Жанр: Фантастика
Мантикора (дептфордская трилогия 2)
Робертсон Дэвис
Мантикора (Дептфордская трилогия 2.)
Robertson Davies. The Manticore (1972)
Дэвис Р.
Д94 Мантикора: Роман / Пер. с англ. Г. Крылова. - СПб.: Азбука-классика, 2001. -
416 с.
ISBN 5-352-00104-0
Что делать, выйдя из запоя, преуспевающему адвокату, когда отец его,
миллионер и политик, таинственно погибает? Что замышляет в альпийском замке
иллюзионист Магнус Айзенгрим? И почему цюрихский психоаналитик убеждает
адвоката, что он - мантикора? Ответ - во втором романе "дептфордской
трилогии".
I
ПОЧЕМУ Я ПОЕХАЛ В ЦЮРИХ
- Когда вы решили, что вам следует приехать в Цюрих, мистер Стонтон?
- Когда услышал свой крик в театре.
- В этот момент и решили?
- Кажется, да. Я, конечно же, после этого подверг себя обычному
освидетельствованию, чтобы не оставалось никаких сомнений. Но могу сказать, что
решение было принято сразу же, как только я услышал собственный крик.
- Обычному освидетельствованию? Не могли бы вы рассказать об этом
поподробнее?
- Конечно. Я говорю о том освидетельствовании, которое мы всегда проводим,
чтобы определить причины своего поведения, степень своей ответственности и тому
подобное. Все было предельно ясно. Я больше не контролировал свои действия. Нужно
было принимать какие-то меры, и я должен был сделать это до того, как это придется
сделать за меня другим.
- Расскажите мне еще, пожалуйста, о том эпизоде, когда вы закричали.
Поподробнее, пожалуйста.
- Это случилось позавчера, то есть девятого ноября, приблизительно без четверти
одиннадцать вечера в Театре королевы Александры в Торонто, где я живу. Я сидел в
заднем ряду на галерке. Это само по себе уже было необычно. Шло представление под
довольно помпезным названием "Суаре иллюзий" - выступал фокусник Магнус
Айзенгрим. Насколько я понимаю, он широко известен среди людей, которые любят вещи
такого рода. У него был номер, который он назвал "Медная голова Роджера Бэкона"*.
[Существует множество исторических и легендарных историй о Медных головах. Первая
из таких Голов была создана схоластом XIII века Альбертом Магнусом, или Альбертом
Великим, который трудился над ее созданием около тридцати лет. Эта Голова была
уничтожена учеником Альберта - Фомой Аквинским. Подобная же Медная голова
фигурирует в пьесе английского поэта и драматурга Роберта Грина (1558-1592)
"Достоверная история фра Бэкона и фра Бунги". Бэкон семь лет тратит на создание
своего шедевра - Медной головы, которая должна изрекать слова мудрости и
пророчества. Однако в дело вмешивается помощник Бэкона, и, когда Голова начинает
изрекать мудрость: "Время есть... Время было..." - помощник произносит не те слова,
какие полагались, появляется волшебный молоток, разбивающий Голову, которая
успевает сказать: "Время ушло". Упоминания о Медной голове и о Бэконе встречаются у
А. Поупа, С. Батлера, Дж. Байрона, Дж. Джойса. - Здесь и далее примеч. переводчика.]
Большая голова, похожая на латунную, но изготовленная из какого-то почти прозрачного
материала, словно бы плавала посредине сцены. Не знаю уж, как это достигалось,
наверно, с помощью каких-нибудь проводов. Голова изрекала то, что могло сойти за
советы кое-кому из публики. Именно это и вывело меня из себя. Всякие рискованные
глупости, скандальные намеки - супружеские измены, маленькие сплетни, глупая
скабрезная чушь... Во мне нарастало раздражение из-за того, что подобная дребедень
может быть кому-то интересна. Понимаете, это же было несанкционированное вторжение
в частную жизнь, а иллюзионист вдобавок явно ощущал такое превосходство над всеми...
