Жанр: Фантастика
Пятый персонаж (дептфордская трилогия 1)
...- такой уверенный в себе, такой элегантный, такой
непохожий на небритого, кое-как одетого провинциального фокусника, которого я
встретил лет пятнадцать назад, зайдя в Le grand Cirque forain de St. Vite, что я не сразу
поверил своим глазам. Откуда у него это достоинство и эти манеры, откуда у него своя
труппа и прекрасное, безупречное по вкусу представление?
Все номера подавались с такой элегантностью, что вряд ли кто-нибудь из зрителей,
кроме меня самого, понимал, насколько стары они по сути. Пол не продемонстрировал ни
одного нового трюка, все это была почтенная классика, прекрасно известная людям,
интересующимся историей сценического иллюзионизма.
Прежде чем перейти к серьезной работе, он предложил добровольцам из публики
выпить с ним и начал наливать им из одной-единственной бутыли красное и белое вино,
бренди, текилу, молоко и воду; Айзенгрим создал на сцене атмосферу любезного
гостеприимства, что придало старому как мир трюку новизну и свежесть. Он взял у
зрителей - в том числе и у меня - дюжину носовых платков и сжег их в стеклянном
сосуде, а затем воссоздал из пепла одиннадцать платков, выстиранных и выглаженных;
когда хозяин двенадцатого начал выказывать недоумение, Айзенгрим попросил его
взглянуть вверх; весело трепыхаясь в воздухе, платок упал из-под потолка прямо в руки
пораженного зрителя. Он извлек из сумочки одной из дам пакет; пакет начал раздуваться,
бумага порвалась, и глазам ошеломленных зрителей явилась девушка; Айзенгрим заставил
девушку воспарить над столом, плавно пролететь над оркестровой ямой и вернуться на
стол. Затем он снова обернул ее бумагой, на манер большого пакета, пакет начал
съеживаться, был возвращен в сумочку зрительницы и оказался в конечном итоге
коробочкой с конфетами. Все трюки вот с такой бородой. И все прекрасно выполнены. И
без малейшего следа натужной игривости, без суетливости и вульгарности, свойственных
большинству иллюзионистов.
Второе отделение началось с гипноза. Из полусотни вызванных на сцену
добровольцев Айзенгрим выбрал двадцать и рассадил их полукругом. Повинуясь его
командам, они делали все обычные для сеансов гипноза вещи - гребли веслами, ели
невидимыми ложками невидимую еду, вели себя как гости на вечеринке, слушали никому
не слышную музыку и так далее, однако одна идея Айзенгрима оказалась для меня новой.
Он сообщил серьезному, средних лет мужчине, что тому только что вручили Нобелевскую
премию, и попросил произнести ответную речь. Мужчина выступил так красноречиво и с
таким достоинством, что вызвал шквал аплодисментов. Я видел много сеансов, на
которых гипнотизер для демонстрации своего могущества выставлял гипнотизируемых в
дурацком виде, здесь же не было ничего подобного. Ни один из зрителей не подвергся
унижениям, более того, они уходили со сцены гордо, с возросшим чувством собственной
значимости.
Затем Айзенгрим продемонстрировал несколько номеров с освобождением от пут,
причем связывали его добровольцы из зала, считавшие себя специалистами в этом деле.
Трюк посложнее состоял в том, что его связали и положили в сундук, сундук подняли на
веревке к потолку, а через минуту Айзенгрим появился в центральном проходе зала,
вышел на сцену, опустил сундук и вытащил из него свое тряпичное чучело.
Кульминацией второго отделения стал один из вариантов знаменитого трюка
Гудини. Совершенно голого, за исключением трусов, Айзенгрима заковали в наручники и
засунули головой вниз в металлический контейнер, похожий на молочную флягу, крышку
фляги заперли на множество висячих замков, часть из которых была принесена
зрителями; флягу опустили в большой бак с водой, снабженный окошками, чтобы публика
видела происходящее, затем окошки закрыли занавесками, и публика замерла в ожидании.
