Жанр: Фантастика
Бык из моря
...божеств".
Зазвучали флейты и систры - и Ариадна, уронив руки, плавно заскользила к
центру площадки.
Когда она повернулась лицом к родителям, вскинула руки с обращенными вверх
ладонями и застыла,
давая танцорам занять места на площадке, то снова увидела его - на сей раз у
самого помоста. Но
теперь цветок ее сердца не отозвался: это был не Дионис. Это был тот же
темноволосый темноглазый
человек, которого она перед тем приняла за своего бога. Ариадна закрыла глаза -
но прежде чем
скорбь, столь же острая, как и недавняя радость, затопила ее, она ощутила
полузабытое прикосновение
легких, как перышки, лент - и вся отдалась танцу.
Она творила танец жизни и смерти - и у нее не было времени ни о чем думать.
Но когда
опустилась тьма и Ариадна бесшумно упала на камни, чтобы дождаться восхода луны,
ей вспомнился
тот широкоплечий человек. Его лицо как живое встало перед ее мысленным взором -
но лишь затем,
чтобы она убедилась, что не знает его. Но разве такое возможно? Она знает всех
придворных Кносса, а
этот великан с высокомерной осанкой - человек явно не из простых, и спутать его
ни с кем она бы не
смогла.
Словно издалека слышала Ариадна моления толпы и ответы - сперва Пасифаи,
потом отца. "Бог"
принялся улещать "богиню". Ариадна сказала себе, что тот, кого она видела, может
быть гостем,
возможно - гостем из другой страны. Но нет. Он наверняка не приезжий. По платью,
по внешности, по
манерам - по всему он был критянин, и торс его стягивал традиционный пояс, какой
сызмальства
носили на Крите, чтобы добиться освященной обычаем узкой талии.
Если он не мог быть приезжим и не был критянином... Одно противоречило
другому, но Ариадна
вспомнила такую же неясную, но привлекающую взгляд фигуру, мелькнувшую в толпе
во время ее
прошлогоднего танца. Тогда она без колебаний признала в ней Диониса - в некоем
обличье. Ариадна
ощутила легкую дрожь. А может, и сейчас?.. Она заглянула в себя - да, цветок
открыт. Ариадна
осторожно собрала серебристые лепестки - и, как рыбак невод, забросила их в
толпу.
Они возвратились - так быстро и с такой силой, что, будь они реальны,
поранили бы ее. И цветок
тут же захлопнулся. Ариадна не знала, смеяться ей или плакать. Никто, кроме
Диониса, не мог повлиять
на ее цветок; она уверилась, что он приходил взглянуть на ее танец, и это
наполнило ее надеждой и
трепетной радостью. А его раздражение от того, что он обнаружил, что цветок ее
сердца выдал его, а
лепестки чуть не нашли его, заставило ее рассмеяться - таким оно было
ребячливым: будто мальчишку
поймали на том, что он описался. Правда, неприязнь Диониса - это совсем не то,
от чего можно с
легкостью отмахнуться, и все же горе и одиночество, тяжким камнем лежавшие на
сердце у Ариадны,
немного развеялись. Он не отвернулся от нее. Ему не все равно.
Эта мысль настолько успокоила ее, что щит, которым она отгородила себя от
впечатлений извне,
стал тоньше - и в зареве факелов на помосте ей стали видны "бог" и "богиня":
напряженные позы,
повернутые головы... Ссорятся. Теперь-то из-за чего? - подивилась она. Это было
ей внове. Все, что с
рождения Астериона видела и слышала во дворце Ариадна, говорило о том, что отец
примирился с
действиями Пасифаи и даже начал видеть в них выгоду. Он ведь сделал все, что в
его власти, чтобы
поддержать ее, когда она объявила Астериона Богом-Быком во плоти.
Ариадна расстроилась. Выносить ссору на ритуал в честь Матери очень опасно.
Девушка всегда
знала, что между отцом и Пасифаей существует рознь, но они никогда не позволяли
себе привносить ее
в дела государства или в обряды великих празднеств. В политике Пасифая всегда
была незаменимой
советчицей и незыблемой опорой мужу; в обрядах, посвященных Змеиной Богине либо
Матери, Минос
выступал преданным сторонником своей супруги-жрицы.