просто шарлатан, который словно бы снисходит до серьезных людей! Я чувствовал, что
завожусь, но только услышав свой голос, я осознал, что вскочил и ору в сторону сцены.
- И что вы орали?
- А что, вы думаете, я орал? Я орал во весь голос - а голос у меня ого-го,
натренированный... Я орал: "Кто убил Боя Стонтона?" И тут такое началось!..
- Разразился скандал?
- Еще бы! Кто-то стоявший в ложе громко вскрикнул и рухнул как сноп. Многие
начали шептаться, а некоторые поднялись, чтобы увидеть, кто это кричал. Но они сразу
же угомонились, как только Медная голова начала говорить.
- И что же она сказала?
- Мнения разнятся. В новостях передавали, будто бы Голова намекала, что это был
целый заговор. Я только услышал что-то о "женщине, которую он знал... женщине,
которую он не знал", а это могло относиться только к моей мачехе. Но я уже спешил на
выход. На этом балконе очень крутой подъем к дверям, а я был возбужден и мне было
стыдно за то, что я сделал, потому я почти ничего и не услышал. Я хотел уйти до того, как
меня узнают.
- Потому что вы и есть Бой Стонтон?
- Нет-нет-нет, Бой Стонтон был мой отец.
- И его убили?
- Конечно, его убили. Вы что, не читали об этом? Это же не какой-нибудь там
трущобный бродяга, зарезанный из-за нескольких сотен долларов. Мой отец был очень
важной персоной. Не будет преувеличением сказать, что это была новость
международного масштаба.
- Понимаю. Извините, пожалуйста, что я не знал. А теперь, может быть, пройдемся
по некоторым эпизодам вашей истории еще раз?
И мы прошлись. Это продолжалось довольно долго и было порой болезненно, но он
оказался умным аналитиком, а я время от времени осознавал, что свидетель из меня
никудышный, поскольку предполагаю, что доктор знает то, чего я ему не говорил, и то,
что он никак не мог знать. Мне было стыдно за то, что я так часто вставлял свое
"конечно", будто излагал твердые факты, а не беспочвенные домыслы; сам бы я ни за что
не стал терпеть такого свидетеля. Я смущался из-за того, что выглядел таким дураком,
причем в ситуации, в которой, как я бессчетное число раз говорил себе и другим людям,
никоим образом не должен был оказаться: беседую с психоаналитиком и делаю вид,
будто ищу помощи, но не надеюсь ее получить. Я никогда не верил, что они могут сделать
для умного человека что-то такое, чего он не может сам. Я знаю многих, кто полагается
на психоаналитиков, но все они люди по природе зависимые, они бы и на священника
полагались, если бы жили во времена, когда была сильна вера, или на гадалку по
кофейной гуще, или на астролога, если бы у них не хватило денег на жулика более
высокого полета. Но вот я сам сидел перед ним, и теперь мне ничего не оставалось, как
пройти все до конца.
У этого дела была и смешная сторона. Я не знал, чего мне следует ждать, но полагал,
что мне предложат лечь на кушетку и будут задавать вопросы о моей половой жизни, что
было бы пустой тратой времени, так как половой жизни у меня все равно что нет и
рассказывать тут не о чем. Но в кабинете директора цюрихского института Юнга, на
Гемайндештрассе, не было никакой кушетки - не было ничего, кроме стола и двух
стульев, одной или двух ламп и нескольких картин - в восточном, кажется, стиле. И
доктора Чуди. И его огромной восточноевропейской овчарки, чей взгляд, исполненный
вежливого и пытливого любопытства, таинственным образом походил на взгляд самого
доктора.
- Это ваш телохранитель? - спросил я, войдя в кабинет.
- Ха-ха, - хохотнул доктор Чуди.
С подобным смешком я частенько сталкивался в Швейцарии. Так смеются, когда
вежливо признают, что вы пошутили - а теперь, мол, шутки в сторону. Но у меня
создалось впечатление (впечатления - мой конек), что в этом насквозь швейцарском
кабинетике доктору с кем только не приходится иметь дело и что собака призвана отнюдь
не только развеивать скуку.
