Жанр: Фантастика
Чародей и дурак (книга слов 3)
... дыхание. Тирен ничуть не изменился с тех пор, как они
расстались. Таул ощутил мимолетное, но сильное желание склониться перед своим
главой. Этого еще недоставало! Тирен предал его - нельзя об этом забывать.
Крепко сжав губы и заставив себя промолчать, Таул атаковал Тирена, стараясь тем
временем освоиться в палатке. Несколько сундуков, легкий стол, скамейка и койка стояли
вдоль стен. Середина была свободна, и Тирен вовсю пользовался этим, оттесняя Таула в
сторону.
Снаружи слышались беготня и крики. Им вторил отдаленный гул: Андрис и
высокоградцы двинулись в атаку.
Входное полотнище оставалось пока опущенным. Муррис и Севри, должно быть,
уложили тех двух часовых. Таул отбросил Тирена назад сильным ударом и ощутил боль в
руке, но меч не опустил. Бэрд и Кеффин воспользовались освободившимся
пространством, чтобы пройти ко входу.
Тирен нанес резкий рубящий удар сверху вниз, и Таулу ничего не осталось, кроме
как отразить его. Раненая рука не выдержала, судорога свела плечо, и Таул упал на
колени.
Тирен пронзил бы его, если бы не Бэрд. Высокоградец своим клинком плашмя
ударил главу ордена по спине. Тирена бросило вперед. Его лицо отразило боль, смятение
и гнев.
- И ты еще зовешь себя рыцарем? - быстро оправившись, крикнул он Таулу. -
Бейся со мной один на один или вовсе откажись от боя.
Таул поднялся на ноги, не сводя с Тирена глаз.
- Больше меня на это не поймаешь, Тирен. Не тебе говорить о чести. Я теперь
немного поумнел и стал видеть тебя таким, как ты есть. - Левой рукой он сделал едва
заметный знак Бэрду, и высокоградцы уперли свои мечи в бока Тирена. - Я бьюсь один
на один только с теми, кого уважаю. - Таул повернулся спиной к главе ордена. -
Свяжите ему руки, друзья, и пойдем прогуляемся.
XXXV
Время медленно, доля за долей, слой за слоем, обращалось вспять.
Магия, заключенная между металлом и плотью, делала свое дело на краю могилы.
Темная сгустившаяся кровь вновь начинала струиться, непереваренная пища всасывалась
в желудок. Влага орошала иссохшую носоглотку, и внутренности потихоньку
сокращались.
Эта магия не имела силы сознательных чар. Она не могла бы служить ни оружием,
ни щитом. Ненаправленная, полуоформленная, она излилась с губ вместе с последним
вздохом.
Слабый, рассеянный посыл, рожденный волей к жизни и не успевший созреть,
обволакивал тело и просачивался в толщу времени.
Кольчуга не позволяла магии распыляться, и та согревала тело, восстанавливая и
воскрешая одновременно. Время сгустилось вокруг тела и разжижилось по краям. Одной
рукой магия сдерживала будущее, другой растягивала настоящее. Сто, потом тысяча,
потом миллион неуловимых перемен - и сердце забилось.
Былой ритм пронизал тело, набирая силу. Ткани сердца напрягались, клапаны
открывались, артерии очищались, готовясь к первому мощному толчку.
Погруженное в раствор медленно меняющегося времени сердце затрепетало. Старая
магия встретилась с новой, сила Ларна - с силой, рожденной человеком. Сердце,
расположенное в месте их слияния, заработало.
За жутким, душу выворачивающим всасыванием последовал первый тяжелый удар.
Тело ожило. Мускулы сократились, кровь потекла по жилам, нервы напряглись, органы
чувств пробудились, и пот выступил сквозь поры.
Красное и черное. Черное и белое. Яркая вспышка света, превратившаяся в
крошечную искру. Мгновение раздвоилось, время разодралось, и Джек открыл глаза.
Все замерло, когда Тирен вышел из шатра. Бегущие остановились, поднятое оружие
опустилось, крики боли и гнева замерли на устах. Все взоры устремились на Тирена.
Кинжал, приставленный к его горлу, отразил первый луч зари и бросил блики на лица
собравшихся.
Таул прижал острие так плотно, что на коже проступила капля крови величиной со
слезу.