Наконец краешек полной луны выполз из-за горизонта и посеребрил площадку.
Ариадна
поднялась, чтобы танцевать Пробуждение. Она отдавала себя, свою любовь, свой
крохотный бутончик
надежды - и понимала по обнимающему ее теплу, что ее дары приняты. И тем не
менее ей казалось,
будто саван окутал ее и других танцоров. Мать пробуждалась - но без радости.
Глава 10
На следующий день Ариадна узнала причину ссоры, омрачившей радость
пробуждения Матери.
Федра прибежала в святилище рассказать, что по возвращении во дворец меж царем и
царицей
разыгралось настоящее сражение, и Минос решил дать Пасифае разрешение выстроить
храм, дабы
поклоняться там Богу-Быку. Это было интересно, но Ариадну совсем не тронуло.
- Но ведь ссора началась еще до обряда? - спросила она.
- Да, и началось с того, что мать решила одеть Астериона во все золотое. -
Федра помотала
головой. - Ну, ты ведь знаешь, как он относится к заворачиванию. А теперь у него
грива не только на
спине, но и на груди, и он совсем не выносит, когда его одевают. - Она пожала
плечами. - И вдобавок
- терпеть не может мать. Он начал хныкать, едва она вошла, а когда она велела
нянькам его одеть и
они попытались сделать это - взревел. - Федра поежилась. - Ненавижу это. Он
ревет как зверь, а не
как ребенок, и уж вовсе не как бог.
- Он просто младенец, - проговорила Ариадна. - И, разумеется, орет, если
его обозлить или
напугать. Ему все равно, как это звучит, если этим он добивается своего.
Снова пожатие плеч.
- Я пыталась объяснить матери, что Астерион не любит одежды, но тут пришел
отец и спросил, в
чем дело. Но дожидаться ответа не стал. Едва увидев эту самую раззолоченную
тунику, он заявил
матери, что Астериона она на обряд не возьмет.
- Она собиралась взять Астериона на празднество Матери? Зачем?
- Затем, что, как она говорит, он - бог Крита, и все обряды должны
совершаться для него или с
участием его. - Федра беспокойно поерзала. - Она заявила отцу, что Астерион
должен сидеть меж
священных рогов, а они - по обе стороны от него.
- Но действо свершается для бога и богини - Мать объединяет их и жизнь
возрождается... в нем
нет места для ребенка, даже если он бог, истинный или ложный - не важно.
- Отец так и сказал, но мать настаивала, что на Крите Бог-Бык должен быть
первым во всем. -
Федра вздохнула. - А поскольку Астерион в это время ревел, как бык, отцу и
матери, чтобы слышать
друг друга, приходилось кричать. Потом мать попробовала взять Астериона на руки,
чтобы успокоить,
и он чуть снова не укусил ее. Может, ее убедило это, а может, то, что сказал
отец: если она берет
Астериона - он не идет, и пусть Астерион поет тогда вместо него.
- Чего тот делать не может... и не сможет никогда, - ровно произнесла
Ариадна.
- Но утром отец согласился построить для Астериона храм.
Ариадна кивнула.
- Отец обезопасил себя. Если Астерион бог - он выказывает ему почтение,
возводя храм,
выделяя ему место - и время - для служения. Если же он не бог - поклонение ему
не заденет
истинных богов.
Место для храма выбрали у подножия дворца, меж дорогой и постоялым двором
для приезжих.
Там было довольно места для народа, и толпу будет ясно видно с Гипсовой Горы.
Интересно,
размышляла Ариадна, не потому ли ее мать избрала именно это место. Не надеется
ли она разозлить
Диониса и тем самым вынудить его покинуть Крит, показывая ему, как охотно
собрались люди для
строительства святилища, как они несут дары Богу-Быку в недостроенный еще храм?
Дионис сказал,
что ему нет дела до храмов и даров, что заботит его лишь Избранница, - но когда
прошла декада и
ничего не изменилось, уверенность Ариадны в том, что он приходил взглянуть на ее
танец, начала
ослабевать.