Вся атмосфера института Юнга, насколько мне удалось его увидеть, озадачила меня.
Это был один из тех высоких цюрихских домов, у которых вид не жилой и не конторский,
а серединка на половинку. Мне пришлось несколько раз нажать кнопку звонка, прежде
чем дверь отворилась, а тонированное стекло ее не позволяло увидеть, идет кто-нибудь
открывать или нет; секретарша, встретившая меня, сама походила на доктора и не
ослепляла улыбкой, как то свойственно работникам "паблик рилэйшнз". Чтобы добраться
до доктора Чуди, мне пришлось одолеть длинный гулкий лестничный пролет, навевавший
воспоминания о старой школе моей сестры. Я ни к чему такому не был готов; думаю, я
ждал найти здесь что-то, сочетающее дух клиники и пугающую атмосферу сумасшедшего
дома из плохого фильма. Но тут все было как... в общем, это была Швейцария. Настоящая
Швейцария. И хотя ничто здесь не напоминало о часах с кукушкой, о банковских сейфах
или о молочном шоколаде, в институте царила домашняя, но лишенная особой теплоты
обстановка. Это была реальность, в пределах которой не верилось в ее реалии, что сразу
поставило меня в невыгодное положение. Направляясь на прием к психоаналитику, я,
конечно, догадывался, что утрачу толику моей профессиональной привилегии всегда быть
в выгодном положении, однако вряд ли следовало рассчитывать, что мне это понравится.
Целый час провел я с директором, и за это время выяснилось несколько важных
вещей. Во-первых, он полагал, что некоторое количество пробных сеансов у
психоаналитика могут пойти мне на пользу. Во-вторых, этим психоаналитиком должен
быть не он, а кто-то, кого он порекомендует, у кого есть возможность принять в
настоящее время еще одного пациента и кому он пошлет подробный отчет о нашем
разговоре. В-третьих, предварительно я должен пройти всестороннее медицинское
обследование, чтобы выяснить, в самом ли деле мне необходим психоанализ, а не,
скажем, физиотерапия. Доктор Чуди встал и пожал мне руку. Я хотел было пожать лапу
овчарке, но пес с презрением отверг мою шутку, а на лице директора появилась ледяная
улыбка.
Я снова оказался на Гемайндештрассе, чувствуя себя дураком. На следующее утро в
отель мне пришло письмо с указаниями, где я должен пройти медицинское обследование.
Еще там говорилось, что через три дня в десять часов утра я должен явиться к доктору по
имени И. фон Галлер - меня будут ждать.
Настолько досконального клинического обследования я не проходил еще ни разу в
жизни. Кроме привычных унижений (торчишь полуголый в компании полуголых
незнакомцев; писаешь в бутылочку, а потом вручаешь ее, пахучую и еще теплую,
молоденькой медсестре; кашляешь по просьбе доктора, который тыкает тебя сзади в
мошонку; отвечаешь на сугубо личные вопросы, пока тот же врач засовывает тебе в задний
проход свой длинный палец и пытается уличить твою простату в тех или иных
отклонениях от нормы; с трудом поднимаешься, а потом спускаешься по специальной
лесенке, а врач ведет отсчет, вслух и с выражением; то разеваешь рот, то пыхтишь, то
тужишься, то высовываешь язык, то закатываешь глаза, то делаешь еще какую-нибудь
глупость, которая о многом говорит доктору, но заставляет пациента чувствовать себя
полным идиотом) я подвергся и тем, что были для меня в новинку. Я был вынужден
расстаться в итоге с изрядным количеством крови - куда больше, чем та капелька, что
берут из мочки уха. Выпил целый стакан какой-то смеси, приправленной шоколадом,
после чего каждый час в течение последующих шести меня привязывали к поворотному
столу рентгеновского аппарата и опрокидывали вниз головой, отслеживая передвижение
этой дряни по моим кишкам. Ко мне лепили множество проводов, о назначении которых
я мог только догадываться, но поскольку при этом кресло, где я сидел, вращалось и
кренилось, то, видимо, таким образом проверяли мою нервную систему, вестибулярный
аппарат, слух и прочее. А еще мне задавали бессчетное множество вопросов - сколько
лет прожили мои бабушки, дедушки и родители и отчего они умерли. Когда я назвал
причину смерти отца - убийство, - врач моргнул, и я порадовался, что хоть на секунду,
но все же пробил брешь в броне его швейцарской невозмутимости. Я был не в себе, когда
приехал в Цюрих, а проведя два дня в этой медицинской живодерне, совсем приуныл и
хотел теперь только уехать - но не домой, конечно же, ни в коем случае не домой, куданибудь
в другое место. Однако я полагал, что хоть раз должен встретиться с доктором И.
