Жанр: Фантастика
Мантикора (дептфордская трилогия 2)
... Я так никогда и не понимал до конца, что за отношения связывали отца с принцем
Уэльским, потому что в моих детских грезах образ принца занимал совершенно особое
место, и отделить истину от фантазии не представлялось возможным. Но дети слышат
гораздо больше, чем о том подозревают взрослые, и многое понимают, хоть и не всё. А
потому осенью 1936 года я начал осознавать, что принцу угрожают какие-то злые люди, в
общем и целом напоминающие Маккензи Кинга. Ситуация была связана с дамой, которую
любил принц, а эти плохие люди - премьер-министр и архиепископ - хотели помешать
влюбленным.* [Принц Уэльский, унаследовавший трон Англии в 1936 г. в качестве
короля Эдуарда VIII, вынужден был почти сразу же отречься от престола, поскольку
предполагал жениться на американке Уоллис Уорфилд, разведенной, что не отвечало
традициям королевского дома.] Отец много говорил - не мне, просто я оказывался в
пределах слышимости - о том, что должен сделать порядочный человек, чтобы показать,
кто хозяин в доме, и какие принципы должны возобладать. Перед матерью он выступал на
эту тему с пылкостью, которой я не понимал, но которая, кажется, ее угнетала. Он словно
ни о чем другом и думать не мог. А когда отречение состоялось, отец приказал
приспустить флаг на здании "Альфы" и чувствовал себя абсолютно несчастным. Конечно,
и мы все были несчастны вместе с ним, потому что мне и Каролине казалось, что в нашем
доме и в мире стряслась ужасная беда и ничего уже нельзя исправить.
Рождество в том году принесло один из крутых поворотов, оказавших влияние на
мою жизнь. Между отцом и матерью произошла жуткая ссора, и он ушел из дома - как
оказалось, на несколько дней. Данстан Рамзи, друг семьи, которого я так часто упоминаю,
оставался с нами и проявлял всю доброту, на какую был способен, - правда, обращаться
с детьми он толком не умел, и к тому же, если наш отец сердился и страдал, никакой
другой мужчина нам был не нужен, - и Рамзи, казалось, был очень добр и привязан к
нашей матери. В тот день у Нетти был выходной, но Рамзи послал нас наверх, в наши
комнаты, сказав, что заглянет к нам позднее. Мы ушли, но были в курсе всего, что
происходило внизу. Рамзи долго говорил с нашей рыдающей матерью - мы слышали его
низкий голос и ее всхлипывания. Наконец она ушла в свою спальню, и после довольно
сумбурного спора мы с Карол решили, что должны ее увидеть. Мы не знали, что будем
делать, когда окажемся рядом с нею, но нам отчаянно хотелось быть рядом с кем-то, кто
любит и сможет утешить нас, а в этом мы всегда рассчитывали на нее. Но если она
плачет? Ужасно, и мы не чувствовали уверенности в том, что сможем это вынести. С
другой стороны, оставаться вдали от нее мы тоже больше не могли. Мы были одиноки и
испуганы. Поэтому мы тихонько вылезли в коридор, а когда крались на цыпочках к ее
двери, та отворилась и из комнаты вышел Рамзи с таким лицом, какого прежде мы у него
никогда не видели, потому что он ухмылялся и в то же время явно был очень сердит.
Вообще внешность у него была такая, что дети могли и испугаться: кустистые брови,
крупный нос, длинное лицо с мощной челюстью, и хотя с нами он был неизменно
приветлив, мы всегда чуточку его побаивались.
Но хуже всего был услышанный нами голос матери - плачущий, неузнаваемый от
горя: "Ты меня не любишь!" Такого тона мы никогда прежде от нее не слышали, и это нас
очень обеспокоило. Рамзи нас не заметил, мы были довольно далеко, а когда его шаги
глухо застучали по лестнице - у него была деревянная нога, наследство Первой мировой,
- мы поспешно ретировались в детскую, чувствуя себя глубоко несчастными.