Двоих мужчин попросили следить за временем; если по прошествии трех минут
Айзенгрим не появится, они должны были приказать пожарному театра незамедлительно
вскрыть флягу.
Прошло три минуты. Спешно вызванный пожарный медленно и неуклюже вытащил
флягу из бака и начал отпирать замки. По завершении этой работы фляга оказалась
пустой, а пожарный оказался Айзенгримом. Это была, пожалуй, единственная
комедийная нотка во всем представлении.
Третье - и последнее - отделение было серьезно, на грани торжественности,
однако в нем присутствовал эротический оттенок, крайне необычный для выступлений
фокусников, где значительную часть аудитории составляют, как правило, дети. В "Сне
Мидаса" Айзенгрим с помощью хорошенькой ассистентки извлекал из зрительских
карманов, ушей, носов и шляп, а также прямо из воздуха огромное количество серебряных
долларов; звон монет, бросаемых в большой медный котел, не замолкал ни на секунду.
Обуянный ненасытной алчностью, он превратил девушку в золотую статую и ужаснулся
содеянному. Взяв молоток, он отколол одну из золотых рук и передал ее зрителям для
изучения, а затем ударил статую по лицу. В порыве раскаяния Айзенгрим сломал свой
жезл, после чего котел мгновенно опустел, а девушка ожила, только теперь у нее не
хватало одной руки, а из губы сочилась кровь. Зрители ликовали, жестокость финального
эпизода явно пришлась им по вкусу.
В заключение Айзенгрим продемонстрировал "Видение доктора Фауста";
программа обещала, что в этом и только этом номере перед ними появится Прекрасная
Фаустина. По сути, это был хорошо известный фокус, когда маг заставляет свою
ассистентку поочередно появляться в двух далеко разнесенных и никак вроде бы не
связанных стеклянных будках. Но Айзенгрим - естественно, в роли доктора Фауста -
добавил сюда борьбу между Любовью Возвышенной и Низменной; на правой стороне
сцены появлялась скромно одетая, сидящая за прялкой Гретхен; при приближении Фауста
она исчезала, а слева появлялась Венера в увитой цветами беседке и - насколько
позволяла мексиканская стыдливость - почти без одежды. Прекрасная Фаустина (было
совершенно ясно, что и Гретхен, и Венера - это она) обладала определенным
артистическим даром, во всяком случае зрители понимали - и с восторгом принимали
- основную идею этой сценки, что духовная красота и чувственность вполне совместимы
в одной женщине. В конце концов доведенный трудностью выбора до безумия Фауст
кончает с собой, на сцене появляется окруженный ярким пламенем Мефистофель и
сбрасывает его в ад. Как только Фауст исчез, снова появилась Прекрасная Фаустина; она
парила без всякой видимой поддержки футах в восьми над серединой сцены и
изображала, надо думать, Вечную Женственность - буквально лучилась состраданием,
одновременно демонстрируя изрядную часть своих великолепных ног. В завершение
Мефистофель сбросил плащ и оказался все тем же Айзенгримом Великим.
Судя по громкости и продолжительности заключительных аплодисментов,
представление зрителям понравилось. Когда билетер не позволил мне пройти через
сцену, я подошел к служебному входу театра и сказал, что хотел бы увидеть сеньора
Айзенгрима. Он никого не принимает, сказал швейцар, даны строгие указания никого не
пускать. Я показал свою визитную карточку (в Северной Америке эти штуки почти вышли
из употребления, однако в Европе к ним все еще относятся с определенным уважением,
почему, собственно, я их и ношу). Никакого впечатления.
Оставалось только плюнуть и уйти, но тут я услышал мелодичный голос:
- Скажите, пожалуйста, это вы - мистер Данстан Рамзи?
