Жанр: Фантастика
Держатель знака
...в, обращаясь к Тутти, забравшейся в угол дивана с неизменным "Принцем и
нищим". - Понимаете, подпоручик, хотел было ее отправить к Вику - очень уж беспокойные
предстоят деньки... Какое там...
- Хочу одно и то же, - словно бы не слыша последовавшей за этим фразы, отозвалась
Тутти.
- Помолчи лучше.
- А контроперация уже началась? - спросил Никитенко, ставя на стол кофейную
чашечку.
- Еще с утра. Как все это обернется, гадать приходится вот на этом. - Некрасов
взболтнул на донышке гущу. - Видели бумажки? Цветочки. Со дня на день можно ожидать
ягодок.
- Да нет, Юрий Арсениевич, что до тех ягодок, думаю, Зубов преувеличил. У Чеки
попросту нет таких сил - провести одновременную сеть обысков по всему городу...
- Не забывайте, они могут мобилизовать на пару ночей весь "передовой революционный
пролетариат" столицы... А если еще откинуть к шутам такой незначительный предрассудок,
как дипломатическая неприкосновенность посольств...
- Не посмеют.
Тяжелые портьеры наглухо закрывали окна. Яркая лампа отбрасывала ровный круг света
на покрытый темной скатертью стол, на лица сидевших у стола Некрасова, Вишневского и
Никитенко, на Тутти, с ногами устроившуюся на диване над раскрытой книгой... Холодный
провал отделанного белым мрамором камина, мебель и складки портьер тонули в
уютно-домашнем полумраке. Пахло хорошими сигарами. Только скверная и кажущаяся сейчас
нелепой одежда собравшихся мужчин вносила некоторую ноту диссонанса в атмосферу этой
гостиной.
"Обманчивое ощущение покоя... Как будто эти стены - границы двух миров:
кроваво-бредового мира и мира тишины... Но стены - слишком слабая граница, пока она еще
есть, но кажется, что ее вот-вот раздавит этот напор... И миры смешаются". - Вишневский
сорвал ярлычок с вынутой им из ящика сигары.
- Где Ржевского носит? - прервал его мысли Юрий, взвинченно раздраженный уже с
утра.
- А ты разве не посылал его со Стеничем и Казаровым? - спросил Вадим, откусив
кончик. - А, легок на помине, однако!
Это было сказано уже вслед сорвавшейся на звонок Тутти.
Через некоторое время в гостиную вошел черноволосый молодой человек в тужурке и
низко надвинутом картузе, несмотря на который Некрасов сразу же узнал Женю Чернецкого.
19
"Но почему же все-таки тоска по давным-давно похороненному где-то под Тихорецкой
Жене настолько ощутимее, физически ощутимее во мне, чем даже тоска по папе и маме? Они
как-то нереальны, а Женя - чересчур реален. Потому что я впервые увидел его в Вешенской...
Странно, что на родных смотришь какими-то другими глазами, чем на чужих. Невидящими
глазами. До тех пор, пока что-нибудь не случится. Я впервые увидел Женю в Вешенской. И я не
так мечтаю о родителях потому, что никогда их не видел. Странно, безумно странно..."
От Невы, по которой еще плыли белые ладожские льдины, веяло холодом. Сережа,
облокотившийся на парапет, почувствовал этот холод и поплотнее запахнул куртку.
"Промозгло... белая зима сменяется зеленой. Мертвый город, даже не от того, что сейчас
в нем - революция, голод, кровь и грязь... Этот город изначально мертв. И в этом мертвом
городе прошла какая-то очень важная часть Жениной жизни... Господи, какой ветер!"
- Женя, - неожиданно для себя негромко произнес Сережа и, произнеся, понял, что
звучание этого имени неожиданно вызвало перед ним не лицо погибшего брата, а другое,
красиво-холодное, бледное, очень юное лицо. И голос с безупречным московским
произношением, со странным вызовом в интонации, снова резко ударил его неожиданной
фразой:
"Слушай, Ржевский, зачем нам притворяться друг перед другом, что мы - люди?"
1919 год. Февраль. Финляндия
- Мы же озверели с тоски. Но нельзя же так долго пить?
- Озверели. Чернецкой, если ты скажешь, что у тебя нет сейчас желания перегрызть
кому-нибудь глотку, я все равно тебе не поверю.
