Жанр: Фантастика
Пятый персонаж (дептфордская трилогия 1)
...мне кажется, что написанный мною сценарий -
грамотный, простой и полностью свободный от высокопарной болтовни, столь милой
сердцу большинства фокусников, - существенно помогал создать напряженную
атмосферу таинственности.
Отгадывать предметы было трудно, потому что здесь многое зависело от девушек,
работавших в зале, им приходилось шевелить мозгами, то есть не самым сильным своим
местом. Случайные откровения были делом простым, но опасным, ведь всю необходимую
информацию поставлял наш менеджер; редкостного таланта карманник, он обладал такой
честной, открытой внешностью, что никогда не навлекал на себя подозрений. Перед
началом представления он сновал в фойе театра, раскланивался со знакомыми и
протискивался сквозь самые густые скопления людей, делая вид, что спешит куда-то по
некоему важному делу. Он любезно предлагал наиболее знатным посетителям отнести их
пальто к себе в контору, избавляя их от необходимости стоять в очереди в раздевалку; в
карманах этих пальто мы не раз находили неоценимые письма. Но что касалось людей
обычных, ему приходилось попросту "шмонать по карманам", то есть подвергать себя
прямой опасности; он делал это с ностальгическим удовольствием, вспоминая о добрых
старых днях, о Лондоне, где орудовал этот милейший человек до того, как мелкие
разногласия с полицией вынудили его перебраться в Рио.
При первой обкатке номера Голова порадовала очаровательную сеньору из шестого
ряда такими откровениями, что на следующий же день весьма известный адвокат дрался
на дуэли с неким донжуанствующим дантистом. О лучшей рекламе нельзя было и
мечтать; мы с трудом отбивались от просителей, готовых на любые расходы, лишь бы
побеседовать с Медной головой Роджера Бэкона в приватной обстановке. Люди,
стремящиеся все доводить до совершенства, известны своей склонностью беспокоиться по
любому поводу и даже вовсе без оного; вот и теперь Айзенгрим начал опасаться, что
подобные разоблачения отпугнут зрителей, зато Лизл ликовала: они будут давиться в
очереди, чтобы послушать, что скажут про других. Так оно и вышло.
Обязанность говорить за Голову возлагалась на Лизл, только она была способна
быстро выудить суть из письма или визитной книжки, составить пикантное "откровение",
не переходя при том за грань прямой диффамации. Женщина потрясающего ума и
интуиции, она формулировала эти тексты с такой туманной многозначительностью, что
дала бы сто очков вперед Дельфийскому оракулу.
Медная голова пользовалась таким бешеным успехом, что возникала мысль
поставить ее в конец, "на закуску", но я резко встал против. Основой представления была
романтика, а по этой части ничто не могло переплюнуть "Доктора Фауста". Зато Голова
превосходила все прочие номера по таинственности.
Не могу не похвастаться, что это я подал Айзенгриму идею номера, который сделал
его самым знаменитым иллюзионистом нашего времени. В каждом захудалом варьете
можно увидеть, как фокусник распиливает свою ассистентку пополам, я же предложил
распиливать добровольцев из публики.
Гипнотические способности Айзенгрима позволили ему справиться даже и с такой
задачей. В окончательном варианте номер выглядел следующим образом: сперва он
проделывает самый заурядный трюк, кладет одну из наших девиц в деревянный ящик,
распиливает ящик циркулярной пилой и раздвигает его половинки на три фута, в одной из
них остается улыбающаяся голова, в другой - весело дрыгающие ноги. Затем Айзенгрим
предлагает проделать то же самое над желающим из публики. Доброволец подвергается
"легкому гипнозу", чтобы он "не крутился в ящике и не причинил себе увечий", после
чего Айзенгрим кладет его в новый ящик и распиливает большой, устрашающего вида
пилой. Разделенный пополам доброволец сохраняет способность шевелить ногами
(отнесенными, как и в прежнем номере, на три фута в сторону) и разговаривать, он
отвечает на вопросы и рассказывает про восхитительное ощущение воздушной легкости
где-то в районе поясницы. Собранный в единое целое, доброволец покидает сцену
несколько ошеломленный, но весьма довольный собственной смелостью и
аплодисментами зала.