- Назад! - крикнул он рыцарям. - Назад, или я убью его, видит Борк.
Он вывел Тирена из шатра за связанные руки и быстро окинул взглядом всю
картину. По обе стороны от входа грудой лежали тела. На тех, у кого в груди или спине не
торчали стрелы, зияли глубокие раны. Муррис лежал в луже собственной крови, а Севри
стоял перед входом в шатер весь израненный, с мечом, облепленным мясом и волосами.
Джервея не было видно.
Рыцари были повсюду - одни в доспехах прямо поверх белья, другие вовсе без
доспехов. Однако у всех имелись мечи, а у некоторых и щиты.
У границ лагеря высокоградцы рубились с теми рыцарями, что успели сесть на
коней. Мафри и Корвис постарались: дело выглядело так, будто весь лагерь окружен.
- Отпусти Тирена, не то я выстрелю тебе в спину, - крикнул кто-то сзади.
Таул не стал оглядываться и крикнул в ответ:
- Валяй. Только знай, что на мне кольчуга и, если ты не владеешь мастерством
самого Вальдиса, я еще успею перерезать Тирену горло.
Настала тишина. Лучник не посмел выстрелить.
- Чего ты хочешь? - спросил один из рыцарей, выступив вперед.
Таул не знал его, но бледность трех колец на правой руке выдавала старейшину.
- Власти, - сказал Тирен. - Он хочет занять мое место.
Это не слишком расходилось с истиной, и Таул вздрогнул. В его ушах гудела кровь
и звучали удары демонских крыльев. Что движет им сильнее - желание оправдать гибель
своей семьи или давнишнее стремление к славе? Гибкий, привыкший убеждать голос
Тирена вдруг лишил Таула уверенности.
Бэрд и Кеффин сменили позицию, чтобы прикрыть его сзади.
Таул повсюду встречал горящие взоры рыцарей. В самом ли деле он хочет занять
место Тирена? Он не смог бы ответить "нет" - какая-то часть его души все еще желала,
чтобы сбылись старые мечты. Но теперь к старым мечтам прибавились новые, не менее
сильные. Таул подумал о Мелли и увидел перед собой ее бледный прекрасный лик. В
ушах прозвучал голос Меган: "От твоих демонов тебя избавит не достижение цели, а
любовь". Сердце Таула сжалось. Способен ли он отказаться от всего, чтобы спасти Мелли
и ребенка? Да. После сегодняшнего дня - да.
Дело уже не в честолюбии. Он не нуждается в месте Тирена. И в славе тоже. Он
должен верить, что делает все это из благих побуждений. Не отнимая кинжала от горла
Тирена, он сказал:
- Я хочу, чтобы орден стал прежним. Хочу, чтобы вы сражались ради чести, а не
ради золота.
- Ради чести? - насмешливо повторил Тирен. - Может ли говорить о чести
человек, запятнавший свои кольца подлым убийством? Не читай нам проповедей, Таул, -
они так же грязны, как и твоя душа.
Рыцари встретили слова Тирена одобрительными возгласами. Они медленно
смыкали круг, приближаясь к шатру.
- Он никого не убивал.
Всадник въехал в круг с восточной стороны, спиной к рассвету, и его черты трудно
было различить, но Таул узнал голос Андриса. Всадник натянул поводья и спешился.
- Таул - человек чести. Я готов поклясться в этом жизнью.
Трепет волнения прошел по толпе.
- Откуда ты знаешь? - резко, заглушив перешептывания, спросил старый рыцарь.
- Я знаю это, потому что провел с ним рядом много недель. Я видел, как доблестно
он сражался. Я считаю его своим другом.
Таул встретился взглядом с Андрисом и отвел глаза. Рыцарь шел на большой риск,
въезжая в круг. Если все кончится плохо, все они - Севри, Бэрд, Кеффин, Джервей, сам
Таул и Андрис - падут мертвыми. Рыцари сомкнут кольцо и изрубят их в куски, прежде
чем высокоградцы успеют прорваться.
- Он обманул тебя, Андрис, - нарушил молчание Тирен. - Он ненастоящий
рыцарь: он отрекся от своих колец перед всем городом Бреном. Подойди и возьми у него
нож - тебе он отдаст.
Андрис не дрогнул.