- А нам не приходится выбирать. - Женя Чернецкой лежал в сапогах прямо на голубом
покрывале широкой деревянной кровати и смотрел в потолок. - Если перестать пить, мы
начнем сходить с ума, и ты это прекрасно знаешь, Ржевский.
- Но сколько можно торчать в этой паршивой дыре?! - Сережа, взъерошенный,
непроспавшийся и небритый, порывисто вскочил и заходил по номеру. - Я хочу взорвать и эту
гостиницу, и все окружающие елки вдобавок, и все эти респектабельно-кирпичные ровненькие
скотные дворы! Вкус водки теперь всегда будет ассоциироваться у меня с видом заснеженных
елей.
Толстоствольные могучие ели, картинно отяжелевшие под снегом, образовывали
великолепно-красивый вид из окна находящегося на втором этаже гостиничного номера.
Картина на стене - натюрморт с фазанами и невероятным количеством посуды -
почему-то криво повисла на своем гвозде. На старом паркетном полу, помимо брошенных как
попало сапог, валялись какие-то деньги - рассыпанная мелочь и две или три смятых
бумажки...
- Рай земной. - Чернецкой кивком головы показал на вид из окна. - Дышите воздухом,
г-н прапорщик.
- Премного благодарен, г-н подпоручик, оставьте Ваши очаровательные остроты при
себе. Чернецкой, а ведь мы вот-вот с тобой стреляться начнем...
- Похоже на то. - Женя продолжал все так же неподвижно смотреть в потолок, но
Сережа явственно услышал с трудом подавляемое его желание: не глядя, протянуть руку к
ночному столику, взять с него наган и, не целясь, пальнуть в люстру.
- Давай рассуждать логически: ну с чего мы бесимся? Подумаешь, застряли в этой
финской дыре на неделю-другую...
- Нет, логика тут не поможет. Ясно, что беситься нам не с чего. И тем не менее...
- А тебе не кажется, что если придется проторчать здесь еще недельку, то мы рискуем
скатиться с тоски до тех развлечений, коим предаются в ближайшем городишке все наши?
- Не кажется. Это идиотское чистоплюйство сильнее нас, как бы нам ни хотелось
вырваться из-под его власти. Скажем ему спасибо, что оно хотя бы позволяет нам пить. Пока
позволяет.
- Что ты имеешь в виду под этим "пока"?
- То, что мне иногда кажется, что настанет день, когда я пойму, что этого с меня
довольно. Замутнение своего сознания, по сути, тоже изрядная грязь, но к которой пока - ну
не знаю - чувствительности, что ли, нет. А когда почувствуешь, что это грязно, не поймешь, а
именно почувствуешь, тут-то и будет все.
- Мне тоже это приходило в голову. Пожалуй, самый нелепый вид рабства - быть
рабом своего чистоплюйства. Но покуда до трезвенности еще далеко и время идет к вечеру...
- С этими словами Сережа, отыскавший наконец свою бритву, скрылся за массивной
деревянной дверью ванной комнаты.
- Горячие каштаны? Подпоручик, одумайтесь, пока Вы молоды! При подобном образе
мыслей Вы рискуете пойти по плохой дорожке. - Сережа обкусил кончик сигары и зашарил по
карманам в поисках спичек.
- Согласен, что подобная оригинальность представляется сомнительной. - Женя
потянулся к опустевшей наполовину бутылке. - Но я действительно хочу к коньяку горячих
каштанов. Я очень хочу горячих каштанов к коньяку.
- До осени осталось каких-то семь-восемь месяцев. Но заменять горячие каштаны
холодными орехами - одно заблуждение влечет за собой другое!
- А чем в таком случае прикажете закусывать мартель? - поинтересовался Женя,
отщелкивая на скатерть налипшую на пальцы темно-розовую шелуху земляных орехов. -
Предупреждаю, г-н прапорщик, если Вы посоветуете лимоны, я потеряю к Вам остаток
уважения.
- Как Вы могли заподозрить меня в такой пошлости? Общеизвестно, даже в младших
классах гимназии, что к коньяку идет только горячее и мясное. Ах да, pardon, забыл. Слушай,
Чернецкой, ты действительно никогда не ешь мясо?
- Я его вообще в жизни не пробовал. Ни разу. Но это неинтересно. - Женя,
откинувшись на спинку стула, обвел глазами небольшой ресторанный зал. - Кстати, за
столиком у входа приветственно машут рукой явно тебе.
- Где?