фон Галлером, даже если только ради удовольствия хорошенько с ним поскандалить.
Почему я испытывал такую неприязнь к образу действий, который сам же и выбрал?
Однозначного ответа на этот вопрос не было. Как я уже сказал директору, решение свое я
принял, основываясь на логике разума, и я собирался придерживаться этого выбора.
Нетти всегда говорила мне, что когда предстоит сделать что-то неприятное - принять
лекарство, извиниться за плохое поведение, сознаться в чем-нибудь отцу, понимая
неизбежность порки, - я должен быть "стойким солдатиком". Насколько я понимал,
стойкие солдатики никогда не колеблются, они поступают как должно, не задавая лишних
вопросов. И вот мне опять предстояло быть стойким солдатиком и хотя бы раз посетить
доктора по имени И. фон Галлер.
Да, а стойким солдатикам когда-нибудь приходилось посещать психоаналитиков?
Они часто посещали дантистов, и я много раз, надев на плечо ремень моего маленького
невидимого мушкета, строевым шагом отправлялся лечить зубы. Неужели визит к
психоаналитику так уж сильно отличается от визита к дантисту? Да, сильно.
Какая польза от дантиста, я понимал. Он мог сверлить, пломбировать, шлифовать, а
иногда и рвать. Но что может психоаналитик? Те, которых я видел в суде, противоречили
друг другу, напускали дымовую завесу, и профессиональный жаргон их не выдерживал
обычно перекрестного допроса. Я никогда не приглашал психоаналитиков в качестве
свидетелей, разве что если уж иначе было совсем никак. И тем не менее существовало
широко распространенное убеждение, что в случаях, подобных моему, они могут быть
полезны. Я должен был делать то, что представлялось мне наилучшим, независимо от
того, как я сам к этому относился. Остаться в Торонто и сойти с ума было бы просто
непозволительно.
Зачем я приехал в Цюрих? Директор счел, что я сделал абсолютно нормальный
выбор, но что он знал о моей ситуации? В Торонто я ни под каким видом не пошел бы к
психиатру; такое лечение считается конфиденциальным, но все, кажется, в курсе, кто
каких докторов посещает, и каждый не прочь потеоретизировать, в чем же состоит
причина таких визитов. Как правило, называют гомосексуальные наклонности. Конечно, я
мог бы поехать в Нью-Йорк, но все, кто туда ездил, кажется, посещали психоаналитикафрейдиста,
и то, что с ними происходило потом, не очень меня впечатляло. Конечно,
может быть, фрейдизм и не виноват, потому что, как я уже говорил, эти люди искали себе
опору, и полагаю, что и сам Фрейд не смог бы им помочь. "Пустой мешок не стоит", -
частенько говаривал мой дедушка. О последователях Юнга я знал, пожалуй, лишь то, что
фрейдисты их не любят, а один мой знакомый, ходивший к психоаналитику-фрейдисту,
однажды съязвил по поводу тех, кто ездит в Цюрих с целью:
...слушать сердцем
Мистических немцев
Проповедь в приемные дни.