Кульминацией этого номера является момент, когда две ассистентки приносят
большое зеркало и доброволец видит две половинки себя самого, разделенные
трехфутовым просветом. Освоив распиливание добровольцев, мы смогли выкинуть из шоу
довольно заурядный гипнотический материал, присутствовавший в нем ранее.
Работа над программой Айзенгрима доставляла мне огромное удовольствие - и
губительно действовала на мой характер. Я словно наново переживал детство, мое
воображение никогда не знало такой упоительной свободы, но вместе со свободой и
способностью удивляться ко мне возвращались лживость, беспринципность и
всепоглощающий эгоизм ребенка. Я поражался самому себе, как увлеченно я бахвалюсь,
как беззастенчиво вру. Я краснел, но не мог с собою совладать. Мне кажется, что я так
никогда и не смог полностью войти в роль Учителя, чьи основные качества - это
авторитет, ученость и безукоризненная честность, однако я был историком и агиографом,
холостяком с незапятнанной репутацией, кавалером Креста Виктории, автором
нескольких серьезных, получивших признание книг, человеком вполне определенных
жизненных устремлений. И вот я ни с того ни с сего оказался в Мехико, связался с
бродячими фокусниками, да и не просто связался, а ушел в их дела с головой. В день,
когда я поймал себя на том, что шлепнул одну из наших девочек по заднице и лихо
подмигнул в ответ на ее ритуальные протесты, я окончательно понял, что с Данстаном
Рамзи творится что-то неладное.
Причем два неладных обстоятельства лежали на поверхности: моя болтливость
достигла опасных пределов и я влюбился в Прекрасную Фаустину.
Даже и не знаю, что ужасало меня больше. Чуть не с самого раннего детства я умел
держать язык за зубами; я никогда не пересказывал слухов и сплетен, хотя слушать их не
отказывался. Чужие тайны я хранил надежно как могила, чем отчасти и объясняется моя
близость с Боем Стонтоном: он мог говорить со мной совершенно свободно, зная, что я
никому не передам доверенных мне секретов. Я любил знать, а не трепать языком о том,
что знаю. И вот пожалуйста, я трещу как сорока, рассказываю такие вещи, о которых
прежде и не заикался, да вдобавок кому? Лизл, которая отнюдь не казалась мне
человеком, трепетно относящимся к чужим откровенностям.
Мы разговаривали вечерами в крошечной, приютившейся под сценой мастерской,
где она работала над реквизитом и механикой фокусов. Я быстро разобрался, почему Лизл
занимает в труппе такое особое положение. Во-первых, она была спонсором, и все это
шоу держалось либо на ее деньгах, либо на деньгах, взятых в долг под ее поручительство.
Она была швейцаркой; в труппе ходил слушок, что ее семье принадлежит одна из
крупнейших часовых фирм. Во-вторых, Лизл была блестящим механиком, ее огромные
руки творили чудеса с хитроумными пружинами и защелками, винтами, шестеренками и
рычагами, пусть даже самыми крошечными. Нельзя не сказать и о ее художественных
способностях; Медная голова, сделанная ею из какого-то легкого пластика, производила
сильное впечатление, в реквизите шоу не было ничего аляповато-вульгарного, все несло
печать ее безупречного вкуса. К тому же, не в пример многим превосходным
ремесленникам, она видела не только вещь, над которой работала, но и все аспекты
будущего ее использования.
Иногда она принималась объяснять мне, насколько прекрасна механика.