- За одним столиком с Сашкой Каменским и Quel-Кошмаром, - тоже корнет, кто это?
- А, вижу. - Немного развернувшись, Сережа с улыбкой качнул в руке стакан,
показывая, что заметил присутствие. - Это Орлов, а вообще вся эта малолетняя компания за
теми двумя столиками значительно опередила нас на пути к нирване. Так же, впрочем, как и
твои приятели по полку справа.
- Они начали раньше.
- Но ведь не более чем на полчаса? - Сережа скользнул стеклянно-прозрачным
взглядом по пустой еще эстраде. - А знаешь, чего бы мне хотелось? Послушать хорошей
цыганщины.
- Д-да... Что-нибудь русское народное в цыганском исполнении... "Степь да степь
кругом"...
- Экзеги монумэнт. - Сережа рассмеялся. - Это мы в гимназии развлекались - пели
Горация на мотив "Степь да степь кругом"... Потом еще шуточка была: приходит второгодник
пересдавать латынь. Званцев, это латинист наш, будто бы спрашивает: Перфект знаете? - Не
знаю. - Презенс индикативи активи знаете? - Не знаю. - Что же вы тогда знаете, хоть
что-нибудь же вы должны знать? - Я знаю, как переводится фраза "Экзеги монумэнт эрэ
пэрэнни-ус". - Ну, переведите! - "Степь да степь кругом, путь далек бежит".
- Академический юмор. - Чернецкой плеснул коньяку из новой бутылки. - Ржевский,
а ты любишь латынь?
- Люблю.
- А за каким чертом? Я тоже люблю, хотя совершенно не могу понять, что я нахожу в
этом мертвом языке порочного народа. Вдобавок - в официальном языке дьявольского
католицизма.
- Своеобразное удовольствие сноба?
- Пожалуй...
- А что до Католицизма... Если честно, что-то в нем есть, чисто эстетически. Кроме
Папы с его безгрешностью и туфлей... Ну да черт с Папой... Я вот чего не пойму... Лунин,
помнишь? Эдак взять родиться в Православии, а потом по своей воле перейти в Католичество?
- По своей воле? А что такое воля? Ты затрагиваешь полуиллюзорное понятие. Тот, кто
действует, как ты изволил выразиться, по своей воле, - просто счастливчик, которому не
удосужились нажать на соответствующие кнопки! На людей, что-то из себя представляющих,
нужна более сложная математика для комбинации этого нажатия. Но с большинством - это
арифметика. - Женя неприятно засмеялся. - Люди - очень простенькие механизмы.
- Чернецкой, а ведь это не твои слова.
- Однако ж ты хорошего обо мне мнения.
- Отнюдь. Я не говорил, что это не твои мысли.
- Может быть, ты и прав. Впрочем, пустое. - Женя с усмешкой кивнул на соседний
столик. - Послушай-ка лучше, что цитируют эти господа!
Я ее победил наконец,
Я завлек ее в мой дворец, -
с пьяной задушевностью декламировал подпирающий рукой отяжелевшую голову
прапорщик Тыковлев. -
Буря спутанных кое, тусклый глаз,
На кольце померкший алмаз.
И обугленный рот в крови
Еще просит пыток любви...
Ты мертва, наконец, мертва!
Гаснут щеки, глаза, слова...
- А душераздирающее зрелище!
- Зря Вы иронизируете. Чернецкой, положению этой обугленной и одноглазой дамы
трудно позавидовать. -
Знаю, выпил я кровь твою,
Я кладу тебя в гроб и пою...
- Любопытно, что именно?
- Разумеется, "Je cherche la fortune..." - негромко напел Сережа. - Между куплетами
желательна подтанцовка.
Мглистой ночью о нежной весне
Будет петь твоя кровь во мне, -
встряхнув головой, возвысил голос Тыковлев и, оборвав декламацию, тяжело осел на
стуле.
- Приятного аппетита. - Сережа, неожиданно закашлявшись, поднес скомканный
платок к губам.
- Ты чего?
- Дырка в легком разыгралась. Сволочные морозы. - Сережа улыбнулся Чернецкому.
- Что поделаешь, на то оно и Финляндия. - Женя, еще во время чтения Тыковлева
поймавший несколько укоризненно-неодобрительных взглядов сидевшего с тем корнета
Зубарева, нарочно заговорил громче. - Хотя, конечно, не поручусь, что этот собачий холод не
есть космогонические последствия склок между господами символистами.