- Таул не приказывал убивать женщин и детей в Хелче. Не заключал с Кайлоком
сделок в обмен на золото. - Андрис обернулся к рыцарям, и голос его стал тихим. - Я
собственными глазами видел, что творят люди Кайлока. К северу от Камле мы наткнулись
на место, где был их лагерь. Там во рву, под открытым небом, валялись изувеченные тела
тридцати женщин.
- Нас это не касается, - сказал старейшина.
- Нет, касается - в том отряде были рыцари. - Голос Таула разнесся далеко в
холодном рассветном воздухе. Беспокойный ропот пронесся над толпой, которая все
росла, - люди складывали оружие и шли к шатру Тирена.
- Андрис, - рявкнул Тирен, - этот человек лжет. Отбери у него нож, не то
будешь изгнан из ордена до конца твоих дней.
Никто не шевельнулся. Андрис смотрел в землю, и шрам у него на щеке казался
белым в тусклом утреннем свете. Таул ослабил пальцы - он готов был отдать нож
Андрису, чтобы не делать выбор рыцаря еще более трудным.
Таул лучше всякого другого знал, что такое трудный выбор.
Сражение прекратилось, и только хриплое дыхание трехсот человек нарушало
тишину. Андрис вышел вперед и взглянул прямо в лицо Тирену.
- Может ли лжец выйти невредимым из Фальдарских водопадов?
Пораженная толпа зароптала.
- Этот тоже лжет, - крикнул Тирен рыцарям. - Они оба лгут. Не смог бы такой
низкий злодей преодолеть водопад.
- Я видел, как он выплыл, - сказал Мафри, выйдя из толпы.
- И я, - сказал Корвис.
- И я, - откликнулся Джервей с дальней стороны круга.
Таул обрадовался, увидев его: он боялся, что молодой лучник убит.
- Выходит, все мы лжем, Тирен? - спросил Андрис.
Рыцари беспокойно переминались на месте, глядя на Тирена. Легкая судорога свела
мышцы его плеча и спины.
- Эти люди позорят рыцарство. Посмотрите, как они проникли сюда, - в
предрассветный час, чтобы захватить нас врасплох. Они не пожелали принять честный
бой в открытом поле. И кто же ведет их? - презрительно оскалился Тирен. - Человек,
пролезший в мою палатку как вор. Он вступил со мной в схватку, а его приспешники
зашли сзади. Он красно говорит о чести, но сам ее не имеет. - Низкий мощный голос
Тирена гремел над лагерем. - Спросите этого человека, спросите гордого и жаждущего
славы Таула с Низменных Земель, что сталось с его семьей. Пусть он расскажет вам, как
бросил трех малых детей на произвол судьбы. Пусть расскажет, как они погибли, пока он
щеголял в Вальдисе будто павлин. Пусть скажет, кто повинен в их смерти. И вот тогда, не
раньше, пусть продолжит свою речь о чести.
Таул не вынес этого. Холодная давящая ярость охватила его. Слова Тирена были
точно соль, брошенная на открытую рану. Ничего не видя от слез, Таул направил нож в
грудь Тирену. Тот боролся, но Таул держал его крепко. Рыцари маячили вдали словно
призраки - их как бы не существовало. Таул ощущал только боль и хотел одного: чтобы
она кончилась. Его нож вонзился в грудь Тирена.
Тирен подался назад, но Таул, не помня себя от ярости, стиснул его путы и насадил
на нож. Под тяжестью тела нож вошел куда глубже, чем хотел Таул, - он хотел только
ранить Тирена, но кинжал, пройдя меж ребер, пронзил сердце.
Толпа ахнула как один человек.
Таул отпустил Тирена. Глава ордена повалился на бок, и из раны хлынула кровь.
Грудь Тирена тяжело вздымалась, и тело билось в конвульсиях.
Он посмотрел на Таула и медленно осклабился.
- Ты такой же недотепа, как твой отец.
До Таула, дрожащего и раздираемого противоречивыми чувствами, эти слова дошли
не сразу. Отец? Откуда Тирен может знать его отца?
- Что тебе известно о моем отце?
- Его можно купить за пятьдесят золотых.
Нет, беззвучно произнес Таул. Нет!
