Жанр: Фантастика
Пятый персонаж (дептфордская трилогия 1)
... - Нет, и не мать, и не тетушка.
У меня язык не поворачивался определить то, чем была для меня Мэри Демпстер,
тусклым, несоразмерным словом "друг", так что я оставил служителя строить догадки.
На следующий день, когда раскрылись дверцы пылающей топки и тело Мэри
Демпстер отправилось в свой последний путь, кроме меня, в часовне крематория не было
ни души. Да и то сказать, кто еще ее помнил?
5
Она умерла в марте. Тем же летом я отправился в Европу и, кроме всего прочего,
навестил болландистов в надежде, что они похвалят мою последнюю большую книгу. Я
совсем не стыжусь в этом признаться - кто, как не они, мог сказать, хорошо я справился
с работой или нет, чья оценка могла быть мне приятнее? Меня не постигло
разочарование, они были все так же гостеприимны и не скупились на комплименты.
Попутно я узнал одну очень радостную для меня вещь: падре Бласон еще не умер, хотя,
конечно же, очень постарел; он лежал в одной из венских больниц. Первоначально я
намеревался посетить Зальцбургский фестиваль* [В Зальцбурге, на родине Моцарта,
ежегодно проводится Моцартовский фестиваль.], но не Вену, однако это известие
заставило меня изменить свои планы, ведь я ничего не слышал о Бласоне невесть уже
сколько лет.
Я нашел его в больнице, принадлежавшей Синим монахиням* [Синие монахини (по
цвету одежды) - монашеский орден Сестры Обретения Иисуса в Храме, существующий с
эпохи крестовых походов. Синие монахини занимаются в основном уходом за больными и
немощными.]; Бласон хоть и постарел, но не слишком изменился, разве что утратил
последние зубы; на его седых, все так же всклокоченных волосах лихо сидела все та же
кошмарная бархатная скуфейка.
С нашей единственной встречи прошло свыше четверти века, однако память не
подвела старого иезуита.
- Рамзес, - возопил он, как только я показался в дверях, - а я-то думал, вас давно
нет в живых! Постарели вы, постарели! Господи, да это сколько же вам лет? Да вы
признавайтесь, чего там стесняться и жеманничать! Сколько вам лет?
- Шестьдесят один, - сказал я. - Только-только стукнуло.
- О, да вы настоящий патриарх! А на вид так еще больше. А вот мне сколько лет,
это вы знаете? Да нет, не знаете, и сам я вам тоже не скажу. Если здешние монашки
узнают, они точно решат, что я маразматик. Они и так слишком уж усердствуют с мытьем,
а если узнают, какой я старый, начнут сдирать с меня кожу своими жуткими щетками,
обдерут заживо, как святого Варфоломея*. [Имеется в виду апостол Варфоломей.
Апостола Варфоломея распяли вверх ногами, но он все равно продолжал прославлять имя
Господа, с него содрали кожу, но он и тут не унялся, тогда ему отрубили голову. Все это
жуткое безобразие происходило в городе Альбане (или Албанополе), располагавшемся на
месте теперешнего Баку] Но я все-таки вам намекну - вам уже не придется поздравить
меня со столетним юбилеем! Ну а на сколько мне больше, этого я никому не скажу, это вы
узнаете, когда я умру. А умереть я могу в любую минуту. Ну хоть прямо сейчас, за
разговором с вами. Тогда-то уж точно последнее слово останется за мной, верно? Да вы
садитесь, садитесь. У вас усталый вид. Вы написали прекрасную книгу. Не то чтобы я
проштудировал ее от корки до корки, но одна сестра тут кое-что мне из нее почитала.
Правда, мне пришлось сказать ей: ладно, хватит, - потому что ее кошмарный акцент
осквернял вашу элегантную прозу, ведь хоть бы одно имя произнесла правильно!