Что произошло? Каролине было всего шесть, и она понимала только то, что Рамзи
противный: он не любит мамочку, она из-за него плачет. Но мне было восемь - вполне
сознательный возраст, - и меня одолевали самые разнообразные чувства, в которых я не
мог разобраться. Почему Рамзи должен любить мою маму? Ведь ее любит папа. Что делал
Рамзи в ее комнате? Я видел разные фильмы и знал, что мужчины не заходят в спальни
только для того, чтобы поговорить. Там происходило что-то особое, хотя я очень смутно
представлял, что именно. А как была несчастна мать, когда отец, ничего не объясняя,
ушел из дома! Плохие вещи творились в этом мире; дурные люди становились между
теми, кто любит друг друга. Что затевает Рамзи, зачем ему ссорить моих родителей? Как
это может быть связано с неурядицами принца? Я размышлял обо всем этом до головной
боли и был груб с Каролиной, которая, естественно, не могла такого потерпеть и устроила
скандал.
Наконец вернулась Нетти. Она проводила Рождество со своим братом Мейтландом и
семьей его невесты, а потому пришла, нагруженная подарками. Но когда она захотела
показать нам свои приобретения, мы воспротивились. Она ведь не знает, что мама все еще
плачет, а теперь легла в постель, и что мистер Рамзи заходил к ней в комнату, и она
крикнула ему вслед эти странные слова таким странным голосом. Нетти очень
помрачнела и отправилась в мамину спальню, а мы с Каролиной - следом за ней. Мамы
в кровати не было. Дверь в ванную была чуточку приоткрыта, и Нетти постучала.
Никакого ответа. Нетти заглянула внутрь. И завопила. Потом сразу же повернулась и
выпроводила нас из комнаты, наказав идти в детскую и не сметь показывать оттуда носа,
пока она не придет.
Наконец она пришла, и хотя и не собиралась уступать нашему требованию увидеть
маму, но, вероятно, поняла, что только так можно пресечь истерику в корне. Поэтому нам
было позволено зайти в мамину спальню, тихонько приблизиться к ее кровати и
поцеловать. Мама, бледная, как никогда, по всей видимости, спала, а руки ее, все в
бинтах, неподвижно лежали поверх одеяла. Она приоткрыла глаза и слабо улыбнулась
нам, однако Нетти запретила все разговоры и быстро увела нас прочь.
Но проходя мимо дверей ванной комнаты, уголком глаза я увидел, какой кошмар там
творится: вся ванна, казалось, была заполнена кровью. Я не закричал, но меня охватил
холодный ужас, и я долго еще не мог рассказать об этом Каролине. До тех самых пор,
когда мама уже была при смерти.
У детей эмоциональные стрессы проявляются иначе, чем у взрослых; они не сидят,
уставившись в одну точку, и не ложатся в кровать. Мы вернулись в детскую, и Каролина
принялась играть с куклой, забинтовывая и разбинтовывая ей запястья носовым платком и
бормоча утешительные слова. Я держал перед собой книгу, но читать не мог. Мы
пытались цепляться за нормальные вещи, мы даже хотели воспользоваться какими-то
преимуществами того, что нас не укладывают спать в обычное время. Поэтому нам было
известно, что Данстан Рамзи вернулся и поднялся наверх - мы слышали стук его
деревянной ноги, - в комнату, которую покинул четыре часа назад, потом пришел врач, и
Нетти без конца бегала туда-сюда. Потом доктор зашел взглянуть на нас и сказал, чтобы
нам дали выпить теплого молока, капнув туда чуточку рома, чтобы мы лучше спали.
Услышав про ром, Нетти пришла в ужас, поэтому мы получили толченый аспирин и в
конце концов уснули.
Так прошло у нас Рождество Отречения.
После этого в доме никогда больше не было по-настоящему спокойно. Мама стала
другой, и мы полагали, что причина кроется в событиях той рождественской ночи.