Он чувствовал, что его душа отделяется от тела. Мир вокруг бледнел и расплывался.
Разум, словно в бреду, стремился ввысь, а оттуда в прошлое. Таул вспомнил, как солнце
пекло ему спину в день встречи с Тиреном. "А что же отец? - спросил его Тирен. - Он
тоже умер?" "Нет, но мы не часто видим его. Он только и знает, что пьянствует в
Ланхольте".
Вся эта сцена предстала перед Таулом ярко, словно омытое дождем утро. И он
впервые заметил то, о чем никогда не вспоминал раньше: быстро ушедший в сторону
взгляд Тирена и его губы, повторившие слово "Ланхольт".
Картина рассыпалась на белые осколки, и под ней открылась другая. Хижина на
болотах четыре дня спустя. В очаге тлеет огонь. Анна, Сара и малютка толпятся вокруг
отца, встречая восторженным визгом подарки, извлекаемые им из мешка. "Да, мне
повезло. А хоть бы и в карты. Фортуна поцеловала меня и сделала своим возлюбленным.
Я выиграл целое состояние и намерен истратить его с пользой". - "Это как же?" - "Я
вернулся домой, чтобы остаться. Теперь уж тебе не придется расшибаться в лепешку,
Таул. Главой семьи стану я".
Сцена разыгрывалась в воображении чуть медленнее, чем в действительности. Таул
был и участником ее, и зрителем, и разные мелочи резали ему глаз: отец избегает
встречаться с ним взглядом; теперь утро, хотя отец отродясь не вставал до полудня. И
золото. Золото в руках у отца. А за карточными столами в Ланхольте разрешается ставить
только серебро.
Картина исчезла столь же быстро, как явилась, и ее сменила другая. Таверна
"Камыши" в Грейвинге. Уже перевалило за полночь, и хозяин будит Тирена, к которому
явился нежданный гость. Тирен спускается по лестнице, не выказывая никакого
удивления.
"Теперь я могу идти с вами в Вальдис, - говорит ему Таул. - Меня освободили от
моих обязанностей".
Тирен улыбается, кивает, заказывает еду и напитки - и ни о чем не спрашивает.
Прошлое точно стерли мокрой тряпкой, и на его месте возникло нечто новое,
чудовищное. Все было совсем не так, как Таулу казалось. Потрясение было столь
сильным, что он упал на колени. Его замутило, и желчь окатила тело своей прогорклой
кислотой. Он прикусил язык, чтобы сдержать рвоту.
Анна, Сара и малыш. Они мертвы, но теперь все по-иному. Их смерть, его муки,
тернии в его сердце и демоны за спиной - все приобрело иной оборот. Все запятнано
грязью. С самого начала, с тех самых пор, как он встретил Тирена на южной дороге, вся
его жизнь основывалась на гнусной лжи.
Тирен сделал из него чудовище.
Едва сознавая, что делает, мучимый тошнотой и терзаемый болью, Таул встряхнул
умирающего.
- Ты заплатил моему отцу, чтобы он взял на себя заботу о сестрах. Ты знал, что я
нипочем не ушел бы с тобой в Вальдис, не пристроив сестер, - и заплатил ему, чтобы он
занял мое место.
Грудь Тирена почти перестала вздыматься, и взор помутнел. Неспешная улыбка
тронула окрашенные кровью губы.
- А он не больно-то отличился, верно?
Крылья хлопали в воздухе, сводя Таула с ума. Демоны кишели у него за спиной. Он
занес нож и стал колоть Тирена - снова и снова, сквозь ребра, ключицы, в сердце и
легкие. Только так Таул мог спастись, только так мог отогнать неотвязную жгучую боль.
Торс Тирена превратился в кровавое месиво - и тогда что-то излилось из него.
Последний вздох сочился из тела, словно воздух сквозь газовую ткань. Дыхание не
покинуло Тирена - оно собралось вокруг него, клубясь и застывая, превращая его
окровавленные черты в маску.
Таул выронил нож.
Демон уже не висел у него за спиной - он слился с телом Тирена. Тирен - вот кто
его демон, Тирен был им всегда - вот что пыталось показать Таулу озеро Орион в своих
глубинах.
Таул поднял глаза. Триста пар глаз в молчании смотрели на него. Он так устал. Все
чувства покинули его, кроме горя от потери сестер. Они точно погибли заново - здесь и
сейчас, от руки Тирена.