Но из чувства противоречия, зачастую одолевающего меня, когда приходится
выбирать из двух зол, я решил попытать счастья в Цюрихе. У юнгианцев были две
отрицательные рекомендации: их ненавидели фрейдисты и Цюрих находился далеко от
Торонто.
Я был поражен, когда узнал, что доктор И. фон Галлер - женщина. Ничего не имею
против женщин - просто мне и в голову не приходило, что о сугубо личных проблемах,
которые заставили меня отправиться из Торонто в Цюрих, надо будет говорить с
женщиной. Во время обследования двое из врачей, с которыми я столкнулся, были
женщинами, и это не вызывало у меня протеста. Они имели такое же право копаться в
моих потрохах, как и любой мужчина. Но вот копаться в мозгах... Тут дело обстоит иначе.
Поймет ли - способна ли понять - женщина, что со мной? Широко распространено
мнение, будто женщины - существа очень проницательные. Мой опыт общения с ними, в
какой бы роли они ни выступали - клиента, свидетеля или противной стороны, -
навсегда избавил меня от подобных заблуждений. Некоторые женщины и в самом деле
проницательны, но я не сталкивался ни с чем таким, что убедило бы меня, будто в целом
женский род проницательнее мужского. Я полагал, что мой случай требует деликатного
отношения. Обладала ли доктор И. фон Галлер необходимыми для этого качествами? Я
никогда не слышал о женщинах-психиатрах - разве что детской специализации. Мои же
неприятности были отнюдь не детскими.
Но тем не менее мы оказались друг перед другом, и к тому же в обстановке,
ассоциировавшейся скорее со светским визитом, нежели с посещением врача. Кабинет ее
напоминал гостиную, причем стулья были расставлены так непрофессионально, что я
сидел в тени, тогда как свет из окна падал на ее лицо. Кушетки и вовсе не было*. [По
распространенному мнению, кушетка, на которую ложится пациент, является
непременным атрибутом обстановки в кабинете психоаналитика.]
Доктор фон Галлер выглядела моложе меня; лет ей было, наверно, около тридцати
восьми, поскольку, хотя лицо у нее и было молодым, в волосах виднелись седые пряди.
Тонкое лицо с крупными, но не грубыми чертами. Великолепный нос - орлиный, если
бы кто-то пожелал сделать ей комплимент, и чуть крючковатый, если бы такого желания
не возникло. Широкий рот и превосходные зубы - белые, но не по-американски белые.
Красивые глаза - карие, в тон волосам. Приятный низкий голос и хорошее, но не
идеальное владение разговорным английским: небольшой акцент. Одета она была ничем
не примечательно - не модно, но и не безвкусно; Каролина называет такой стиль
классическим. В целом она производила впечатление человека, который вызывает
доверие. Но с другой стороны, я и сам такой, мне прекрасно известны все
профессиональные хитрости, которыми достигается это впечатление. Побольше
помалкивай - пусть клиент сам говорит; не высказывай никаких предположений -
пусть клиент облегчит свою душу; наблюдай за клиентом - пусть проявит свои слабые
стороны. Все это было ей известно. Но и мне тоже. В результате разговор наш поначалу
не клеился.
- Значит, это убийство вашего отца подтолкнуло вас приехать?
- А что, повод не достаточный?
- Смерть отца - это критический момент в жизни каждого мужчины, но обычно
он успевает психологически приготовиться к этому. Отец стареет, его жажда жить
ослабевает, он явно готовится к смерти. Насильственная смерть - это всегда сильное
потрясение. Но все же вы понимали, что рано или поздно ваш отец умрет.
- Вероятно, понимал. Не помню, чтобы я об этом думал.
- Сколько ему было?
- Семьдесят.
- Вряд ли это можно назвать преждевременной кончиной. Возраст Псалмопевца*.
[Речь о библейском царе Давиде, которому незадолго до смерти исполнилось семьдесят
лет.]
- Но это было убийство.
- Кто же его убил?