Кипучая энергия девушки двадцатых годов уже не вернулась к ней, да и внешность
изменилась. Не думаю, что мама подурнела, но прежде казалось, что жизни в ней больше,
чем в ее детях (у взрослых такое всегда поражает), а после той ужасной ночи это ушло, и
Нетти все время говорила нам, чтобы мы не утомляли маму.
Теперь я понимаю, что эта веха в истории нашей семьи означала огромное
укрепление власти Нетти, поскольку лишь она знала, что произошло. Она владела тайной,
а тайна - непременный спутник власти.
Она не применяла эту власть к своей собственной выгоде. Уверен, что весь мир
Нетти и ее амбиции не простирались дальше порога нашего дома. Позднее, изучая
историю, я понял, что в поведении Нетти было много черт, присущих феодализму. Она
была предана семье и ни разу ей не изменила. Но в доме она не считалась наемной
прислугой, которую можно уволить, предупредив об этом за две недели; думаю, и ей
никогда не приходило в голову, что она может уйти на тех же условиях. Она была фигурой
значительной. Она была Нетти. Поэтому она чувствовала себя вправе иметь свое мнение и
поступать по-своему - что, конечно, для обычной прислуги было бы совершенно
немыслимо. Отец как-то сказал мне, что за все годы пребывания Нетти в нашем доме она
ни разу не попросила у него прибавки к жалованью; она полагала, что он платит ей по
справедливости, а если возникнут чрезвычайные обстоятельства, она может обратиться к
нему за помощью в полной уверенности, что у нее есть на это право. Я помню, как много
лет спустя какой-то приятель Каролины недоумевал по поводу отношений дона Жуана и
Лепорелло в опере. Если Лепорелло не нравился образ жизни дона, то почему же он не
ушел от него? "Потому что он был Нетти", - ответила Каролина, и хотя ее приятель,
которому было столько же лет, сколько ей, ничего не понял, мне такой ответ показался
вполне удовлетворительным. "Вот Он убивает меня, но я буду надеяться" - это частично
объясняло отношение Нетти к семье Стонтонов, остальное объяснялось в следующей
строке стиха: "Я желал бы только отстоять пути мои перед лицем Его!"* [Из книги
пророка Иова, 13:15.] Нетти знала о Дептфорде, знала о "тех, у ручья", знала, что
произошло в Рождество Отречения. Но такое знание - не для людей незначительных.
Была ли Нетти из-за этого близкой всем нам? Нет, она была сущим кошмаром. Тому,
кто пустословит о преданных старых слугах, редко известно, что настоящее жалованье им
платят политой кровью монетой души. Жуткое молчание Нетти о вещах, которые не
давали нам покоя, угнетало меня и Каролину и составляло немалую часть того, что
казалось нам ночью, опустившейся на наш дом.
Доктор фон Галлер: И вы никогда не спрашивали Нетти о том, что случилось в ту
рождественскую ночь?
Я: Про себя не помню, но Каролина спросила на следующий день, и Нетти сразила
ее ответом: "Не задавай вопросов и не услышишь обмана". Когда же Каролина
продолжала настаивать: "Но я хочу знать", раздался другой предсказуемый ответ: "Пусть
тогда тебе Хочу и отвечает".
Доктор фон Галлер: А у матери вы никогда не спрашивали?
Я: А как мы могли? Сами понимаете, как это у детей - они знают, что для них есть
запретные зоны, где напряжение чувств достигает опасных величин. Они не в курсе, что
большинство этих зон связаны с сексом, но подозревают о существовании в мире чего-то
такого, что может открыть им страшные вещи и угрожать их представлениям о родителях.
Им и хочется, и страшно узнать эту тайну.
Доктор фон Галлер: Значит, вы тогда ничего не знали о сексе?