Убийство, чистое убийство! Вы и представить себе не можете, насколько невежественны
эти женщины! Палачи изустного слова! В наказание я заставил ее каждый день читать
мне "Вечного жида". Французский у нее вполне пристойный, не то что английский, но
сама книга буквально жгла ей язык, там же, вы знаете, сплошной антиклерикализм. А уж
какие там иезуиты! Чернокнижники, всеведущие злодеи! Будь мы хоть на крупицу такими
ловкачами, как нас расписывает Эжен Сю, мы бы давно уже были властителями мира.
Бедняжка, она никак не могла взять в толк, зачем мне понадобилось слушать подобную
мерзость и почему я все время смеюсь. А как я сказал, что эта книга включена в Индекс*
[Индекс (Index Librorum Prohibitorum) - список книг, запрещенных Католической
церковью.], так теперь она вообще считает, что я какое-то чудовище и только
прикидываюсь стареньким, дряхленьким иезуитом. Вот так мы и развлекаемся. Ну а у васто
что? Как там ваша малоумная святая?
- Моя - что?
- Не надо кричать, я еще не оглох. Ваша малоумная святая, ненормальная женщина,
вокруг которой вы строите свою жизнь. Я думал найти что-нибудь про нее в этой вашей
книге, но там ни полслова. Это я точно знаю. Для начала я просмотрел указатель, я всегда
так делаю. Святые, герои, легенды, все, что душе угодно, и хоть бы один малоумный
святой. Почему?
- Я удивился, что вы употребили это выражение, потому что я не слышал его уже
лет тридцать. Последним человеком, кто назвал ее так, был один священник.
Затем я рассказал ему о своем давнем визите к отцу Ригану.
- Ах, Рамзес, Рамзес, ну надо же все-таки что-то соображать. С таким вопросом и к
деревенскому священнику! Но этот ваш Риган оказался совсем не глупым парнем. Не все
ирландцы круглые идиоты, да и то сказать, в них ведь много испанской крови. И все же
очень странно, что он слышал про малоумных святых. А вы знаете, что одну такую
должны на днях канонизировать? Бертилия Боскарден, которая творила чудеса -
доподлинные чудеса - с ранеными во время Первой мировой войны; уйма чудесных
исцелений, героическое бесстрашие при воздушных налетах. И все же ее не назовешь
классической малоумной святой, она была очень активна, а эти все больше пассивны -
страстные почитатели Господа, обладающие тем особым прозрением, про которое святой
Бонавентура сказал, что постичь его не дано и мудрейшим ученым.
- Отец Риган уверял меня, что малоумные святые опасны. Вот и евреи говорят, что
с ними надо поосторожнее, что они лезут со своей святостью куда не надо и еще приносят
невезение.
- Да, бывает такое иногда, если в них больше дурости, чем святости, только вы
знаете, мы же все приносим друг другу невезение, сами того не замечая. Но малоумные
святые, они бывают разные, я же говорю не про каких-нибудь там блаженненьких,
которые только и знают, что слоняются по улицам и бормочут чего-то там про Боженьку,
и уж тем более не про тех, кто несет всякую грязную похабщину, а таких, в общем-то,
большинство. Вы напомните мне немного про эту Мэри Демпстер.
Что и было сделано. Когда я замолк, падре Бласон сказал, что над этим вопросом
нужно подумать. Было заметно, что долгая беседа его утомила, дежурная монахиня подала
мне знак, что пора бы и на выход.
- Он милый, добрейший человек, - сказала она в коридоре, - только до чего же
ему нравится нас поддразнивать. Если вы хотите его побаловать, принесите в следующий
раз этого особого венского шоколада, а то он говорит, что больничная диета ему обрыдла.
А желудок у него просто чудо. Хотела бы я иметь такой желудок, а ведь падре ужас какой
старый, мне и половины его возраста нет.
На следующий день я пришел в больницу тяжко нагруженный; большую часть
принесенного шоколада я передал сестрам для постепенного скармливания падре
Бласону, мне совсем не улыбалось, чтобы он объелся до смерти, да еще прямо у меня на
глазах. Я вручил ему одну-единственную коробку, по-венски щеголеватую, с маленькими
щипчиками, чтобы брать нужную шоколадку.