Храм строился быстро. Он не был ни сложным, ни вычурным - просто большое
квадратное
здание с задним и двумя боковыми входами и портиком, который поддерживали четыре
обычные
колонны, узкие внизу и расширяющиеся кверху. Простота, однако, подчеркивала
пышность украшений.
По центру портика, меж двух колонн, зиял окруженный резными позолоченными рогами
вход в темное
нутро. По обе его стороны мчались друг на друга мозаичные быки. Меж мозаик, на
фоне темного
проема, стоял позолоченный трон - подлокотники его заканчивались бычьими
головами с раскрытыми
в реве пастями, резьба на высокой спинке тоже изображала быков.
Именно на этом троне, по замыслу Пасифаи, должен был являться народу во
всем своем блеске и
величии Бог-Бык. Ариадна, правда, сомневалась, что матери удастся воплотить эти
замыслы. Астерион,
во всяком случае, помогать ей в этом не собирался. Он вопил, лягался и рвал
одежды, которые хотела
заставить его носить Пасифая. Он не желал сидеть на ее коленях на троне, кидался
на нее и так лязгал
зубами, будто хотел перегрызть ей горло. Но его неосознанное неприятие показного
величия, казалось,
не умеряло, а лишь усиливало настойчивость царицы. Она велела связать его, а
поверх веревок укутать
позолоченным покрывалом - и так понесла благословлять храм. Его рев она
толковала собравшимся
как приветственный клич.
С тех пор он поднимал крик, едва завидев ее, но пока что ему не хватало ни
сил, ни ловкости,
чтобы спастись от нее - и Пасифая принудила его участвовать в нескольких
церемониях. Однако ко
времени, когда Астериону сравнялось полгода, он уже ходил, а ростом и весом был
с двухгодовалого
ребенка - так что силой заставлять его делать что-либо царица уже не могла.
Оставайся "бог" попрежнему
недвижим - среди его почитателей неминуемо поползли бы слухи, а может,
кое-кто и
засомневался бы, так что Астериона больше нельзя было связывать и таскать на
руках. То, что в конце
концов Пасифая добилась своего, окончательно убедило Ариадну, что Астерион - не
божество, а
просто несчастная изуродованная жертва Посейдоновой злости.
Жалость не давала девушке совсем отвернуться от ребенка, даже когда его
переселили из детской
в пышные покои, изначально приготовленные для него Пасифаей. Теперь за ним
ходили
"приличествующие" опекуны-мужчины, крепкие и вооруженные "жезлами служения",
которые
позволяли удерживать Астериона на расстоянии и наносить ему чувствительные удары
- вот только
вряд ли эти опекуны помнили, сколько Астериону на самом деле лет. Физическое его
развитие попрежнему
поражало: в следующее солнцестояние ему исполнился год - а выглядел он
лет на пять или
шесть.
Возможно, Пасифаю убеждали необычайные рост и сила Астериона или же ее
собственная
отчаянная жажда верить в это - и она продолжала утверждать, что он бог. Никаких
других знаков
божественности он не подавал: он не говорил (быть может, просто не мог) и попрежнему
ходил под
себя и мочил пеленки. Кроме того, он, казалось, не понимал даже простейших
команд. Однако
выдрессировать его было можно - с помощью лакомств (кусочков мяса, которое он
предпочитал
всему) и наказаний, - и его выдрессировали; он приучился не кидаться на Пасифаю
и позволял
надевать на себя золотую корону и расшитый золотом килт. Рога его были уже
отчетливо видны.
Приучился Астерион и сидеть на троне, который был готов задолго до того,
как закончили строить
храм; смирился он и с поясом-петлей из позолоченного металла, которым его
удерживали на месте. Он
ее не любил, но легко отвлекался и забывал, что привязан. Сама того не желая,
Ариадна подсказала
матери, как заставить его сидеть спокойно. Она помнила, что он, по сути, еще
младенец, и приносила
ему яркие кубики и разные игрушки - они искрились, блестели и покачивались на
ветру или
двигались, если дернуть за веревочку. Когда она ставила кубики один на другой и
позволяла Астериону
толкать их, чтобы они рассыпались, или раскачивала перед ним блестящие игрушки -
он сидел
совершенно спокойно, замерев от восторга.