- Есть с десяток основных принципов, - говорила Лизл. - Я не хочу сказать, что с
их помощью можно сделать все, что угодно, но создать иллюзию можно, и почти любую,
если ты знаешь, чего хочешь. Некоторые иллюзионисты пытаются применять так
называемую современную технику - радар, всякие там лучи и уж не знаю, что еще. Но
теперь эти штуки понятны любому мальчишке, а вот как работают обычные часы, этого
люди фактически не понимают, они все время видят их, носят их на руке - и никогда о
них не задумываются.
Она настойчиво расспрашивала меня о будущей автобиографии Айзенгрима. Я
всегда избегал говорить о том, над чем работаю, - из суеверного опасения, что такие
разговоры нанесут не рожденной еще книге вред, заберут часть энергии, идущей на ее
написание, но Лизл не терпелось узнать, в каком состоянии находится работа, как я
строю сюжет, силой какого безудержного вранья леплю я из Пола Демпстера
нордического чародея.
Мы договорились в общих чертах, что он - сын снежных просторов, вскормленный
гномовидными лопарями после смерти его родителей, полярных исследователей,
возможно - русских, возможно - аристократов. Нет, лучше не русские, лучше шведы
или датчане, долго прожившие в Финляндии, русское происхождение может вызвать
трудности при пересечении границ, да к тому же у Пола канадский паспорт. А может,
угробить его родителей в канадских просторах? Как бы там ни было, он - сын степей,
принявший волчье имя* [Айзенгрим (варианты: Изенгрин, Изегрим) - имя волка в
средневековом "Романе о лисе" (конец XII в.) и множества последующих текстов, как
литературных, так и фольклорных; буквальный смысл этого слова - "железный шлем".] в
знак благодарности этим свирепым хищникам, чей полуночный вой заменял ему
колыбельные песни, а также чтобы сохранить в тайне древнюю, знатную фамилию своего
отца. Я работал над жизнеописаниями нескольких северных святых, а потому имел
приличный запас подобного весьма колоритного материала.
Мало удивительного, что, объевшись всеми этими выдумками, Лизл захотела узнать
истинные факты. При всей своей уродливости она умела вызывать на откровенность, я
как-то забыл, что совершенно ей не доверяю, и начал безумолчно тарахтеть о Дептфорде,
о Демпстерах и о преждевременном рождении Пола (правда, тут я кое-что скрыл); не в
силах унять недержание речи, я рассказал ей печальную историю с карьером, и что было
потом, и как Пол убежал из дому; к своему полному ужасу, я рассказал про Вилли, про
Серджонера и даже про маленькую Мадонну. После этой заключительной откровенности
я не спал целую ночь, утром поймал Лизл один на один и попросил ее ничего никому не
рассказывать.
- Нет, Рамзи, - сказала она, - ничего подобного я вам не обещаю. В вашем
возрасте пора бы оставить веру в секреты. Их, собственно, и не существует, все любят
рассказывать, и все рассказывают. Да, конечно же, есть люди наподобие священников,
адвокатов и врачей, которые вроде бы не должны рассказывать того, что знают, однако
они рассказывают - как правило. А если не рассказывают, то потихоньку свихиваются,
любовь к секретам обходится им очень дорого. Вот и вы заплатили такую цену, на вас
взглянешь, и сразу видно, что этот человек нашпигован секретами, - мрачный,
замкнутый, холодный и безжалостный, потому что вы безжалостны к самому себе. А то,
что вы все это мне рассказали, пошло вам на пользу, вы уже почти похожи на человека. А
что дергаетесь, так это понятно, ведь вам непривычно жить без всех этих секретов, но
ничего, скоро оправитесь.
Вечером я повторил свою просьбу, и опять безрезультатно; впрочем, я и не поверил
бы никаким ее обещаниям. Непоправимость случившегося доводила меня до исступления:
я был одержим идеалом секретности, я поклонялся ему пятьдесят лет, а теперь вдруг
предал, и без всяких к тому причин.