- Ага, - заговорщически прошептал он, - святой Данстан со своими щипцами!
Говорите потише, святой Данстан, а то все остальные тоже захотят моего шоколада, а он
может испортить им пищеварение. О безгрешная душа! Неужели нельзя было пронести
мимо этих монашек бутылку достойного вина? Они покупают где-то самую дешевую
отраву, да и той выдают по наперстку и только по праздникам, а праздников у них раз, два
и обчелся... Так вот, я тут думал про вашу малоумную святую и пришел к следующему
заключению: болландисты такую бы в жизнь не признали, но личность она, по всей
видимости, была необыкновенная, беззаветно любила Господа и во всем на Него уповала.
Что же касается чудес, мы с вами слишком глубоко занимались ими, чтобы утверждать
что-нибудь категорически; вы в них верите, эта вера наполнила вашу жизнь красотой и
добром, а излишнее теоретизирование тут просто не имеет смысла. Гораздо важнее то,
что вся ее жизнь была подвигом; судьба относилась к ней совершенно немилосердно, но
она старалась делать все, что возможно, и держалась до последнего, пока сумасшествие ее
не пересилило. Героизм в божьем деле - вот что, Рамзес, отличает святого, а не всякие
там фокусы. А потому, как мне кажется, вы не сделаете ничего плохого, а только хорошее,
если на День Всех Святых помянете в молитвах и Мэри Демпстер. По вашему
собственному признанию, то, что ее постигла судьба, которая вполне могла стать вашей,
позволило вам получить от жизни много хорошего. Правда, у мальчишек головы крепкие,
да вы и сами это прекрасно знаете, вы же учитель. Вполне возможно, что все
ограничилось бы здоровой шишкой, тут вам никто ничего в точности не скажет. Но как
бы там ни было, ваша малоумная святая озарила всю вашу жизнь, такое мало кому
выпадает.
Затем мы поболтали с падре Бласоном о наших общих брюссельских знакомых, и
вдруг он спросил:
- Ну как, встретили вы своего дьявола?
- Да, - сказал я, - я встретил его в Мехико. Он принял образ женщины -
несомненной женщины, пусть и крайне уродливой.
- Несомненной?
- Да, уж в этом-то нет и тени сомнения.
- Ну точно, Рамзес, вы меня поражаете. И кто бы мог предположить, что вы такая
значительная личность? Да, конечно же, чтобы искушать Антония Великого, дьявол
изменил свой пол, но чтобы ради канадского учителя? Вот вам и урок, что в делах
духовных нельзя быть снобом. Прав ли я, заключая из вашей уверенности, что в данном
случае искушение увенчалось успехом?
- Дьявол показал себя с самой лучшей стороны. По его мнению, небольшой
компромисс ничем мне не повредит. Более того, он считает, что знакомство с ним может
существенно улучшить мой характер.
- Вполне разумно. Дьявол знает такие закоулки нашей души, относительно которых
Сам Христос пребывает в неведении. Если уж на то пошло, Христос узнал о Себе уйму
полезного и поучительного, когда пообщался в пустыне с дьяволом, я в этом твердо
уверен. Ведь это была беседа брата с братом, люди слишком уж охотно забывают, что
Сатана - старший брат Христа, а потому имел в споре с ним некоторые преимущества. В
целом мы обращаемся с дьяволом совершенно безобразно, и чем хуже мы с ним
обращаемся, тем громче он над нами смеется. Ну так расскажите мне об этой встрече.
Слушая меня, падре Бласон то по-девичьи хихикал в ладошку, то закатывал глаза, так
что оставались видны одни белки, то негодующе фыркал; когда я рассказал про Лизл и
Прекрасную Фаустину в гримерной, он закрыл лицо ладонями и шаловливо поглядывал
между пальцев; это была совершенно артистичная демонстрация клерикальной
стыдливости испанского розлива. Но в том месте, где я поймал Лизл у двери и до хруста
вывернул ей нос, он начал стучать пятками по кровати и расхохотался так громко, что тут
же примчалась встревоженная монашка; не в силах что-нибудь сказать, Бласон замахал на
нее руками.