Я: Так, кое-что, по мелочи. Скажем, все эти настояния Нетти "помыть там" - был в
этом явный намек на что-то особое. А в кабинете дедушки Стонтона я обнаружил
странное пособие для студентов, называвшееся "Филипсовская популярная модель
человеческого тела": картонная фигура, которая раскрывалась, показывая все
внутренности. У этой фигуры были и довольно скромных размеров гениталии, похожие на
мои собственные. Нашлась в кабинете и еще одна "популярная модель" (женского пола) с
частично содранной кожей, поэтому о грудях можно было только догадываться, но зато в
том месте, где у мужской модели висело украшение, у нее находился гладенький,
лишенный покрова треугольничек. Осторожно подглядывая, когда одевали Каролину, я
выяснил, что Филипс сказал только часть правды, а уже в школе я чуть не утонул в море
всевозможной информации, причудливой и отвратительной. Ответа на мои вопросы она
почти не давала, я и подумать не мог связать ее с матерью. Думаю, что секс волновал
меня меньше, чем большинство других мальчиков. Я хотел, чтобы всё (под этим я имел в
виду собственные познания) оставалось на прежнем уровне. Наверное, интуитивно я
чувствовал, что чем больше буду знать, тем сложнее мне придется в жизни.
Доктор фон Галлер: А в школе вы были счастливы?
Это была хорошая школа, и в целом мне там нравилось. Счастье я с ней никак не
связывал, потому что моя настоящая жизнь проходила дома, в семье. Успевал я неплохо,
спорт давался мне тоже вполне сносно, так что особых неприятностей у меня не было,
хотя и в отличниках я никогда не ходил. До двенадцати лет я учился в приготовительной
школе, но когда мне исполнилось двенадцать, отец решил, что я должен учиться в
интернате и домой приходить только на выходные. Это было в 1940 году, война набирала
силу, ему нужно было надолго уезжать из дома, и он полагал, что мне полезно мужское
влияние, которого не приходилось ждать от Нетти и о котором моя увядающая мать не
имела представления.
Отец во время войны стал очень важной фигурой, потому что одна из задач Канады
состояла в том, чтобы поставлять в Британию продукты в таком количестве, в каком их
только можно произвести. Доставкой их на место занимался военно-морской флот, но
производство качественных продуктов в максимально возможных количествах ставило
труднейшие организационные и управленческие задачи, и вот в этом-то отец и проявил
себя в полной мере. Вскоре ему предложили занять пост министра продовольствия, и
после теплых заверений (данных ненавистным премьер-министром) в том, что у него
будет полная свобода рук, отец решил, что у мистера Кинга великолепные
административные способности, а все личные разногласия в чрезвычайных
обстоятельствах должны отойти на второй план. Поэтому он тогда отсутствовал
месяцами, уезжая в Оттаву и даже за границу, а в доме нашем царила очень женская
атмосфера.
Теперь я понимаю, что, например, вследствие этого Данстан Рамзи стал для меня
значительно более важной фигурой, чем прежде. Он был старшим учителем истории в
моей школе, Колборнской, а поскольку оставался холостяком и вел странный, замкнутый
образ жизни, то входил в число преподавателей, которые жили при школе и были нашими
воспитателями. Собственно, почти всю войну он исполнял обязанности директора,
потому что настоящий директор ушел работать на курсы армейской подготовки. Но Рамзи
продолжал вести довольно много занятий и всегда преподавал историю новичкам, только
что пришедшим из приготовительной школы, так как хотел заложить у них хорошее
базовое представление о том, что такое история. Он возвращался к ним впоследствии, в
выпускном классе, чтобы навести глянец на их знания и подготовить к поступлению в
университет. Поэтому я видел Рамзи почти каждый день.
Как и многие хорошие учителя, он был не без странностей, и мальчишки любили
его, побаивались и посмеивались над ним. У него было прозвище Старая Уховертка,
потому что он имел привычку засунуть мизинец в ухо и покопаться там, словно у него
мозги чесались. Другие учителя называли его Пробка, из-за протеза, и думали, что мы
зовем его так же, но за глаза мы звали его Уховерткой.