Пасифая, как-то застав их за игрой, против обыкновения не стала выгонять
Ариадну, как та
боялась. Почти отчаявшись заставить Астериона взбираться на трон и сидеть там,
царица ухватилась за
мысль, что его можно привлечь туда, чем-то заинтересовав.
Немедленно были собраны жрецы и жрицы, чтобы служить Богу-Быку, танцуя
перед его алтарем,
и Пасифая велела Дедалу изобрести для них одежды, которые бы переливались и
свободно развевались,
завораживая разум и душу. Танцоры в ярких, будто живых, одеждах выделывали
разные
акробатические номера, как, например, пирамиды, которые рассыпались мерцающей
грудой по
мановению руки Астериона или начинали ускорять и изменять свои движения в такт
его жестам.
Ариадна никогда не участвовала в этих церемониях, и это стало причиной ее
стычки с матерью
накануне зимнего солнцестояния - перед вторым днем рождения Астериона. Пасифая
во всем
противостояла дочери, а та как раз принесла Астериону целый короб новых ярких
игрушек - в подарок
на день рождения. Он уже мог произносить несколько слов, и его счастливый вопль
"Ридна!" (так он
называл Ариадну) известил мать о ее приходе.
Астерион, бросившийся было к сестре, остановился на полушаге, когда Пасифая
показалась в
дверях. Коровьи губы его приоткрылись, обнажая зубы в оскале, особенно жутком на
бычьей морде. Он
зарычал и попятился; Ариадна, не раз видевшая такое прежде, поставила короб и
обернулась к Пасифае.
Царица взглянула на деревянную лошадку с тележкой, вертящиеся колеса
которой были ярко
раскрашены и должны были блестеть при движении, на два волчка и несколько
пирамидок, тоже
украшенных чем-то искрящимся. Игрушки напоминали, что ловкостью и хваткостью
Астерион не
уступит десятилеткам, ровесником которых выглядел. Брови Пасифаи изогнулись.
- Итак, ты признаешь силу Бога-Быка, - с улыбкой сказала она. - Разве может
двухлетка
играть такими игрушками? - Царица громко засмеялась. - Коль скоро ты уже
заискиваешь перед
Богом-Быком, то можешь и станцевать для него в день его рождения и
присоединиться к нам в нашем
служении.
- Нет, - отрезала Ариадна. - Я танцую только для Матери. И служу лишь Ей и
Дионису.
- Дионис покинул Крит! - выкрикнула Пасифая. - Он отверг тебя в тот самый
день, когда БогБык
родился во плоти! Не глупи. Станцуй для Бога-Быка, и я уделю тебе толику
даров из тех, что
принесут в его храм. Ариадна неспешно улыбнулась.
- Дионис не покинул Крита. Разве лозы не процветают? Разве виноград не
крупен и не сладок?
Разве вино Крита не вернуло себе древнюю свою славу?
Губы Пасифаи гневно изогнулись. Не только потому, что Ариадна сказала
правду, - но и потому,
что она напомнила ей об ошибках, которые Пасифая допустила в первые месяцы
своего служения БогуБыку.
Тогда она считала своим первейшим долгом отобрать почитателей у Диониса и
привлечь их к
Астериону. К тому же тогда она считала, что Астерион обладает силой, которой она
сможет управлять.
И она пригрозила нескольким аристократам, продолжавшим посылать младших членов
семей в
святилище Диониса, увяданием лоз. Угроза оказалась беззубой. Когда Федра
рассказала, что сотворила
царица, Ариадна постаралась, чтобы лозы именно этих семей принесли самый богатый
урожай на всем
острове - и чтобы виноград их был самым сладким.
Теперь угрозы Пасифаи сводились к тому, что можно было устроить без помощи
богов. Если она
предрекала какой-либо знатной семье несчастье - несчастье это приходило от рук
вооруженных
парней в масках и без родовых значков, которые исчезали сразу, как только
завершали разгром. Если
предрекала удачу - то лишь в делах торговли или политики. И все же к угрозам она
прибегала нечасто.