- О-го-го, Рамзес, - сказал он, чуть отдышавшись, - мало удивительного, что вы
так прелестно пишете о мифах и легендах. Святой Данстан снова схватил дьявола за нос,
через тысячу лет после своего времени. Достойный, вполне достойный поступок. Вы
встретили дьявола, как равный, без дрожи и раболепия, ничего у него не клянчили,
никаких там дурацких услуг. Вы настоящий герой. Вы можете дружить с дьяволом, не
опасаясь, что он сцапает вашу душу!
На следующий день я пришел с ним попрощаться. Я устроил, чтобы ему доставляли
по необходимости шоколад и кое-как всучил монашенкам шесть бутылок хорошего вина,
чтобы наливали ему, когда сочтут возможным.
- Прощайте, - весело завопил Бласон, завидев меня в дверях палаты, - мы же с
вами, пожалуй, больше и не увидимся. Да, сдаете вы, сильно сдаете.
- Я еще не нашел Бога, который научил бы меня, как быть старым, - сказал я. - А
вы?
- Т-с-с, не орите так громко. Я не хочу просвещать этих монашек на предмет своего
спиритуального состояния. Да, да, я Его нашел, и Он самый лучший изо всей этой
компании. Очень тихий, очень спокойный, но блистательно живой: мы делаем, Он же
пребывает. И чтоб хоть вот столько карьеризма, хоть вот столько прозелитизма, не то что
у Его сыновей. - Бласон захихикал, как удачно напроказивший школьник.
В тот день я пробыл у него недолго; в дверях я обернулся, чтобы помахать на
прощание, и увидел, что он зажал свой медно-красный массивный нос крошечными
щипчиками для шоколада и смеется.
- Ступайте с Богом, святой Данстан, - крикнул он. - Или Бог с вами.
В первый же день своего пребывания в Зальцбурге я попал на выставку "Schone
Madonnen", развернутую в служебных помещениях Кафедрального собора, и тут же
вспомнил Бласона. Потому что здесь я нашел то, что давно уже не надеялся найти, -
маленькую Мадонну, явившуюся мне в Пашендале. Собственно говоря, выставка была
организована для демонстрации искусства резьбы по камню и дереву; на ней
экспонировались изображения Богородицы во всех ее аспектах, свезенные сюда со всей
Европы из церквей, музеев и частных собраний.
Среди этих экспонатов была и моя Мадонна; я узнал ее сразу, во всех деталях, от
короны на прелестной головке до ноги, попирающей полумесяц. Той ночью в неверном
свете догоравшей ракеты я не успел толком рассмотреть земной шар, на котором
покоился полумесяц, теперь же оказалось, что его обвивает библейский, с яблоком в
пасти змей. Скипетр куда-то пропал, зато сохранился Божественный Младенец -
толстый, серьезный человечек, взирающий на мир со скептическим прищуром. Была ли
Мадонна похожа на молодую Мэри Демпстер? Строго говоря - не очень, хотя волосы у
них лежали практически одинаково. Лицо миссис Демпстер, напоминавшее, на взгляд
моей матери, миску с простоквашей, никогда не было таким прекрасным, как у
пашендальской Мадонны, однако у них было абсолютно одно и то же выражение лица -
выражение любви и милосердия, всепонимания и всепрощения.
Я задержался в Зальцбурге на неделю и каждый день, без единого пропуска, ходил
на выставку. Маленькая Мадонна принадлежала одному из известнейших частных
собраний; по мнению авторов каталога, она представляла собой хороший, хотя и поздний
образчик деревянной скульптуры, созданный по канону Непорочного Зачатия. В
иллюстративную часть каталога она не попала как малоценная. Фотографировать на
выставке запрещалось. Но я и не нуждался в снимках - она была моя, моя навсегда.