На верхней ступеньке ведущей в театр лестницы стояла, надо понимать, женщина -
женщина в мужском костюме, очень коротко стриженная и невероятно уродливая. И ведь
не убогая, не калека. Высокая, стройная и, по всей видимости, очень сильная, она имела
при том непропорционально большие кисти рук и ступни, ее огромный подбородок
выпирал далеко вперед, а глубоко сидящие глаза почти скрывались под тяжелыми
надбровными дугами. Однако голос у нее был приятный, а произношение - культурное, с
каким-то легким акцентом.
- Айзенгрим будет очень рад с вами встретиться. Он заметил вас в зале. Идемте, я
вас провожу.
Немного пройдя, мы оказались в коридоре, куда доносились звуки перебранки на
непонятном, скорее всего португальском языке. Моя провожатая постучала в дверь и
сразу же вошла, я последовал за ней и оказался в компании ссорящихся. Раздетый по пояс
Айзенгрим разгримировывался при посредстве грязного полотенца, Прекрасная Фаустина
- голая как правда, прелестная как картинка и бешеная как собака - также снимала
грим, покрывавший чуть не все ее тело; при виде нас она подхватила халатик, завернулась
в него и потом, пока мы с Айзенгримом разговаривали, высовывала наружу лишь те
детали своей анатомии, которые обтирались в данный момент.
- Ей, видите ли, нужно больше розового света в последней картине, - сказал
Айзенгрим по-немецки. - Я ей вдалбливаю, что это забьет мою красную
мефистофельскую подсветку, но ты же знаешь, что это такое - с ней говорить.
- Ладно, об этом потом, - сказала уродливая женщина. - Мистер Данстан Рамзи,
ваш старый друг Магнус Айзенгрим и Прекрасная Фаустина. - Прекрасная Фаустина
сверкнула головокружительно прекрасной улыбкой и протянула руку, которой она только
что вытирала верхнюю долю своего прекрасного бедра.
Да, я канадец шотландских кровей, да, я родился в Дептфорде, но из этого совсем не
следует, что меня загонит в угол латиноамериканская, с позволения сказать, артистка; я
поцеловал лоснящуюся от грима руку не без, как мне кажется, элегантности. Затем я
обменялся рукопожатием с Айзенгримом, в улыбке которого не чувствовалось особого
дружелюбия.
- Давненько мы с вами не виделись, мистер Данстэбл Рамзи, - сказал он поиспански,
намереваясь, как мне кажется, поставить меня в неловкое положение, однако я
владею испанским вполне прилично и мы продолжили разговор на этом языке.
- Больше тридцати лет, если не считать ту встречу в Швейцарии, - согласился я.
- А как там Le Solitaire des forets и моя бородатая подружка?
- Le Solitaire умер почти сразу после нашей встречи, - вздохнул Айзенгрим, - а
остальных я не видел с начала войны.
После нескольких минут вялого, вымученного разговора я решил, что пора мне и
честь знать, - Айзенгрим явно тяготился моим присутствием. Но как только я начал
прощаться, уродливая женщина сказала:
- Мы очень надеемся, что завтра вы найдете возможность пообедать в нашем
обществе.
- Лизл, ты понимаешь, что ты делаешь? - Айзенгрим говорил по-немецки и очень
быстро; судя по всему, он забыл, что я знаю этот язык.
- Прекрасно понимаю, и ты тоже понимаешь, так что оставим эту тему, -
ответила женщина.
- С огромным удовольствием, если только я вам не помешаю, - сказал я понемецки.
- Ну как может помешать настолько старый друг, - откликнулся Айзенгрим поанглийски;
с этого момента он говорил со мною исключительно на родном языке, хотя и
успел его порядком подзабыть. - А ты знаешь, Лизл, что мистер Рамзи был моим первым
учителем магии? - Теперь Айзенгрим был сама приветливость.
Когда я собрался уходить, он наклонился и прошептал:
- Эта небольшая ссуда, вы помните? Я ни за что бы ее не принял, но Le Solitaire
находился в большой нужде - прошу вас, позвольте мне расплатиться немедля.
После чего он легонько постучал меня по груди, по месту, где во внутреннем
кармане лежал мой бумажник.