Таул, приподнявшись на одно колено, стал вытирать нож о камзол, и в толпе
раздался крик:
- Таул - наш глава! - Это кричал Андрис. Джервей, Мафри и Корвис
присоединились к нему. Таул потряс головой, не в силах произнести ни слова.
- Таул - наш глава! - Новые голоса подхватили призыв, и вскоре их число
удвоилось.
Таул не мог этого вынести. Ему хотелось одного: чтобы его оставили наедине с его
горем. Не переставая качать головой, он встал. Он так ослаб, что ноги подгибались под
ним. Бэрд подал ему руку, и Таул охотно оперся на нее. Бэрд молча двинулся к шатру
Тирена.
- Таул - наш глава! - возгласила добрая треть рыцарей.
Бэрд приподнял входное полотнище, и Таул вступил в теплый полумрак шатра. Ноги
тут же изменили ему, и он повалился на койку Тирена, в изнеможении закрыв глаза.
- Таул - наш глава.
Он не хотел этого слышать, не хотел думать об этом. Он видел перед собой только
сестер. Вот Сара, потряхивая золотыми кудряшками, бежит за ним к рыболовной лунке.
Вот Анна с вредной ухмылочкой подзадоривает его подраться с ней. А вот малыш с
дрожащими губенками и пылающими щечками возмущается тем, что его оставили в
люльке.
Таул улыбнулся. Все это было словно вчера.
Джек открыл глаза. Его окутывал какой-то белый кокон, задевающий ресницы и нос.
Джек решил бы, что уже очутился на небесах, если бы не запах. Он не представлял себе,
что загробная жизнь может пахнуть лежалым полотном. Впрочем, всякое бывает. Джек
шевельнул рукой, и ткань туго обтянула лицо. Дешевая холстина царапала губы. Джек
провел по ней языком. Щелок и застарелая плесень. Нет, это не загробная жизнь - это
плохо выстиранная простыня.
Джек зажал ткань в кулаки и сдернул с себя. Его пробрало холодом, он увидел
тусклый свет и ощутил сильный запах дыма. И услышал звуки: скрежет лопаты о камень и
треск пламени. Странно, почему он не слышал их раньше.
Потолок, низкий, с резными сводами, показался ему знакомым. Джек явно уже видел
его.
Далеко слева чья-то темная фигура копошилась на фоне ярко-рыжего зарева. Джек
приподнял голову, чтобы рассмотреть ее лучше. Это движение стоило ему гораздо
большего усилия, чем он ожидал, - с чего это вдруг голова такая тяжелая? Она
отяжелела и закружилась, словно ему завязали глаза и покрутили на месте, а когда в
глазах прояснилось, фигура уже отошла от света.
Джек увидел ее сбоку: здоровенный мужчина, сутулые плечи, подбородок, отвисший
до самой груди. Да никак это Кроп!
Спустив ноги на пол, Джек попытался встать с того, на чем лежал. На сей раз он
приготовился достойно встретить головокружение, сцепил зубы и вогнал костяшки
пальцев в дерево. В следующий миг его ноги уже коснулись камня.
Собравшись с силами, он перенес свой вес на ноги. Тело, как и голова, показалось
ему сильно отяжелевшим. Держась за стол, он сделал первый шаг. Не так уж и плохо, если
подумать. Джек сделал еще шаг и отцепился от стола.
Кроп стоял к нему спиной и не видел его. Расстояние между ними оказалось
длиннее, чем представлялось Джеку, и он успел осмотреться. Он понял, что находится
где-то в дворцовых подземельях. Низкие потолки, капающая вода, грибной запах плесени
и нечистот - все указывало на это. Сколько же он здесь пролежал? Ночь? Сутки?
Несколько суток? Кто его знает. Джек не помнил ничего с того мгновения, как поднял
занавес и столкнулся лицом к лицу с Баралисом.
Однако он жив - значит Таул с Мелли тоже могли спастись.
- Мм-фф.
Джек вернулся мыслями к Кропу. Великан был уже близко, и Джек видел, как у него
трясутся плечи.
- Мм-фф.