- Не знаю. Никто не знает. Его прямо в машине сбросили с причала в Торонтской
гавани. Или он сам съехал. Он так крепко вцепился в баранку, что его руки с трудом
оторвали от нее, когда автомобиль вытащили из воды. Глаза его были широко раскрыты, а
во рту был камень.
- Камень?
- Да. Вот этот камень.
Я протянул ей камень на шелковом платочке, в котором я его с тех пор так и носил.
Улика номер один в деле об убийстве Боя Стонтона: кусочек канадского розового гранита
размером с куриное яйцо.
Она обстоятельно осмотрела его, потом медленно засунула себе в рот и очень
серьезно посмотрела на меня. Или не так уж серьезно? Не было ли в ее глазах озорной
искорки? Не знаю. Ее поступок был для меня таким неожиданным, что я плохо
соображал. Потом она вынула камушек, тщательно отерла платком и вернула мне.
- Да, это могло произойти, - сказала она.
- Вы довольно хладнокровный человек, - сказал я.
- Да. Моя профессия для хладнокровных людей, мистер Стонтон. Скажите мне, ни
у кого не возникало предположения, что ваш отец совершил самоубийство?
- Конечно нет. Это абсолютно не похоже на него. А почему вы вдруг подумали об
этом? Я ведь сказал вам, что его убили.
- Но никаких свидетельств убийства обнаружено не было.
- Откуда вам это известно?
- Я прочла, что написал о вас доктор Чуди, и попросила библиотекаря в "Нойе
Цюрхер Цайтунг"* ["Neue Zurcher Zeitung" (нем.) - "Новое цюрихское время".]
проверить их архив. Знаете, они сообщали о смерти вашего отца - у него были связи с
несколькими швейцарскими банками. Сообщение в силу жанра было отрывочным и
коротким, но самоубийство тогда казалось наиболее вероятной версией.
- Он был убит.
- В записке доктора Чуди сказано, что, как вы полагаете, к этому может иметь
отношение ваша мачеха.
- Да, да. Но только косвенным образом. Она уничтожила его. Она сделала его
несчастным, и он перестал быть похожим на себя. Я никогда не думал, что она могла
сбросить его с причала. Она убила его психологически.
- Правда? А у меня создалось впечатление, что вы не слишком высокого мнения о
психологии, мистер Стонтон.
- Психология играет важную роль в моей профессии. Я довольно известный
адвокат по уголовным делам - или вы уже и об этом справились? Я должен разбираться,
почему люди поступают так, а не иначе. Будь я глух к психологии, просто не смог бы
делать то, что делаю, а именно - выуживать из людей сведения, которые они не хотят
сообщать. Ведь и ваша работа состоит в этом, не правда ли?
- Нет, моя работа состоит в том, чтобы слушать то, что люди очень хотят
рассказать, но боятся, что никто их не поймет. Вы используете психологию как
наступательное оружие в интересах правосудия. Я же - как целительное средство. Такой
вдумчивый юрист, как вы, почувствует разницу, и вы уже продемонстрировали, что
чувствуете. Вы полагаете, мачеха убила его психологически, но, по-вашему, этого было
недостаточно, чтобы побудить его к самоубийству. Знаете, я сталкивалась с такими
вещами. Но если убийцей была не она, кто бы это мог быть?
- Тот, кто засунул ему в рот этот камень.
- Ну что вы, мистер Стонтон, невозможно засунуть камень в рот человеку против
его воли, не переломав ему зубов и не оставив очевидных следов насилия. Я это поняла,
положив камень себе в рот. А вы не пробовали? Наверно, нет. Должно быть, ваш отец сам
положил его туда.
- Зачем?
- Может быть, кто-то ему приказал. Кто-то, кого он не мог или не хотел
ослушаться.
- Это смешно. Никто не мог заставить отца сделать то, что он не хотел делать.
- Может быть, он хотел это сделать. Может быть, он хотел умереть. С некоторыми
так бывает.
- Только не с моим отцом. Я не знал никого другого, кто любил бы жизнь так, как
он.
- Даже после того, как ваша мачеха психологически убила его?