Перед сном, проводя по своему канадско-шотландскому обыкновению
благоразумный подсчет расходов и оставшихся денег, я обнаружил в бумажнике
несколько лишних купюр на сумму большую (но не оскорбительно большую), чем та,
которая исчезла при моей предыдущей встрече с Полом. Мое мнение об Айзенгриме
изменилось к лучшему - мне нравится скрупулезность в денежных вопросах.
3
Вот так и вышло, что вместо турне по святыням Южной Америки я присоединился к
труппе Магнуса Айзенгрима. Договоренность была достигнута за обедом после нашей
первой встречи. Мы обедали втроем - Айзенгрим, жутковатая Лизл и я; Фаустины
почему-то не было. В ответ на мой недоуменный вопрос Айзенгрим сказал:
- Она еще не готова выходить на люди.
Странно, подумал я, если уж ты можешь появиться в приличном ресторане с таким
вот чудищем, то почему не с самой очаровательной женщиной, какую я видел? Ответ
пришел очень скоро, прежде чем кончился длинный обед.
Через час-другой Лизл стала вроде и не такой уродливой. Она была в брюках и
куртке ("мужской костюм", о котором я говорил раньше), но рубашка у нее была из
мягкого, тончайшего полотна, а прелестный шарфик скреплялся на горле кольцом. Лично
я поостерегся бы на ее месте носить мужские лакированные танцевальные штиблеты -
одиннадцатого, если не больше, размера, - но в остальном одежда Лизл не вызывала
нареканий. Ее короткие волосы были умело уложены, а губы - тут уж я совсем удивился
- чуть-чуть подкрашены. Никакие исхищрения не смогли бы скрасить фантастическую
уродливость ее лица, однако она была грациозна, имела прекрасный, завораживающий
голос и обладала умом настолько острым, что умело избегала его выказывать,
предоставляя Айзенгриму играть в разговоре первую скрипку.
- Так вот, - сказал он, - что мы делаем. Мы создаем магическое шоу уникального
качества; прежде чем отправиться в мировое турне, мы хотим довести представление до
блеска. Пока оно совсем сырое - о, вы очень любезны, но все же я вынужден с вами
поспорить, оно совершенно сырое - по сравнению с тем, каким мы хотим его сделать.
Мы хотим сочетать высочайший класс работы с шармом и романтической пышностью,
какие ассоциируются обычно с балетом - с европейским балетом, а не с этой
американской физкультурой. Вы знаете, что в наши дни театр почти отказался от шарма
- артисты желают быть потными и достоверными, а драматурги прилюдно колупаются в
своих язвах. Ну и ради Бога - таков, значит, дух времени. Но во все времена рядом с этим
модным духом присутствовал и другой, прямо ему противоположный. Сейчас это
подспудное стремление ориентировано на романтику, на чудеса. Именно это мы хотим
предложить публике, но только не с согбенной спиной, не с угодливой улыбочкой, а с
достоинством. Вы должны были заметить, что мы не слишком-то улыбаемся в ходе
представления и не шутим. В шоу такого рода улыбка - это первый шаг к раболепству.
Посмотрите на фокусников, работающих в ночных клубах, они прямо из кожи вон лезут,
чтобы завоевать любовь публики, чтобы все думали: "Ну до чего же забавный парень", -
а ведь нужно совсем не это, нужно, чтобы думали: "Какой блестящий парень, какой
загадочный парень". Это главная болезнь развлекательного жанра: любите меня,
приласкайте меня, погладьте по головке. Мы хотим совсем иного.
- Ну и чего же вы хотите? Чтобы вас боялись?
- Чтобы нами поражались. Это не самовлюбленность. Люди хотят чем-то
восхищаться, чему-то изумляться, а весь дух нашего времени целенаправленно мешает им
в этом. Они с радостью заплатят за возможность поизумляться. Неужели война никого
ничему не научила? Гитлер сказал: "Удивляйтесь мне, восторгайтесь мной, я могу
сделать то, что другие не могут", - и немцы сбежались к нему, сшибая друг друга с ног.