- Если уж вы, прирожденный хранитель тайн, не смогли удержать в себе то, что вы
знаете про Айзенгрима, что же можете вы ждать от человека, вами презираемого? -
улыбнулась Лизл. - И не надо спорить, вы действительно меня презираете. Вы
презираете практически всех, кроме матери Пола. Мало удивительного, что она кажется
вам святой, ведь вы взвалили на нее непомерную гору чувств - вместо того чтобы
распределить их между полусотней людей. И не глядите на меня так трагически. Вы
должны сказать мне спасибо. Вы должны радоваться, что хотя бы в пятьдесят лет что-то
про себя узнали. Эта жуткая деревня вкупе с вашей гнусной шотландской семейкой
сделали из вас морального урода. Ну что ж, лучше поздно, чем никогда; вам
предоставляется прекрасная возможность немного пожить почти нормальным человеком.
И не пытайтесь разжалобить меня своей кислой физиономией. Вы милейший человек, но
при том круглый дурак. Лучше расскажите, каким таким макаром вы собираетесь
вытащить малютку Айзенгрима из этой жуткой Канады в страну, где возможны великие
духовные предприятия?
Но пусть даже ломка характера, превратившая меня в разнузданного болтуна, была
трудно переносима, мои страдания по Прекрасной Фаустине были во сто крат
болезненней.
Это была болезнь, и я знал, что это болезнь. Я отчетливо видел все те
обстоятельства, которые делали ее абсолютно неподходящим для моей любви объектом.
Она была на тридцать с лишним лет младше меня, и у нее в голове не было ничего, даже
отдаленно напоминающего мозги. Чудовищно тщеславная, она злобно ненавидела всех
остальных девочек из шоу, считая, что внимание окружающих должно безраздельно
принадлежать ей одной, и мгновенно надувала губы, если ею недостаточно восхищались.
Фаустина бунтовала против правила, запрещавшего принимать приглашения от мужчин,
видевших ее на сцене, но получала почти садистское наслаждение от зрелища мужчин,
осаждающих служебный вход театра, чтобы забросать ее цветами и разнообразными
подарками, когда они с Айзенгримом садились в наемный лимузин. Молоденький, с
безумными глазами студент сунул ей в руку свое стихотворение, и она тут же вернула его
назад, подумав, наверно, что это какой-нибудь счет. Мое сердце разрывалось от жалости к
несчастному недотепе. Она была безмозглым животным.
И все равно я ее любил. Я бродил вокруг театра, чтобы посмотреть, как она
приходит и уходит. Я толкался за кулисами, наблюдая, как две шустрые костюмерши
молниеносно преображают Фаустину из Гретхен в Венеру и наоборот - ради
кратчайшего мгновения, когда она оставалась почти обнаженной. Для нее это не было
тайной, иногда она заговорщически мне подмигивала, иногда изображала на лице
возмущение. Как и большая часть труппы, Фаустина не очень понимала, кто я такой и
зачем, но восхищение - чье угодно - было необходимо ей как воздух, к тому же она
знала, что к моему мнению прислушиваются в высоких кругах.
Я не спал ночами, пытаясь вызвать перед глазами ее лицо, и страдал, что не могу
этого сделать, ненавидел себя за то, что святотатственно затерял в закоулках памяти
любимый образ. Я изводил себя безответными вопросами: если я брошу к ее ногам всю
свою жизнь, стану ее рабом - хватит ли этого, чтобы она снизошла до меня? И тут же -
ибо здравый смысл никогда не оставлял меня полностью - я представлял себе, с каким
любопытством будут пялиться на Прекрасную Фаустину наши школьники или, и того
чище, как будет выглядеть она в компании других учительских жен, на их каком-нибудь
одуряющем чаепитии, - представлял и трясся от смеха. Ведь я настолько сросся с
Канадой, привык к своему образу жизни, что все мои страстные мечтания ограничивались
зауряднейшей перспективой: жениться на Фаустине и вернуться к прежней работе.