Таинственная смерть Боя Стонтона попала на первые полосы всех газет, а любители
нераскрытых преступлений - они были абсолютно уверены, что тут без преступления
дело не обошлось, - обсуждают ее и по сей день. Ничуть не сомневаясь, что Вы,
директор, прекрасно помните все подробности, я все же позволю себе их изложить. В
понедельник, 4 ноября 1968 года, примерно в четыре часа ночи его "кадиллак" был
поднят со дна озера Онтарио; машина слетела с бетонного мола Торонтского порта на
такой большой скорости, что погрузилась в воду на расстоянии двадцати футов от его
оконечности. Полиции потребовались определенные усилия, чтобы разомкнуть пальцы
Стонтона, намертво вцепившиеся в баранку. Окна и крыша были наглухо закрыты, так что
вода должна была заполнить утонувшую машину не сразу, а через довольно большое
время. И последний, самый загадочный факт: полицейский врач обнаружил во рту Боя
камень - заурядный обломок розоватого гранита размером примерно с куриное яйцо, -
который никак не мог попасть туда в результате аварии; так что получалось, что либо он
сам положил камень себе в рот, либо это сделал кто-то другой.
Газеты терялись в догадках. Что это - убийство? Но кому потребовалось убивать
известного благотворителя, человека, чьи организаторские способности сослужили
отечеству такую неоценимую службу в годы войны? Если раньше пресса травила Боя, то
теперь, после смерти, он стал для нее героем. А может, самоубийство? Но с какой бы это
стати президент корпорации "Альфа", один из двоих или троих богатейших в Канаде
людей, человек, известный своей моложавостью и оптимизмом, решил вдруг покончить с
собой? Его семейная жизнь могла служить образцом для подражания; он и его жена
(бывшая Дениза Хорник, заслужившая большую известность своей борьбой за проведение
законодательных и экономических реформ, улучшающих положение женщин) работали
рука об руку в десятках культурных и благотворительных проектов. Кроме того, газеты
нашли теперь уместным раскрыть, что буквально через пару дней должно было
последовать назначение Стонтона губернатором провинции Онтарио. Невозможно себе
представить, чтобы человек с такими высокими понятиями долга убил себя при подобных
обстоятельствах. На тех же газетных страницах десятки именитых граждан отдавали
покойному дань уважения и выражали соболезнования его семье. Одно из самых
прочувствованных писем принадлежало перу Джоэла Серджонера; трагедия произошла
буквально в нескольких сотнях ярдов от миссии "Лайфлайн", деятельность которой
получала от покойного поддержку в высшей степени щедрую. Вы, директор, особо
подчеркнули в своем письме, что вся жизнь Боя Стонтона является наилучшей
иллюстрацией положения, на котором неустанно настаивает наша школа, - что чем
больше человеку дано, тем больше с него и спросится.
Его жена описывалась в самых восторженных тонах, при этом практически не
упоминался "первый брак, завершившийся в 1942 году, когда умерла первая миссис
Стонтон, урожденная Леола Крукшанк". В списке безутешных родственников Лорена
стояла впереди Дэвида (сорокалетний барристер и горький пьяница) и Каролины (миссис
Бистон Бастабл, мать одной дочери, тоже Каролины).
Дениза очень старалась организовать похороны по государственному разряду, чтобы
флаг на гробе и солдаты с ружьями, но у нее ничего не вышло. И все же в городе были
приспущены многие флаги, а на кладбище явилось - опять же ее стараниями - более
чем удовлетворительное количество важных личностей, а также личностей, которые
представляли на похоронах личностей слишком важных, чтобы приехать лично. По
всеобщему согласию почетная обязанность отдать Бою последнюю дань была возложена
на епископа Вудиуисса, который знал покойного с юных его лет, хотя, ко всеобщему
сожалению, этот бедолага последнее время бормочет так, что ничего не поймешь.