- Чернецкой, ты не прав. - По-мальчишески взъерошенный белокурый корнет сделал
два шага в сторону Жени и, качнувшись, остановился с папиросой в руке. - Во-первых, это не
смешно. Даже когда Блок женился, то это не как мы с тобой, а мистика. Это и Б-белый писал, а
Белый - беломаг. А Брюсов, во-вторых, черномаг. И у них дуэль. В астрал-ле.
- На пыльных мешках? - Женя отправил в рот несколько орехов.
- Каких мешках? - Снова качнувшийся Зубарев посмотрел на Чернецкого с обиженным
недоумением. - Я же говорю - в астрале. Значит, по ночам вылетают. Вылетают и дерутся.
- Угол Моховой, за пятую трубу налево, - сгибаясь от смеха, тихо простонал
Сережа. - А Менделеева тоже вылетает.
- Так можно над чем угодно смеяться, Ржевский! - Обуреваемый стремлением во что
бы то ни стало растолковать Жене и Сереже воззрения блоковско-соловьевской компании,
Мишка Зубарев говорил уже так громко, что за остальными столиками начали
прислушиваться. - А Блок знает, что писать. Пишет вампир, значит, вампир!
- И навешаю лапшу мою на уши ваши! - в полном восторге подхватил Женя и, отставив
в сторону запрыгавший в руке стакан, звонко расхохотался, закидывая назад голову. - Да
содрогнется Лысая гора пред нашествием литературной богемы! Ржевский... только ты...
помолчи, а то я сдохну!
- Ваше веселье, Чернецкой, дурного тона, - снисходительно ввязался в разговор из-за
своего столика подпоручик Ларионов: в "мэтровом" тоне явственно ощущались четыре курса
историко-филологического факультета и легкая досада на себя за дискутирование с едва ли не
гимназистами. - Если Вы не понимаете, что такое мистика, то лучше постарайтесь это скрыть.
Да, у Блока есть неудачные стихи, одним из которых является это стихотворение, но что это
меняет? Даже в этом плохом - тематика показательна для Блока. Блок честен. Блок открыто
заявляет об отданности своей души силам тьмы. Продажа души - тема, волнующая творческие
умы со времен Средневековья, дошедшая до апофеоза в творении Гёте. Да, Блок проклят, и
результат страшной сделки - его зловещее знание Тьмы. Впрочем, Вам, может быть,
непонятен эзотерический подтекст его символики.
- Когда душа на самом деле продана, об этом не орут на каждом перекрестке! -
неожиданно взорвался Женя, веселое настроение которого мгновенно улетучилось: вскочив и
повернувшись в сторону собеседника, гневно блестя черными на неестественно белом лице
глазами, он продолжал - стоя, упершись коленом в стол и чуть заметно раскачиваясь всем
телом с какой-то грациозно-змеиной гибкостью: - Об этом молчат!! Так молчат, что Вы
пройдете мимо и не заметите! Что Вы знаете о том, как на самом деле совершается продажа
души? Без гробов, без черепов, черных свечей и прочего романтического хлама?
- Мистика лакейской, - отчетливо и громко проговорил Сережа, неторопливо наполняя
стакан. - Блок вообще отдает популярным в среде домашней прислуги жестоким романсом.
Может быть, Вам, г-н подпоручик, и близка поэтика сердец, пронзенных "острыми
французскими каблуками", - Сережа сделал паузу и залпом выпил коньяк, - а по-моему, это
просто-напросто плохо.
- П-р-равильно!!! - расплескивая на соседей содержимое своего стакана, прозванный
Quel-Кошмаром корнет Попов воздвигся за столиком вслед за своим воплем. - Пр-р-равильно!
Он правду говорит - плохие стихи! Как может интеграл дышать? Что он - вдыхает и
выдыхает, да?
- Да ты, Алешка, ничего не понимаешь, - дергая корнета, чтобы он сел, возмутился
облитый сосед.
- Он ничего не понимает в интегралах?! - бросился на защиту Quel-Кошмара вихрастый
вольноопределяющийся, состояние которого, очевидно, позволило ему выделить из всего
прозвучавшего только "не понимаешь" и "интеграл". - Да мы учились вместе - у него всегда
пять по математике было!
- Это свинство, Ржевский, Блока читал весь интеллигентный Петербург, а ты берешь на
себя смелость утверждать, что, видите ли, плохо!