Моя работа! Да могла ли Фаустина понять, что такое образование и почему
находятся люди, готовые посвятить ему свою жизнь? Размышляя над проблемой, как
объяснить ей все это, я и сам перестал понимать, почему педагогика такое уж прекрасное
призвание. А если я этого не понимаю, так Фаустина тем более. Я сложу к ее ногам все
свои достижения, а она их просто не увидит. К счастью, кто-то (не иначе как Лизл)
упомянул в ее присутствии, что я знаю всех святых и кто из них чем прославился; это
было ей вполне понятно. И вот однажды произошло чудо.
- Добрый вечер, святой Рамзи, - сказала мне Фаустина (мы столкнулись в
коридоре; за несколько минут до того я снова наблюдал, как она переодевается в
"Видении доктора Фауста").
- Святой Данстан, - поправил я.
- Я не знаю святого Данстана. Уж не тот ли это старый гадкий святой, который все
время подглядывает? Фу, святой Данстан, как вам не стыдно? - Она бесстыдно качнула
бедрами и пулей бросилась в свою с Айзенгримом уборную.
Неожиданный восторг мешался во мне с безнадежным отчаянием. Она заговорила со
мной! Сама! Она знает, что я на нее смотрю и догадывается, что я люблю ее и томлюсь по
ней. Это до крайности непристойное, дразнящее движение не оставляет места для
сомнений... да, но почему святой Рамзи? А "старый гадкий святой"? Она считает меня
старым? Что ж, я такой и есть. Для перуанской девушки с изрядной примесью индейской
крови пятьдесят лет - глубокая старость. Но ведь она заговорила со мной и
недвусмысленно дала понять, что знает про мою страсть, так что...
С одной стороны - с другой стороны, с одной стороны - с другой стороны, так я и
проворочался всю ночь без сна, приписывая Фаустине абсолютно недоступные ей изыски
мысли; это было бессмысленно, но я не мог с собой совладать.
Считалось, что она любовница Айзенгрима, но они постоянно собачились по той
причине, что он был крайне аккуратен, она же постоянно устраивала в их общей
гримерной жуткий кавардак. Кроме того, я видел, что он страстно влюблен в себя самого;
заботы о своем имидже и о психологической стороне иллюзий (с которой он возился
ничуть не меньше, чем Лизл - с механической) не оставляли в его голове места ни для
чего другого. Я достаточно насмотрелся на самовлюбленность в знакомых мне людях, а
потому знаю, что она почти не оставляет места для любви к кому-либо другому, иногда -
сжигает ее полностью. Не так ли случилось у Боя с Леолой? И все же Айзенгрим и
Прекрасная Фаустина жили в одном гостиничном номере, я знал это потому, что переехал
из своей прежней гостиницы в еще более испанистое заведение, где обосновались
главные члены труппы. В одном номере, но что там происходит на самом деле?
Это выяснилось на другой день после того, как она назвала меня святым Рамзи.
Часов в пять дня я был в театре и случайно забрел в коридор, где располагалась гримерная
наших звезд. Дверь оказалась открыта, и я увидел голую Фаустину (она постоянно из чегонибудь
во что-нибудь переодевалась) в страстных объятиях нашей самодержицы; я не
видел, чем занята правая рука Лизл, однако блаженное мурлыканье Фаустины и движения
ее бедер делали смысл происходящего совершенно понятным даже для меня,
непривычного к таким сценам.
Я не испытывал подобного упадка духа и в худшие моменты войны. И не было рядом
со мною маленькой Мадонны, никто не поддерживал во мне стойкость, никто не
погружал меня в спасительное забвение.
5
- Как-то вы сегодня бледноваты, дорогой Рамзи, - сказала Лизл.
Где-то около часа ночи в дверь постучали. "Войдите", - сказал я и увидел ее в
халате поверх пижамы и с широкой улыбкой на уродливом лице.
- Что вам угодно?
- Поговорить. Мне нравится говорить с вами, а вам это просто необходимо. Да и
все равно ни вы не спите, ни я не сплю.
Она вошла и бесцеремонно уселась на кровать, проигнорировав жутко неудобный,
единственный в крошечной комнате стул.