Звук повторился, и Джек понял вдруг, что Кроп плачет навзрыд. Стараясь ступать
как можно тише, Джек прокрался к столбу, что стоял всего в нескольких шагах от Кропа и
от огня.
Каменная печь излучала золотое сияние, и железная дверца была распахнута, чтобы
дрова лучше горели. Сбоку валялась лопата и высилась груда поленьев, перемешанных со
стружками и опилками. Кроп стоял по ту сторону огня - плечи у него дрожали, и голова
моталась из стороны в сторону. Он полез за пазуху и достал оттуда деревянную
коробочку. Он перебирал в ней что-то своими ручищами бережно, будто гладил котенка, и
немного погодя что-то извлек из нее - Джек из-за своего столба не разобрал, что именно.
Кроп спрятал коробочку обратно и двинулся к дверце печи.
Тогда Джек разглядел у него в руке белый квадратик. Это было письмо - кровавокрасная
печать ярко выделялась на нем.
- Мм-фф. - Кроп, держа письмо в вытянутой руке, поднес его к огню.
- Кроп! - Джек вышел из-за столба и заговорил совершенно неожиданно для себя
самого.
Кроп обернулся. Письмо осталось у него в руке, но пламя охватило его, и оно
чернело по краям. Кроп увидел Джека, завопил и прикрыл письмом глаза.
- Уйди. Не трогай Кропа. Кроп просит прощения.
- Кроп, да это же я, Джек. - Джек вышел еще немного вперед, чтобы быть
поближе к свету.
Кроп снова испустил вопль и на этот раз зажал себе уши.
- Прости Кропа. Кроп правда хотел отдать Джеку письмо. Ведь Кроп не знал, что
Джек умрет.
Догадавшись, что Кроп принимает его за привидение, Джек дотронулся до руки
великана.
- Да ведь я жив, Кроп. Я не призрак.
Кроп отпрянул.
- Хозяин велел мне сжечь тебя - а сжигают только мертвых.
Значит, Баралис думает, что Джек мертв. Джек пока что отложил эту мысль
подальше - он займется ею потом. Сейчас надо выяснить, что написано в этом письме.
- Потрогай меня сам, Кроп, - мягко предложил Джек, - клянусь тебе, я не умер.
Кроп смотрел на него с подозрением.
- Призрак шутит шутки с Кропом.
- Да нет же. - Джек поплевал на ладонь и сунул ее под нос Кропу. - Призраки не
плюются - это всякий знает.
Кроп, по-прежнему зажимая руками уши, обозрел плевок и посмотрел Джеку в лицо.
- Так, значит, Джек не умер?
- Нет. Джек был живой, просто лежал тихо.
- И холодный был. Совсем холодный.
Джек вздрогнул. Он не желал знать, что случилось, когда заряд Баралиса попал в
него.
- Это мне? - спросил он, указывая на письмо. Кроп отнял руки от ушей и
протянул письмо Джеку.
- Да, это Джеку письмо. Люси не велела его отдавать, пока Ларн не будет
уничтожен.
Люси? Холод прошел вдоль позвонков Джека к голове, и сердце сильно забилось в
лад с умолкшим сердцем Ларна.
- Это письмо дала тебе моя мать?
Кроп кивнул, стараясь всунуть письмо ему в руки.
- Люси сильно хворала. Взяла с Кропа слово сохранить письмо для Джека. - Губы
Кропа сложились в нежную улыбку. - Люси подарила Кропу коробочку. Гляди. - Он
достал коробочку. На ее крышке были вытиснены морские птицы и раковины. - Она
сказала, эти птицы напоминают ей о доме. Кроп любит птиц.
Джек почти не слышал его. Сердце било тревогу, будто военный барабан.
- И ты хранил это письмо больше десяти лет?
- Берег, как бабусины зубы, - просияв, похвастался Кроп. - Только раз потерял, в
снегу, но потом выкопал.
- И хотел его сжечь, потому что думал, будто я умер?
- Прости Кропа, - склонил голову слуга. - Кроп не знал.
Джек взял у него письмо.
- Тебе не за что извиняться, Кроп. Ты сделал все так, как просила Люси. Она была
бы довольна, что ты берег письмо так долго. И сказала бы тебе спасибо - как я говорю
сейчас.
- Люси была добрая. Никогда не обзывала Кропа.