Я ощутимо сдавал позиции. Это было унизительно. Я мастер перекрестного допроса,
и тем не менее раз за разом эта женщина-врач укладывала меня на лопатки. Ну что ж,
дело поправимое; все в моих руках.
- По-моему, мы только зря теряем время, - произнес я. - Будьте так добры
назвать гонорар за вашу консультацию, и мы закончим этот разговор.
- Как вам угодно, - сказала доктор фон Галлер. - Но должна вам сообщить, что
многие находят первую консультацию бесполезной и хотят убежать. Потом, правда, они
возвращаются. У вас незаурядный интеллект. Не проще ли будет обойтись без этой
предварительной фазы и продолжить? Вы же разумный человек и должны были
предвидеть, что лечение такого рода не может быть безболезненным. Начало всегда
дается трудно, в особенности людям вашего склада.
- Значит, вы уже причислили меня к определенному складу?
- Прошу прощения. С моей стороны было бы слишком самоуверенно утверждать
что-либо подобное. Я только имела в виду, что вы человек богатый и умный и привыкли
поступать по-своему, а в начале анализа такие люди нередко ведут себя враждебно и
раздражительно.
- Значит, вы предлагаете мне стиснуть зубы и продолжать.
- Конечно, продолжайте. А вот стискивать зубы не надо. Думаю, вы в последнее
время и так этим злоупотребляли. Давайте горячиться не будем.
- Вы намекаете, будто мой отец покончил с собой, когда я утверждаю, что он был
убит, и еще хотите, чтобы я не горячился?
- Это не я намекаю, а газеты, и то в крайне осторожных выражениях. Наверняка вы
и раньше слышали эту версию. И я знаю, как настороженно к подобным версиям обычно
относятся. Но давайте сменим тему. Вы часто видите сны?
- Ага, значит, мы уже и до снов дошли? Нет, я не вижу снов. Или, точнее, я не
придаю особого значения тому, что вижу во сне.
- А в последнее время у вас были сны? После того, как вы решили приехать в
Цюрих? После вашего приезда сюда?
Рассказать или нет? Что ж, я ведь за это удовольствие деньги плачу, так пусть все
будет по полной программе, какая бы программа ни была.
- Да, в прошлую ночь мне приснился сон.
- И?..
- Очень яркий сон для меня. Обычно во сне я вижу лишь какие-то фрагменты,
обрывки, которые не задерживаются в памяти. Этот сон был совсем другим.
- Он был цветным?
- Да. Он был очень... красочным.
- А какое было общее настроение этого сна? Я хочу узнать, вам он понравился? Он
был для вас приятен?
- Приятен? Да, я бы сказал, что приятен.
- Расскажите, что вы видели в этом сне.
- Я был в каком-то здании - вроде бы знакомом, хотя места этого я совсем не
знал. Но каким-то образом оно было связано со мной, и я там был важной персоной.
Вернее даже, здание окружало меня со всех сторон, ну, как здание колледжа - знаете,
как здания некоторых колледжей в Оксфорде, - а я торопился через внутренний двор к
задним воротам. Когда я проходил под аркой, двое людей, стоявших у ворот на посту, -
швейцары или полицейские, какие-то должностные лица и охранники - приветствовали
меня, улыбаясь как знакомому. Я помахал рукой им в ответ. Потом я оказался на улице.
Но не канадской улице. Больше было похоже на какой-нибудь симпатичный городишко в
Англии или в Европе - деревья по обеим сторонам и очень милые частные домики, хотя
кое-где были и магазины, а потом мимо проехал автобус с людьми. Но я спешил, потому
что мне было куда-то нужно, и я быстро повернул налево и вышел за город. Я был на
дороге, город остался у меня за спиной, а я вроде бы шел вдоль поля, которое было все
изрыто, и я знал, что это археологические раскопки. Я двинулся через поле к какой-то
времянке в самом центре раскопок и вошел в дверь. Внутри времянка оказалась совсем не
такой, как я ож
...Закладка в соц.сетях