- Садитесь и вы сюда, рядом. Будь я английской леди или вашей матерью, я могла
бы начать со стандартного: "Так в чем, собственно, дело?" - но вопрос был бы чисто
риторическим. Дело в том, что сегодня вы видели меня с Фаустиной. Да-да, видели, я
заметила вас в зеркале. Ну и?..
Я смолчал.
- Вы совсем как маленький мальчик. Впрочем, я как-то забыла, что только глупые
мужчины считают такое сравнение комплиментом. Скажем так: вы совсем как
пятидесятилетний мужчина, всю жизнь державший свои чувства в закупоренном
состоянии, теперь же они разорвали бутылку и разбросали во все стороны смесь битого
стекла с кислотой. Я извиняюсь, что назвал вас маленьким мальчиком, но в пятьдесят лет
уже умеют справляться с подобными ситуациями, а вы этому так и не научились, вас она
отбросила в детство. Ну что ж, мне жаль вас. Не то чтобы очень, но жаль.
- Не надо мне покровительствовать.
- Знаете, я никогда не понимала этого слова.
- Тогда не относитесь ко мне свысока. А то она все понимает, я ничего не
понимаю. Не стройте из себя этакую многомудрую европейку, цыганскую гадалку,
одаренную волшебной интуицией, имеющую законное право смотреть, поплевывая, на
несчастного олуха, который все еще мыслит в терминах чести и порядочности и не
злоупотребляет доверием людей, слабо понимающих, что они делают.
- Это вы про Фаустину? Рамзи, Фаустина - чудеснейшее создание, только вы-то ее
совершенно не понимаете. Она ж вам не какая-нибудь североамериканская девица,
наполовину бакалавр искусств, наполовину бакалавр экономики, наполовину
добропорядочная рохля, три половины, но не будем придираться. Она вся от земли, ее
тело - и храм, и мастерская, для нее веления тела авторитетнее всех законов и пророков.
Вы не способны понять такую личность, а ведь их в мире гораздо больше, чем женщин,
связанных по рукам и ногам честью и порядочностью и прочими в этом роде мужскими
штучками, вызывающими у вас такой священный трепет. Творец вложил в Фаустину все
свое вдохновение. У нее полностью отсутствует так называемый ум, в ее судьбе он просто
ни к чему. И не полыхайте на меня взглядом за то, что я говорю о ее судьбе. Ее судьба -
сверкать несколько лет, а не пережить какого-нибудь тусклого супруга, чтобы прозябать
затем до восьмидесяти лет, ходить на лекции, а зимой окунаться в карибскую романтику
при посредстве туристических агентств.
- Вы говорите так, словно вы Бог.
- Ах, извините, я совсем забыла, что это ваша привилегия, привилегия старого
тюфяка, который только и знает, что строить из себя циника да наблюдать за жизнью со
скамейки запасных, критикуя игру тех, кто на поле. Вы воспринимали жизнь как зритель,
а только оказались в гуще игры, так сразу и заскулили, что толкаются и на ноги
наступают.
- Знаете, Лизл, я устал и не хочу с вами пререкаться. Но позвольте мне сказать вам
одну вещь, а потом можете смеяться в свое удовольствие и передавать мои слова каждому
встречному, ведь именно так, по вашему мнению, следует поступать, когда кто-нибудь
тебе доверится. Я любил Фаустину.
- А теперь не любите - из-за сцены, свидетелем которой вы стали сегодня. О
рыцарь! О святой! Вы любили ее, но ни разу не сделали ей подарка, не сказали ей
комплимента, не пригласили ее пообедать, не попытались дать ей то, что она считает
любовью, - сладкое физиологическое содрогание, разделенное с интересным партнером.
- Лизл, мне пятьдесят лет, у меня деревянная нога и только часть руки. И вы
думаете, это могло заинтересовать Фаустину?
- Да, Фаустине годится все. Вы не знаете ее, хуже того - вы не знаете себя. Вы
совсем не так уж и плохи.