Минос не одобрял этого, да и собственное политическое чутье удерживало царицу от
того, чтобы
провоцировать взрыв. Но, конечно, вершиной ее успеха было бы привлечение
верховной жрицы
Диониса к служению Богу-Быку.
- Это происходит по воле Бога-Быка, - громко возгласила Пасифая. - Что тут
общего с
благословением мелкого божка, отвергшего к тому же свою жрицу? Я требую, чтобы
ты танцевала на
рассвете на празднике в честь Бога-Быка.
- На рассвете я провожу обряд Призывания Диониса к лозам. - Голос Ариадны
звучал
спокойно, хотя горло саднило от невыплаканных слез.
- Которому твой божок не внемлет! - Пасифая будто выплевывала слова. -
Которого не
заметит никто на Крите! Ты будешь одна - со своими древними жрицами и жрецами да
шестеркой
детишек, которые страшно жалеют, что их посвятили мертвому божку, и мечтают
спуститься с горы в
храм Быка.
- Будь что будет. Дионис не ушел, и это доказывает наше вино. Он - мой бог,
и я служу лишь
только ему и Матери, которая превыше всего, превыше даже богов.
- Я - твоя мать и твоя царица! - взвизгнула Пасифая. Где-то позади завопил
Астерион. - Я
повелеваю тебе танцевать для Бога-Быка! Ты должна повиноваться мне!
- Нет, - сказала Ариадна. - Лишь Дионис может повелевать мной.
- Дионис ушел! Умер! Говорю тебе: если не станешь танцевать для Бога-Быка -
я сровняю твое
святилище с землей. Я...
Ариадна рассмеялась ей в лицо.
- А я поражу лозы царя и царицы Кносса сушью, и никогда уже ничего не
вырастет и не вызреет
на них - только лишь на лозах царя и царицы. Остальные виноградники будут
плодоносить обильней
прежнего.
Пасифая взвыла от злости и бросилась к Ариадне, занося руку для удара.
Астерион снова взревел,
и один из его опекунов предупреждающе вскрикнул... Раздался глухой удар палки...
Астерион взвизгнул
от боли, и Ариадна круто развернулась - узнать, что с ним. Тонкая струйка крови
текла по его
мордашке, опекун ворочался на полу, пытаясь встать, а Астерион, оскалясь,
выставив когтистые
пальцы, мчался на Пасифаю - и в глазах его была смерть. "Не бить Ридну!" - ревел
он.
- Нет, нет! - Ариадна схватила брата за руку и развернула к себе. - Никто
меня не бьет, мой
хороший. Ты ведь знаешь, мама много кричит. Не обращай на нее внимания. Пойдем,
малыш. Пойдем
поиграем новыми игрушками. Давай покрутим волчок. Знаешь, у меня он никогда не
крутится так
долго, как у тебя.
С минуту он вырывался, но Ариадна обняла его и чмокнула в щеку. Рот
Астериона закрылся,
красивые коровьи глаза заморгали.
- Ридну не бить?
- Никто не будет бить Ридну. - Ариадна поцеловала его еще раз.
Астерион взглянул через свое - и Ариаднино - плечо, и девушка вдруг поняла,
что он лишь
немногим ниже нее. А он смотрел на мать - и в груди его клокотал жуткий звериный
рык. Ариадна
краем глаза видела, как один из опекунов проскользнул вдоль стены к Пасифае.
Рычание стихло,
Астерион расслабился, и Ариадна понадеялась, что охранник убедил царицу уйти.
Она снова потянула
Астериона за руку.
- Давай сядем вот здесь, ты и я рядом. - Она легонько подтолкнула братишку
и подтянула к
себе короб с игрушками. - Ну-ка глянь, какой волчок. Золотой! Попробуй запусти -
видишь,
побежали красные полоски. Вверх - вниз... Нравится?
Астерион прижался к ней головой.
- Люблю Ридну, - заявил он и с такой силой крутнул волчок, что
заискрившиеся алые полосы
едва не ослепили Ариадну.
- Н-да, весьма интересно... - заметил Вакх, поднимая голову от чаши, в
которую смотрел.