Мы же предлагаем нечто совершенно невинное: развлекательное зрелище, способное
напитать изголодавшуюся часть духа. Но из этого ничего не выйдет, если людям, которые
нами восхищаются, будет позволено ласкать нас, панибратствовать с нами,
покровительствовать нам. Поэтому у нас есть план.
- Какой план?
- Что шоу должно непрерывно поддерживать свой имидж. Меня не должны видеть
вне сцены - ну разве что при достаточно серьезных обстоятельствах; я не должен
показывать фокусы вне театра. При любых встречах с людьми я должен быть изысканным
джентльменом, вызывающим к себе почтение, а не так, приятным мужиком, парнем из
соседнего подъезда. У всех девушек будет в контракте пункт, что они не принимают
ничьих приглашений без нашего предварительного одобрения, не появляются нигде в
одежде, не получившей нашего одобрения, не вляпываются в истории со своими
дружками и всегда ведут себя как истинные леди. Это, как вы понимаете, очень не просто.
Сама Фаустина доставляет мне уйму головной боли, она абсолютно не умеет одеваться и
ест словно с голодного острова.
- Если кто и согласится на такую жизнь, то только за большие деньги.
- Конечно. Поэтому труппа должна быть очень маленькой, а жалованье - очень
соблазнительным. Людей мы подберем.
- Извините, пожалуйста, но вы все время говорите: мы сделаем то, мы сделаем се.
Это что, царственное "мы"? Если так, у вас могут быть нелады с психикой.
- Нет. Конечно нет. Когда я говорю "мы", я имею в виду Лизл и себя. Я маг. Она -
самодержица труппы, скоро вы это и сами поймете.
- И почему же это она самодержица?
- Это вы тоже поймете.
- Не знаю, не знаю. Зачем я вам нужен? Иллюзионист из меня аховый, даже хуже,
чем тогда, в Дептфордской народной библиотеке.
- Это не важно. Вас хочет Лизл.
Я взглянул на Лизл, улыбавшуюся настолько очаровательно, насколько позволял ей
кошмарно выпирающий подбородок, и сказал:
- Она ничего про меня не знает и не может знать.
- Вы недооцениваете себя, - заговорила Лизл. - Разве не вы написали "Сто
святых для путешественников"? А "Забытые святые Тироля"? А "Кельтские святые
Британии и Европы"? Вчера, когда Айзенгрим мельком сказал, что видел вас среди
зрителей, я сразу захотела с вами встретиться. Я благодарна вам за обилие сведений, но
еще больше - за удовольствие от чтения вашей восхитительной прозы. Нам не так-то
часто выпадают встречи с выдающимися агиографами.
Магия бывает разная. Эти немногие фразы открыли мне, что Лизл совсем не так
уродлива, как мне думалось, что эта деформированная оболочка держит в жестоком
заточении женщину выдающегося интеллекта и обаяния. Я без труда распознаю лесть, но
мне редко приходится ее слышать. Кроме того, бывает лесть и лесть, эта же лесть была
самого лучшего розлива. И что же это за женщина, если она знает такое слово, как
"агиограф", на чужом для себя языке? Никто, кроме болландистов, не называл меня так
прежде, а ведь я не отдал бы этот титул, даже чтобы зваться Царем Островов*. ["Цари
Фарсиса и Островов принесут ему дань" (Пс. 72:10) Здесь "Острова" -
средиземноморские острова.] Восхитительная проза! Нужно посмотреть, что будет
дальше.
Услышав лесть в свой адрес, многие люди стараются сразу же показать себе и
окружающим свою практичность и рассудительность, дабы скрыть тот печальный факт,
что они заглотили приманку. Я тоже из этой породы.
- Ваш план кажется мне ужасно непрактичным, - заявил я. - В наше время
гастролирующему шоу нужно выступать перед большими аудиториями и иметь сильную
внешнюю поддержку, иначе оно просто прогорит. Вы планируете зрелище самой высокой
пробы. Что позволяет вам надеяться на успех? А вдруг и вы прогорите? Я-то, конечно же,
ничего не могу вам посоветовать на этот счет.