- Благодарю вас.
- О, какое достоинство! Да разве так нужно реагировать, когда дама делает вам
комплимент? Ему говорят, что он совсем не так уж и плох, а он вскидывается, как старая
дева, и строит кислую физиономию. Ладно, попробуем чего покрепче. Вы очень
интересный мужчина. Как вам это?
- Вы уже вроде бы все сказали, а мне давно пора ложиться.
- Да, я вижу, что вы уже отцепили свою деревяшку и поставили в угол. Вообще-то
мне тоже хотелось бы лечь. Может быть, ляжем вместе?
У меня отпала челюсть. Судя по всему, она говорила вполне серьезно.
- Да не смотрите вы так, словно это что-то совершенно невозможное. Вам
пятьдесят, и вы с большим приветом, я - самая гротескная женщина, какую можно себе
представить. Вам не кажется, что это будет довольно пикантно?
Я встал и поскакал на одной ноге к двери; за долгие годы практики я стал вполне
приличным скакуном. Однако Лизл тут же поймала меня за хвост пижамной куртки.
- О, вы хотите, чтобы это было как у Афродиты с Адонисом! Я должна силой
заключить вас в объятия и выдавить из вас вашу юношескую застенчивость. Ладно.
Ловкая и сильная - много сильнее, чем можно было подумать, - Лизл и знать не
хотела всех этих глупостей насчет честной борьбы; она безжалостно подтащила меня к
кровати и обхватила руками. Ее тело оказалось на редкость гибким и мускулистым, ее
огромное, с ужасным подбородком лицо смеялось в каких-то дюймах от моего, обезьяний
рот изготовился для поцелуя. Я не дрался уже очень давно, со времени войны, но теперь я
был вынужден драться за... а за что, собственно? В былые времена в своем галантном
общении с Агнес Дей, Глорией Мунди и Либби Доу я сам брал на себя роль агрессора -
насколько можно говорить об агрессии применительно к этим вяловатым романчикам. И
я никак не собирался отдавать себя этой швейцарской страхолюдине на пожрание. Я
глубоко вздохнул, ухватил ее одной рукой за пижаму, другой за волосы и отшвырнул
прочь.
Грохот был чудовищный, едва штукатурка не посыпалась, однако Лизл вскочила, как
мячик, схватила стоявший в углу протез и так врезала по единственной моей щиколотке,
что я взвыл и выругался. Она замахнулась снова, однако я принял удар вовремя
подставленной подушкой и вырвал у нее проклятый протез (ну кто бы подумал, что это
такое страшное оружие, сплошь шарниры и заклепки).
К этому времени снизу уже кто-то долбил в потолок и ругался по-испански, но я и
не думал успокаиваться. Я поскакал на Лизл, столь злобно размахивая протезом, что она
испугалась и отступила, допустив тем самым большую ошибку: я зажал ее в угол. Далее я
отбросил излишне опасный протез и ударил Лизл кулаком с такой яростью, что стыдно
вспомнить; впрочем, она активно отбивалась и кулаки у нее были побольше моих, так что
эту драку можно считать достаточно честной. Мой шотландский темперамент
развернулся вовсю (я и не подозревал, что могу дойти до такого бешенства), и вскоре
Лизл дрогнула; из ее глаз катились слезы, разбитая губа обильно сочилась кровью.
Прижимаясь безногим боком к стене, я врезал незваной гостье еще раз и начал теснить ее
к двери. Лизл уже нащупала за спиной дверную ручку, но тут я оперся левой рукой о
спинку кровати, схватил ее за нос и крутанул, крутанул с такой силой, что что-то там
даже хрустнуло. Лизл отчаянно взвизгнула, распахнула дверь и опрометью вылетела в
коридор.
Я рухнул на кровать. Я устал, я задыхался, но при этом чувствовал себя великолепно.
За все эти три недели я ни разу не чувствовал себя лучше. Я думал о Фаустине. Хорошая
она
...Закладка в соц.сетях