Джек рассеянно кивнул. Он провел пальцами по пергаменту, и память вернула его на
десять лет в прошлое. Кроп был последним, кто видел мать живой. Джек помнил, как тот
вышел из ее комнаты, держа руку за пазухой. Неужели она отдала ему письмо тогда же? В
последние минуты перед смертью?
Дрожащими руками Джек взломал печать. Хрупкий воск разломился на мелкие
кусочки. Джек развернул письмо и стал читать.
Дорогой Джек!
Если ты читаешь это письмо - значит, Ларна больше нет. И, если храм разрушил
ты - а я верю, что это так, - то я должна открыть тебе правду. Это самый малый из
моих неисполненных долгов перед тобой.
Я родилась на Ларне от жреца и служанки и выросла на этом острове. С тех пор
как я себя помню, меня приставили к оракулам - я обмывала их, кормила, втирала
бальзам в их язвы. Я не задумывалась над тем, что делаю: для меня оракулы были
косноязычными безумцами и только наполовину людьми. Со временем жрецы стали
доверять мне уход за новичками - за юношами, которых камень еще не свел с ума и чьи
тела еще не утратили здоровья и красоты. Я была поражена, когда открыла, что эти
оракулы ничем не отличаются от меня, они говорили вполне связно, смеялись и плакали.
Они испытывали страх.
Я привязалась к этим юношам, а одного из них полюбила. Он был мой ровесник -
мы целыми днями держались за руки и говорили, как убедим отсюда. Мы любили друг
друга со всем отчаянным пылом юности, и ничто не могло разрушить эту любовь. Но
однажды я заболела красной горячкой и две недели пролегала в постели. Когда я увидела
моего любимого вновь, разум уже покинул его. Пророческий камень отнял у него рассудок,
а веревки въелись в его плоть. Он не узнал меня, и я обезумела: я визжала, дергала его
веревки и проклинала Ларн. Мне удалось ослабить веревку, но с ней оторвался кусок его
кожи, обнажив живое мясо. После этого я уже не помнила себя. Жрецы пытались
оттащить меня прочь, а я осыпала их проклятиями и дала страшную клятву разрушить
остров. При этих моих словах пеьиера заколебалась. Мне заткнули рот тряпкой и били,
пока я не лишилась чувств.
Очнулась я в темните, приговоренная к смерти. Мне кажется, жрецы боялись
меня, боялись моей силы и моей клятвы. Мать помогла мне бежать и пустила меня в
челноке на волю волн.
Несколько дней спустя шедший мимо корабль подобрал меня и доставил в Рорн.
Один из моряков, хороший, добрый человек, взял меня к себе домой и окружил
заботливым уходом. Когда мне пришло время уходить, он отдал мне все свои
сбережения, пожелал мне удачи и проводил в дорогу. Меня и теперь согревает память о
его доброте.
Покинув Рорн, я постаралась уйти как можно дальше от острова. Я отправилась
на север, а потом повернула на запад, изменив по дороге свое имя и внешность. Наконец я
добралась до Четырех Королевств и стала служить камеристкой в замке Харвелл.
Королева Аринальда благоволила ко мне и сделала меня одной из своих служанок.
Вот тогда я и встретилась с Королем. В те дни он был несчастен; они с королевой
жили как чужие, ибо она не могла зачать дитя. Я же была одинока, не имела друзей,
которым могла бы довериться, - и, когда король Лескет заговорил со мной однажды в
саду, я была не только польщена, но и благодарна ему. Я, как и все остальные, слышала
сплетни о том, что Король имеет связи с другими женщинами, но Лескет был так добр
и внимателен ко мне, что я и думать об этом забыла. Шли месяцы, и мы все больше
сближались. Лескет говорил со мной о королеве и своих государственных делах, а я
только слушала, не смея и слова вставить. Порой я расспрашивала его о дальних странах
- Ларн никогда не покидал моих мыслей, - и Король охотно рассказывал мне обо всем,
что происходит в мире, даже карты показывал.
Со временем наши отношения стали еще более близкими. Мы встречались в лесу, в
старом охотничьем домике. Именно там в один темный и дождливый вечер поздней
осени Лескет показал мне Книгу Марода. Очень старую, с обветшавшим пере
...Закладка в соц.сетях
