дядиных людей.
- Я бы скорее сказал, что ему нужен дом Бладда, - вставил Пенго. - Мы
захватили его родовое гнездо, а он рвется захватить наше.
Вайло нетерпеливо мотнул головой.
- Робби вовсе не собирался брать дом Бладда. У него слишком мало людей для
такого дела. Священную рощу он, конечно, подпалил с удовольствием, но целью его
набега был скорее Дхун, нежели Бладд. Эта вылазка - послание дхунским воинам в
Гнаше. "Бросайте Скиннера и переходите ко мне. Он стар и действует по-стариковски, и
зубы у него не те, чтобы отвоевать Дхун".
Пенго скривился, отчего белый шрам на щеке, заработанный им при падении в одну
из ловушек дома Визи, стал особенно заметен.
- Если ты с такой легкостью разгадываешь мысли дхунитов, почему ты не усилил
оборону нашего круглого дома?
Полуволк, расслышав в голосе Пенго вызов своему хозяину, тихо зарычал из сухих
камышей, Вайло же усмотрел в чертах сына нечто знакомое и тревожное.
- Сойди-ка с коня, - рявкнул он. - Я твой вождь, а ты смеешь говорить со мной
свысока, точно какой-нибудь городской магнат. Я командую этим кланом тридцать пять
лет и не припомню, чтобы ты за эти годы сделал хоть что-нибудь путное.
Пенго раздул ноздри, и в глазах его вспыхнул огонь, но братья и тут не поддержали
его, сделав вид, что унимают своих норовистых коней. Пенго дернул за поводья,
запрокинув назад голову жеребца.
- Если ты сейчас уедешь, - предупредил его Вайл
...Закладка в соц.сетях