У него был пунктик: он полагал, что история и миф представляют собой две
стороны некоего основополагающего начала в судьбе человечества: история - это
совокупность наблюдаемых или зафиксированных фактов, а миф - их главное 4
Это случилось поздней осенью 1942 года, когда мне шел пятнадцатый год. У нее
было воспаление легких, и она уже выздоравливала, но, думаю, у нее почти не осталось
желания жить. Как бы то ни было, но она шла на поправку, и каждый день ей следовало
отдыхать. Доктор строго предупредил, что простужаться ей ни в коем случае нельзя, но
она не любила тяжелых одеял и лежала на своей кровати под легким пледом. Однажды
была натуральная буря, со снегом, а окна ее спальни оказались распахнутыми, хотя им
положено было быть закрытыми. Мы решили, что она сама их открыла. Она простудилась
и через несколько дней умерла.
Рамзи вызвал меня в свой кабинет в школе и там сообщил о ее смерти. Он был
сердечен именно в той мере, в какой требовалось. Не перебарщивал с сочувствием и не
говорил ничего такого, из-за чего я мог бы расплакаться. Но в течение следующих двух
или трех дней он не отпускал меня от себя. Похороны организовывал он, потому что отцу
было не вырваться из Лондона, и он прислал Рамзи телеграмму, в которой просил его обо
всем позаботиться. Похороны были ужасны. Каролина отсутствовала, потому что
директриса школы, где она училась, и Нетти считали, что девочки не должны ходить на
похороны, а поэтому я был с Рамзи. Пришло совсем немного людей, но "те, у ручья"
присутствовали, и я попытался заговорить с ними. Они, конечно, едва знали меня, да и
что тут можно было сказать? И бабушка, и дедушка Стонтоны были уже мертвы, а потому,
думаю, самым близким из присутствующих родственником покойной - люди из
похоронной конторы спросили, кто это лицо, но Рамзи тактично ушел от ответа - был я.
Чувствовал я лишь какое-то безутешное облегчение, поскольку (хотя я так и не облек эту
мысль в слова) знал, что в течение нескольких лет моя мать была несчастна, и, как я
думал, из-за того, что она ощущала: в чем-то она не оправдала надежд отца.
Я вспоминаю, как сказал Рамзи, что матери, возможно, теперь лучше, потому что
она была так несчастна в последнее время. Я таким образом пытался поддержать
взрослый разговор, но Рамзи посмотрел на меня как-то очень странно..
Гораздо важнее для меня, чем собственно смерть матери и похороны (потому что
она, такое впечатление, прощалась с нами уже довольно давно), был субботний семейный
обед на следующий вечер. Каролина всю неделю провела дома под присмотром Нетти, а я
приехал домой из школы на выходные. В воздухе явно витало чувство облегчения, и в
доме была необычная атмосфера, потому что отец находился далеко и мы с Каролиной
ощущали себя свободно как никогда. Не знаю, как бы я распорядился этой свободой.
Может, расхаживал бы чванливо по дому и, наверное, выпил бы стакан пива, чтобы
показать, какой я взрослый. Но Каролина была иного мнения.
Из нас двоих она была отважней. Когда ей было восемь, а мне - десять, она
разрезала пополам одну из отцовских сигар и сказала, что я ни за что не выкурю
половинку, а она - выкурит. Мы устроились на качелях и дымили в такт их
раскачиванию, по очереди. Каролина выиграла. В школе имени епископа Кэрнкросса, где
она училась, у нее была репутация любителя розыгрышей. Однажды она поймала жука,
ярко раскрасила и попросила биологиню его идентифицировать. Биологиня быстро
нашлась:
- Это нонсенсикус нахалиус, или чепухенция членистоногая, - сказала она
Каролине и прослыла среди учениц записным острословом.
Но когда умерла мама, Каролине было двенадцать - она находилась в том странном
возрасте между детством и половозрелостью, когда некоторые девочки знают, можно
подумать, все (хотя, казалось бы, с чего?), а мыслить так же ясно они будут, пожалуй,
лишь после менопаузы. В эту субботу Каролина напустила на себя важный вид и сказала,
чтобы во время трапезы я вел себя как нельзя лучше.