Поминки были организованы самым блестящим образом, и даже новый, очень
просторный дом, построенный Боем по настоянию Денизы в самом фешенебельном
пригороде Торонто, едва вместил всех гостей. Дениза проявила удивительное
самообладание, и все прошло без сучка без задоринки. Вернее - почти.
Поздоровавшись в дверях со всеми скорбящими - если это определение применимо
к группе людей, которые тут же принялись весело заправляться ржаным и ячменным, -
она подошла ко мне со словами:
- Само собой, вы возьмете на себя написание официальной биографии.
- Какой официальной биографии? - пробормотал я, испуганно заикаясь.
- А какой бы вы думали? - Она смотрела на меня как на полного идиота.
- О, так, значит, будет биография? - Я отнюдь не иронизировал, я самым
взаправдашним образом испугался. И не без оснований.
- Да, так, значит, будет биография. - Слова падали холодно и отчетливо, как
кубики льда в стакан. - Вы знали Боя очень долго, с самого детства, так что сможете
написать значительную часть книги самостоятельно, а уж в конце я возьму руководство
на себя.
- Но почему официальная? - Мое недоумение было совершенно искренним. - Я
хочу сказать, что придаст ей статус официальной? Это что, правительство захотело?
- Правительство не имело еще времени подумать на эту тему, - бесстрастно
объяснила Дениза. - Ее хочу я, а с правительством уж как-нибудь разберемся. В данный
же момент я хотела бы знать, намерены вы писать или нет.
Она говорила со мной, как мамаша с непослушным ребенком. "Я хотела бы знать,
намерен ты делать то, что я тебе сказала, или нет?" Это был не вопрос, а щелчок кнута.
- Ну, - протянул я, - я хотел бы немного подумать.
- Думайте. Говоря откровенно, сперва я остановила свой выбор на Эрике Рупе -
мне думалось, что тут уместно перо поэта, - но он слишком занят, хотя, если вспомнить,
сколько грантов выбил для него Бой, мог бы как-нибудь и найти время. Но для вас Бой
сделал еще больше. И все-таки какое-то разнообразие после всех этих ваших любимых
святых. - Она резко повернулась и отошла.
Никаких биографий я, конечно же, не писал. Сердечный приступ, приключившийся
со мной несколькими днями позднее, снабдил меня великолепной отговоркой от любого
нежелательного занятия. Ну мог ли я написать биографию Боя таким образом, чтобы и
перед собой не краснеть, и не погибнуть от рук Денизы? Я - историк, человек, по
профессии своей не имеющий права что-либо утаивать; болландисты приучили меня не
отворачиваться от тени, рассматривать ее наравне со светом, так мог ли я не включить в
биографию Боя все то, что я рассказал Вам, директор, а также то, что я знаю об
обстоятельствах его смерти? А и включил бы, что бы тогда получилось? Истина? Истина,
как понимают ее люди разумные, капризна и непостоянна, такой урок преподал мне Бой
за час до своей смерти.
Вы прочитаете эти записки только после моей смерти и, я уверен, не предадите их 7
В 1968 году Магнус Айзенгрим наконец-то познакомил Канаду со своим всемирно
известным шоу. К этому времени он настолько прославился, что даже попал однажды на
обложку журнала "Тайм" как величайший иллюзионист всех времен; "Автобиография"
продавалась у нас вполне прилично, хотя никто и не догадывался, что ее предполагаемый
автор из местных - равно как и автор настоящий. В конце октября Магнус приехал на две
недели в Торонто.
Само собой, я много общался с ним и с его труппой. Прекрасную Фаустину сменила
другая, не менее прекрасная девушка, выступавшая под тем же именем. Лизл - за эти
годы она превратилась в даму средних лет - была мне так же близка, как и прежде; все
время, какое мне удавалось выкроить, я проводил в ее обществе. Она и Бласон были
единственными, с кем я мог продолжить разговор точно с того места, на котором он
прервался - день ли, год ли тому назад. И только ее просьба (пожалуй, было бы вернее
назвать это приказом) заставила Айзенгрима прийти воскресным вечером в нашу школу и
рассказать интернатским ребятам о гипнозе - вымогая подобные одолжения, учителя, и
я в их числе, не испытывают никаких угрызений совести.