- А мы вас и не просим, - сказала Лизл. - За советами по финансовым вопросам
мы обращаемся к финансистам, вы же нас интересуете как человек с несомненным
вкусом. Кроме того, нам нужна от вас некая не совсем обычная помощь.
Иными словами, не суй свой нос в денежные вопросы, если ничего в них не
петришь. Но что же это за не совсем обычная помощь?
- Каждый маг издает свою автобиографию для продажи в театре и прочих местах,
- продолжала Лизл. - По большей части эти книжонки совершенно ужасны, и все они
написаны чужой рукой - литературными неграми, если я не путаю выражение. Мы же
хотим иметь автобиографию, равноценную по качеству нашему шоу. Она должна быть
написана очень хорошо, но в то же время просто и убедительно. Вот тут-то и появляетесь
на сцене вы, дорогой Рамзи.
Она кокетливо накрыла мою ладонь своей исполинской клешней.
- Вопрос о том, чтобы я написал эту штуку под своим собственным именем, даже
не подлежит обсуждению.
- Ни в коем случае. Важно, чтобы это была именно автобиография. Мы просим вас
стать негром. Понимая некоторую оскорбительность нашей идеи для такого, как вы,
писателя, мы предлагаем вам существенный гонорар. Три с половиной тысячи долларов
это совсем не плохо, я интересовалась расценками.
- Но и не слишком хорошо. Прибавьте сюда половину доходов от продажи, и я
подумаю.
- Вот что значит шотландская кровь! - рассмеялся Айзенгрим; за все это время я
впервые услышал, как он смеется.
- Хорошо, тогда подумайте, о чем вы меня просите. Это же не просто биография,
книгу нужно полностью высасывать из пальца. Надеюсь, вы не думаете, что публика
проглотит, не поперхнувшись, утонченного джентльмена, родившегося в медвежьем углу
Канады в семье баптистского священника...
- Ты никогда не говорил, что твой отец был священником! - воскликнула Лизл. -
Все-таки как много у нас общего. В семье моего отца было много священников.
- Эта автобиография, - продолжил я, - так же как и ваша личность, должна быть
ручной, штучной работой, а как вы сами тут меня убеждали, вдохновенные произведения
искусства не создаются тяп-ляп.
- Не надо загонять нас в угол, - сказала Лизл. - Понимаете, нам же годится не
любой писатель. Но вы писали о святых с такой убедительностью, серьезность вашего
тона придает чудесам достоверность твердо установленных фактов, а ваша блистательно
безыскусная прямота способна обезоружить любого скептика, - вы тот человек, который
нам нужен. Мы можем заплатить вам, и мы заплатим, хотя, конечно же, мы не можем
согласиться на абсурдно высокую цену. Но мне кажется, что такой старый друг магии
просто не сможет сказать нам "нет".
Ее безобразное лицо расцвело настолько обаятельной улыбкой, что я действительно
не смог сказать "нет". Все это сильно смахивало на приключение, а в пятьдесят лет
приключения подворачиваются не так уж и часто.
А нужны они, эти приключения? В пятьдесят-то лет? Вот таким интересным
вопросом задавался я месяцем позже. Меня тошнило от Магнуса Айзенгрима и его
труппы. Я злобно ненавидел Лизелотту Вицлипуцли* [Вицлипуцли - один из главных
ацтекских богов; в современной литературе его называют Уицилопочтли. У Г. Гейне есть
стихотворение "Вицлипуцли".] - такое вот идиотское имечко сообразила себе его
страхолюдная бизнес-партнерша. Но их яростная энергия, их целеустремленность,
загадочная красота их работы держали меня крепкой хваткой, а собственное внутреннее
одиночество лишало меня сил эту хватку разбить.