Постанывая, Силен перевернулся на ложе в его сторону. На лице, да и на всем
его плотном,
небрежно прикрытом гиматием теле видны были синяки и ссадины. Увидев, что
привлек его внимание,
Вакх описал стычку меж Ариадной и Пасифаей, за которыми только что подсматривал.
- Тебе стоило бы показать это ему, - сказал Силен, рассматривая
светловолосого красавца; если
того что и портило, то лишь небольшие, с красноватыми веками глаза. Не давая
Вакху ответить
резкостью, Силен торопливо добавил: - Если помнишь, когда ты начал настраивать
его против нее, я
был с тобой согласен. Но сейчас я думаю иначе.
- Ты не просто был согласен со мной, - хмыкнул Вакх. - Ты каждую ночь
канючил, как бы нам
заставить его бросить ее и вернуться к прежней жизни.
- Ну да - но я ведь тогда думал, что ему так будет лучше. - Силен, протяжно
застонав, рывком
сел. - Я помню, что было, когда та, первая, которую он обожал, умерла, - и
подумал: чем скорей все
кончится, тем скорей он исцелится, так что когда она ему отказала таким манером,
мне показалось
разумным сыграть на ее неверности и неуважении и обратить его против нее. Мне
думалось - он убьет
ее или прикажет убить, потом поскорбит немного и быстро забудет.
- Он никогда не забывал ту, другую, - проговорил Вакх. - И теперь думает,
что это она же, что
Мать возродила ее ему в дар. - При последних словах губы Вакха искривились.
Силен кивнул:
- Думаю, ты прав. И он не исцеляется, Вакх, ему все хуже.
- Думаешь, он и правда вконец свихнется? - с ноткой неуверенности спросил
Вакх.
- Ему немного осталось. Он спустил менад на меня. На меня! И смеялся при
этом.
Повисло долгое молчание: Вакх снова смотрел в чашу.
- Но он ведь не позволил им тебя убить. - В голосе Вакха звучало чуть ли
не сожаление.
- Следующим будешь ты, - с внезапной силой прошипел Силен. - Ты думаешь,
он не знает,
что мы сделали. Так вот: он знает. Если большая часть происходящего его не
волнует, это не значит, что
он глупец.
Вакх закусил губу.
- Но если так - все куда хуже. Она его волнует. Людишки, которых мы
используем в своих
играх, сродни ей. Думаю, он намерен притащить ее сюда. А она куда зорче, чем он,
станет
присматриваться к тому, что мы делаем. Поэтому-то я так и старался отвратить его
от нее.
- Ее - сюда?.. - эхом повторил Силен. - Видеть, как она старится, увядает и
умирает... здесь?
- Он не намерен позволять ей вянуть и умирать, - прорычал Вакх. - Ты что -
не помнишь, как
он "убедил" Персефону даровать бессмертие своей матери? Ну ладно, ладно, -
добавил он в ответ на
безмолвный протест Силена и поправился: - Упросил ее обратиться к Матери с
просьбой дать Семеле
такую же долгую жизнь, как всем олимпийцам. - Он поднялся и зашагал по комнате.
- Но как это ни
называй - делала-то все Персефона. Почему для него так важно всегда утверждать,
что сила исходит
от кого-то другого?
- Потому что так оно и есть, - спокойно проговорил Силен. - В этом по
крайнем мере он мудр.
Возможно, он Видит Ее... ты, может, и хочешь забыть, что мы... они, - Силен
показал глазами на ту
часть дома, где жил Дионис, - не боги, а он не хочет, и я не хочу. Слишком
многие из них похожи на
тебя. Мать многого не видит, но придет день...
- Ох, уймись. У нас своих проблем по горло - и незачем предрекать их всем
остальным. - Вакх
еще немного походил и остановился перед Силеном. - Он считает, что в этой жрице
есть зачатки
Силы. Вспомни: она два года благословляет виноградники одна, а лозы пышны, как
будто он с ней!
Никакой другой жрице это никогда не удавалось, даже его прежней любимице.
Глаза Силена округлились.
- Вот это да! Правда?