Как и следовало ожидать, вечер прошел с огромным успехом; хотя Айзенгрим шел в
нашу школу буквально из-под палки, халтурить было не в его обычаях - если уж он
брался за дело, то делал его хорошо. Он серьезно, как во взрослой аудитории, объяснил
ребятам, что такое гипноз и каковы его ограничения. Он особо подчеркнул тот факт, что
никаким гипнозом нельзя заставить человека сделать что-либо резко противоречащее его
желаниям, хотя, конечно же, у людей бывают подсознательные желания, в которых они и
сами себе не признаются. Когда это положение показалось нескольким мальчикам
непонятным, Айзенгрим объяснил его так ясно и в таких терминах, что мое прежнее
мнение о слабости его образования рассыпалось в прах. Он высмеял расхожие
представления о гипнотизере как о некоем всесильном демоне типа, скажем, Свенгали*
[Свенгали - демонический гипнотизер из романа Дж. Дюморье "Трилби".], который
может принудить любого человека к любому поступку, однако рассказал несколько
занимательных историй о странных и неожиданных гранях человеческой личности,
проявляющихся под гипнозом.
Ребята с шумом требовали провести демонстрационный сеанс, но Айзенгрим
отказался нарушить ради них свое правило не гипнотизировать людей младше двадцати
одного года без письменного разрешения родителей. (Дети и молодежь плохо поддаются
гипнозу, но этот факт Айзенгрим скромно обошел.) Зато он загипнотизировал меня; к
полному восторгу ребят, я делал по его указанию разные неожиданные (но ничуть не
унижавшие моего профессионального достоинства) вещи. Он заставил меня сочинить
экспромтом стихотворение, чего я прежде никогда не делал; я сочинил, и вышло вроде бы
неплохо.
Все это продолжалось около часа; когда же мы направились по главному коридору
учебного корпуса на выход, из дверей Вашего, директор, кабинета вышел Бой Стонтон. Я
их представил - к полному восторгу Боя.
- Я видел ваше шоу в прошлый четверг, - сказал он. - У моей падчерицы был
день рождения, и вот мы так его отпраздновали. К слову сказать, вы подарили ей
коробочку конфет.
- Я все прекрасно помню, - кивнул Айзенгрим. - Ваша группа сидела в третьем
ряду, места с двадцать первого по двадцать пятое. У вашей падчерицы сильные очки и
довольно характерный смех.
- Да, бедняжка Лорена. К сожалению, с ней приключилась небольшая истерика и
нам пришлось уйти, это после того, как вы распилили человека. А не могу ли я попросить
вас о небольшом одолжении? Скажите, откуда ваша Медная голова все знает? Намеки,
содержавшиеся в ее послании Рут Тиллман, дали повод к весьма пикантным слухам.
- Нет, мистер Стонтон, я не могу вам этого сказать. Но, может быть, вы расскажете
мне, откуда вам известно, какое послание получила миссис Тиллман, сидевшая на
тридцать втором месте в шестом ряду, если это было в пятницу, а вы приходили в театр
днем раньше?
- Разве не мог я узнать это от кого-нибудь из знакомых?
- Могли, но не узнали. В пятницу вы снова пришли на мое представление, потому
что перевозбуждение вашей падчерицы не позволило вам досмотреть его до конца. Я могу
только предположить, что в моем представлении содержится нечто нужное вам. Большой
комплимент. Я его сразу оценил, уверяю вас. Я оценил его столь высоко, что решил не
выбирать вас адресатом послания, не сообщать аудитории, что в понедельник будет
объявлено о вашем назначении губернатором. Думаю, вы понимаете, как трудно дался
мне отказ, как подмывало мен
...Закладка в соц.сетях