В первые дни мне было приятно и даже лестно сидеть с Лизл в пустом театральном
зале, глядя, как Айзенгрим репетирует. Он неустанно, не пропуская ни дня, оттачивал
свои номера, выделяя одни моменты, приглушая другие. Альфой и омегой сценической
иллюзии являются приемы, позволяющие отвлечь внимание зрителей; Айзенгрим
непрерывно совершенствовал эту тончайшую технику, доводя ее до высшего
совершенства.
Все эти трюки, казавшиеся мне в детстве такими блистательными и такими
неосуществимыми, не представляли для Айзенгрима ни малейшего труда. "Возьмите
шесть монет по полкроны и спрячьте их в ладони". Он мог сделать это хоть левой, хоть
правой рукой. Я чуть не прослезился, познакомившись поближе с его сценическим
фраком, столько там было карманов и карманчиков, такие там были pochettes и profondes;
снаряженный для "Сна Мидаса" фрак весил двенадцать фунтов и все равно сидел на
Айзенгриме как влитой, нигде не вздувался и не топорщился.
Мое мнение о программе испросили, выслушали и использовали. В частности,
именно по моему совету Айзенгрим радикально перестроил второе отделение. Я
предложил убрать все номера с освобождением как чужеродные; в них проявлялись
только физические возможности артиста, а не его владение магией. Да и вообще, какая
это романтика, если тебя засовывают головою вниз в молочную флягу. Это дало Лизл
возможность снова заговорить о включении в программу "Медной головы Роджера
Бэкона", и я полностью ее поддержал, "Голова" как нельзя лучше соответствовала духу
создаваемого ими шоу. Однако Айзенгрим Великий считал, что раз уж он не слыхал о
Роджере Бэконе, то и никто о нем не слыхал - кроме, разве что, двоих-троих повернутых
(обычное заблуждение людей, о чем-нибудь не слыхавших).
- Можете не сомневаться, - сказал я, - это ваш номер. Вначале вы расскажете
зрителям о великом монахе-волшебнике Роджере Бэконе и его замечательном создании
- Медной голове, которая знала и прошлое, и будущее, текст я вам набросаю. И тут все
равно, слышали эти люди о Бэконе или нет, многие из них не слышали и о докторе
Фаусте, но ваш номер им нравится.
- Какой же образованный человек не слышал о Фаусте? - вопросил Айзенгрим с
некоторым, я бы сказал, высокомерием. - О нем есть очень знаменитая опера.
Он даже и не догадывался, что о Фаусте есть еще и трагедия, одна из величайших в
мировой литературе.
Он не получил практически никакого образования, хотя и говорил на нескольких
языках, и только Лизл научила его - по возможности тактично - не лезть в разговоры о
том, чего он не понимает; впрочем, она научила Айзенгрима и многим другим вещам. Как
ни странно, именно это невежество и придавало его личности особую, неповторимую
яркость - вернее, даже не невежество, а отсутствие стандартного набора поверхностных
знаний, которые позволили бы ему занять свое заурядное место в среде заурядных людей.
Учитель с двадцатилетним стажем, я не питаю ни малейшей любви к скакателям по
верхам. То, что он знал, он знал твердо, не хуже чем кто бы то ни было; это придавало ему
уверенность, переходившую порой в наивное, почти невероятное самолюбование.
По сути дела "Медная голова" представляла собой не более чем новую постановку
старого доброго номера с чтением мыслей. Силами Айзенгримовой магии голова
поднималась над сценой и так и висела в воздухе, безо всяких вроде бы подвесок и
подпорок; тем временем девушки ходили по залу, собирая у зрителей заклеенные
конверты с неизвестным содержимым. Поднос выносили на сцену, Айзенгрим просил
Голову описать, что лежит в конвертах, и указать, с какого места какого ряда взят каждый
из них; после того как Голова называла очередной предмет, Айзенгрим брал
соответствующий конверт с подноса и демонстрировал предмет залу. Затем Голова
рассказывала троим случайно вроде бы выбранным зрителям о состоянии их личных дел.
Это был впечатляющий номер, и
...Закладка в соц.сетях