Херес до обеда! Раньше нам этого никогда не позволяли, но Каролина выставила
бутылку в гостиной, застав врасплох Нетти, которая начала протестовать, лишь когда мы
уже взялись за бокалы. Сама Нетти не пила - она была убежденной трезвенницей. Но
Каролина попросила ее отобедать с нами, и Нетти, вероятно, была потрясена, ей и в
голову не пришло, что она могла бы отказаться. Она надела какое-то парадное платье
вместо повседневного одеяния, и Каролина разоделась в лучшее и даже помадой прошлась
по губам. Но все это было лишь тихой прелюдией к дальнейшему.
Накрыто было на троих, и мне явно полагалось занять стул отца, но когда Каролина
подвела Нетти к другому исполненному значения месту - маминому, - я подумал, что
это неспроста. Нетти пыталась протестовать, но Каролина настояла, чтобы Нетти заняла
это почетное место, сама же она уселась справа от меня. Я и не догадывался, что
Каролина таким образом хочет лишить Нетти власти: она обращалась с Нетти как с
высокой гостьей только для того, чтобы исподволь перехватить у нее бразды правления.
Нетти совсем потерялась и вовремя не отреагировала, когда слуга принес вино и налил
мне глоток на пробу. Она едва успела прийти в себя и вовремя перевернула свой бокал
вверх дном. Мы уже пили вино прежде. По большим праздникам отец давал нам вино,
разведенное водой, что, как он говорил, было правильным способом познакомить детей с
одним из величайших удовольствий в жизни. Но в тот день вино было неразведенным, и
одобрительно кивнул слуге не отец, а я, и бокалы наполнялись, а глаза Нетти вылезали из
орбит - это все было внове и головокружительно.
"Головокружительно" - самое подходящее слово, потому что вино после хереса
оказалось для меня чересчур крепким, и я понимал, что говорю слишком громко и
авторитетно киваю, когда никакого разрешения не требуется.
Ничего подобного с Каролиной. К вину она едва прикоснулась, - хитрюга! - но
всецело сосредоточилась на том, чтобы направить разговор в нужное русло. Мы все
бесконечно тоскуем по маме, но нам нужно держаться и жить дальше. Именно этого и
хотела бы мама. Она была таким жизнерадостным человеком - и категорически
возражала бы против длительного траура. Да, она все время была жизнерадостна - кроме
последних лет пяти-шести. Что же тогда произошло? Известно ли об этом Нетти? Мама
так доверяла Нетти, и не может быть, чтобы Нетти не знала того, что нам по молодости
лет знать не полагалось, - конечно, мы ведь были тогда совсем маленькими. Но прошло
столько времени. Теперь мы стали старше.
Нетти не поддавалась.
Папа много отсутствовал. Он с этим ничего не мог поделать, к тому же он был
нужен стране. Мама, вероятно, чувствовала себя одинокой. Странно, что в последние два
или три года она, кажется, почти не встречалась со своими друзьями. В доме было так
мрачно. Нетти не могла этого не чувствовать. На самом деле, у нас вообще никто не
появлялся, кроме Данстана Рамзи. Но он был очень старым другом, верно? Разве мама и
папа не знали его еще до того, как поженились?
Нетти стала чуточку общительнее. Да, мистер Рамзи тоже из Дептфорда. Конечно,
он много старше Нетти, но кое-что она о нем слышала, пока росла. Всегда что-нибудь
необычное.
Да? В каком смысле необычное? Мы с детства видели его в доме, может быть,
поэтому и не замечали ничего необычного. Папа всегда говорил, что он умный и
понимающий.
Я чувствовал, что как хозяин должен поучаствовать в разговоре, который на самом
деле больше был похож на монолог Каролины, изредка разбавляемый бормотанием Нетти.