- Я следил за ней - в чаше. - Вакх поморщился. - Думал, он снова
разозлится, когда я ему
покажу, что она делает, - но он не разозлился. Посмотрел сквозь меня - знаешь,
как он смотрит,
когда Видение ему понятно - и засмеялся. Ты уверен, что он знает, что мы не даем
ему забывать о ее
отступничестве ради самих себя, а не ради него?
Силен рассмеялся и снова лег.
- А как по-твоему, почему я весь в шишках и синяках? Сперва он был так
расстроен и зол на то,
что она оказалась совершенной дурой и может вот так просто отказаться от него,
что ничего не
соображал. Но это время прошло. Теперь он сообразил. И все обдумал. Твоя очередь
следующая. И
поверь, однажды гнев окончательно возьмет над ним верх - и он будет хохотать,
когда нас порвут на
кровавые тряпочки, чтобы удобрить и оросить землю для очередного урожая.
- Ты считаешь, я должен сообщить ему, что она усвоила урок, что служит
только ему, и показать,
как она бросила вызов матери? - Губы Вакха скривились в капризной гримасе. - Но
она превратит
его в сладенького добряка. Они станут бегать вместе, - он глумливо хмыкнул, -
станут смеяться и
петь. Нас, конечно же, в компанию не позовут - и добрые старые времена с
пьянством и гульбой канут
в Лету.
- Для меня они так и так кончены, - прикрыв глаза, тихо проговорил Силен. -
Слишком много
было крови, слишком много убийств. Хоть я и не боюсь, что стану следующей
жертвой, такие
"благословения" не по мне. Когда это случалось раз-два в год, в разных землях -
это было
восхитительно. - Челюсти Силена на миг сжались, по телу прошла дрожь - он
вспоминал... - А
теперь меня мутит от боли и крови. Вот помяни мое слово - сбегу и стану жить без
него. Уж какнибудь
проживу.
Вакх молча глядел на Силена сверху вниз. Он считал Силена старым мягкотелым
дурнем. Боль и
кровь всегда были для него самого острой приправой к необузданному наслаждению -
но если Дионис
и правда выпустит на свет того безумца, что всегда жил в нем, и позволит менадам
превратить
любовные, пускай жестокие, игры в оргию убийства... Дионис едва успел спасти
Силена, а ведь он понастоящему
любит старого дурня. А если Силен прав и Дионис подозревает, что Вакх
вмешался в его
отношения с этой жрицей - в следующий раз его и правда могут убить вместо того,
чтоб ублажить.
Плохо, если Дионис и вправду зашел так далеко, как думает Силен. Старый
болван прав,
размышлял Вакх. По его лбу побежали морщины: он старался припомнить, как вел
себя Дионис до того,
как назвал эту жрицу Избранницей. Да, в последние два года убийств действительно
стало слишком
много - больше, чем тогда, и чем ближе к нынешнему дню, тем чаще они случались.
Может ли он,
Вакх, стать следующим?.. Пожевав губу, он взглянул на дверь, взял чашу и
осторожно понес, шагая к
выходу.
По пути он осматривал покои, которые делил с Силеном. Две спальни, шикарная
купальня,
примыкающая к большой гостиной... Стены сплошь увешаны гобеленами с изображением
веселых
оргий: все смеются, всем радостно, все наслаждаются любовью - по двое, по трое,
а то и по четверо,
многие с чашами в руках, из сосудов льется вино... Какой-то миг Вакх любовался
прекрасными
работами. Такого не бывало уже очень давно.
Меж гобеленов красовались поставцы с амфорами, наполненными вином, кубками
из
драгоценного стекла и украшенного камнями металла, всяческими безделушками - и с
книгами,
великим множеством свитков и табличек. На них густо лежала пыль; Дионис не
приходил читать с
Силеном забавные истории... тоже очень давно. Обстановка была пышной - мягкие
скамьи и кресла,
резные столики драгоценного дерева, слоновой кости, даже серебряные, с
фарфоровыми статуэтками на
них - или с досками для разных игр, фигурки в которых сами по себе тоже были
ценностью. И этим
тоже давно уже не поль
...Поділитися у соцмережах