Поэтому я рассказал несколько историй о Рамзи - директоре школы и поведал, что он
получил прозвище Уховертка.
Нетти сказала, что мне должно быть стыдно употреблять такие словечки в
присутствии сестры.
Каролина изобразила скромницу, а потом сказала, что мистер Рамзи симпатичный,
хотя и страшноват, как мистер Рочестер из "Джейн Эйр"* [Речь идет об известном
романе Шарлотты Бронте (1816-1855).], и еще она никогда не могла понять, почему
мистер Рамзи так и не женился.
Может быть, он не смог заполучить девушку, которую любил, сказала Нетти.
Правда? Каролина никогда об этом не думала. Может быть, Нетти еще что-нибудь
известно? Это так романтично.
Нетти ответила, что это казалось романтичным тем, кому делать больше было
нечего, как только сплетничать.
Ну, Нетти, не дразни! Кто это был?
Нетти явно боролась с собой, а потом сказала, что если бы кто захотел узнать,
достаточно было бы только открыть глаза.
Все это должно было быть ужасно романтично, решила Каролина: папа такой
молодой и только что вернулся с войны, а мама такая очаровательная и папа такой
красивый - ведь он и до сих пор красив, разве Нетти не согласна?
В жизни не видела никого краше, горячо сказала Нетти.
А Нетти доводилось его видеть в те дни?
Ну, сказала Нетти, когда война кончилась, она еще была слишком мала, чтобы
обращать внимание на такие вещи. Ведь не Мафусаил же она* [Намек на то, что
библейский патриарх Мафусаил прожил 969 лет (Бытие 5:27).] в самом деле. Когда Бой
Стонтон женился на Леоле Крукшанк в 1924 году, Нетти было десять, и все вокруг знали,
что между этими двумя великая любовь и что такой красивой пары Дептфорд не видел
никогда прежде и, вероятно, никогда больше не увидит. С невесты все глаз не сводили, и
Рамзи в том числе. В конечном счете, он же был у отца шафером.
Тут вмешалась Каролина. Уж не хочет ли Нетти сказать, что мистер Рамзи был
влюблен в маму?
Нетти разрывалась между своей естественной скрытностью и не менее
естественным желанием рассказать то, что ей известно. Ну да, были и такие разговоры.
Вот, значит, почему он все время к нам захаживал! И почему он так вертелся около
мамы, когда отцу нужно было уезжать по военным делам. Хотя сердце у него и было
разбито, он демонстрировал рыцарскую верность. Каролина никогда не слышала ничего
романтичнее. По ее мнению, мистер Рамзи такой душка.
Это слово по-разному подействовало на меня и на Нетти. Старая Уховертка -
душка?! Я смеялся значительно громче и дольше, чем если бы до этого не выпил два
бокала бургундского. А вот Нетти фыркнула презрительно, и ее горящий взгляд
красноречиво свидетельствовал, что она думает об этом словечке применительно к Рамзи.
- Ну, ты никогда не признаешь, что кроме папы есть и другие привлекательные
мужчины, - сказала Каролина. И даже чуть подалась к Нетти, положила ей ладонь на
запястье.
Что такое Каролина хочет этим сказать, вскинулась Нетти.
- Это видно невооруженным глазом. Ты без ума от папы.
Ей всегда казалось, ответила Нетти, что она знает свое место. Незамысловатая,
казалось бы, реплика, но для 1942 года чрезвычайно старомодная. И даже я заметил, до
чего Нетти выбита из душевного равновесия, до чего потрясена.
Каролина спустила это дело на тормозах. Конечно же, от папы все без ума. Это
неизбежно. Он такой красивый, привлекательный, умный и во всех отношениях
замечательный - ну какая женщина устоит? Разве Нетти не согласна?
Нетти высказалась в том духе, что, пожалуй, так оно и есть.
Попозже Каролина подняла другую тему. Ну разве не странно, что мама
простудилась, тогда как все знали, что именно
...Закладка в соц.сетях