- Да Рукавишникова читать надо, Рукавишникова!! Или вот, тоже хорошо: "Влачились
змеи по уступам, Угрюмый рос чертополох! - заорал розовощекий вольноопределяющийся
Иванов, отбивая такт стаканом по столу. - И над красивым! женским! трупом! Рыдал!
безумный! ск-скоморох!"
- Черт, да отдай ты мой стакан!
- Да погоди ты... Вот еще... "О кот, блуждающий по крыше! Твои м-мечты во мне
поют!" Рукавишникова читать надо, а не Блока!!
- Нет, господа, если принимать тезис о нравственной ответственности искусства, то
Блок...
- ГОСПОДА, А КАК ЖЕ "ДВЕНАДЦАТЬ"?!!
- Да он просто кровавая сволочь!
- Как Вы смели это сказать, Орлов?!
- Господа, поэт имеет право...
- Черт возьми, Гнедич, что вы себе позволяете?!
- От этого недалеко до большевизма!!
- Я не в Вас швырял, черт возьми! Так это меня - в симпатиях к большевизму!?!
- Да!!!
- Мне плевать, что не в меня. Это - оскорбление действием, Вы мне ответите!!
- Поэт нейтрален!!
- Рукавишникова!
- Это нейтральность?! В Святую Русь - пулей - нейтральность?!
- Да пусти же!
- Пр-равильно!!
- ...Традиции российского гуманизма...
- ...Да - подлость! Подлость!
- ...Рукавишникова!
- Я ему покажу столы опрокидывать!
- Пусти!!
- Слушай, Ржевский, а ну их к черту!
- Господи, хорошо-то как, - привалившись к дверному косяку, произнес Сережа,
глубоко вдыхая морозный ночной воздух. - Ты только взгляни, Чернецкой!
- Снег скрипит... - Женя пробежал несколько шагов по двору и, качнувшись,
остановился, схватясь рукой за ворота. - Скрипит и сверкает... сам... изнутри...
- Сейчас бы на лыжи... Далеко-далеко... в леса финских колдунов. - Сережа слетел с
крыльца и, не добежав до Жени, споткнулся и с размаху со снежными брызгами въехал рукой и
коленом в снег. - А он пушистый как пух! Пуховая постель!
- Вставай!
- Не хочу! Я хочу... спать на зимней постели! - Сережа упал спиной в пушистый
сверкающий снег - лицом в ослепительно черное, усыпанное плывущими звездами небо. -
Господи, Господи Боже мой... Женька... Женька... какие звезды! Стоя - не видно, надо -
так...
- А это мысль! - Женя, раскинув в стороны руки, упал рядом с Сережей в снег и звонко,
счастливо засмеялся. - Больше ничего не надо - снег и небо... Эта чернота - сияет...
Черный огонь, в котором плавают звезды... Сережка, я лечу...
- J'ai tendu des cordes de clocher a clocher, des guirlandes de fenidxe a feniktre, des chaones
d'or d'utoile a utoile, et je danse ... А все-таки скотина Вы, подпоручик.
- Чем, собственно, обязан?
- А где Вы были раньше? Мне не хватало Вас... как самого себя. Всегда не хватало.
- А почему - я? Почему я должен был Вас разыскивать? Почему Вы меня сами не
изволили обнаружить за восемнадцать лет?
- Это где это, позвольте поинтересоваться, я должен был Вас обнаруживать?
- Первопрестольная не так велика. А я, так же, кстати, как и Вы, прожил в ней большую
часть жизни. Во всяком случае - до девяти лет и с тринадцати - до революции.
- То-то и оно! А где вы, подпоручик, околачивались с девяти до тринадцати? Извольте
объясниться!
- А нигде, - в Женином смехе прозвучала горечь. - Ржевский, самое смешное в том,
что с девяти до тринадцати меня нигде не было.
- Слушай, а чего они там так шумят?
- Не знаю. Надо спросить - вон кто-то вышел. А что, собственно, за бедлам?
- Чернецкой?! - Вышедший из ресторана Ларионов с гневным изумлением воззрился на
Женю. - Это Вы спрашиваете, что за бедлам?
- Ну да, очень шумно.
- Ну знаете... Мало того, что вы это заварили, а теперь черт знает в каком положении...
- А какова нынче Кассиопея... - созерцательно произнес Женя и с предупредительной
любезностью прибавил: - Хотите посмотреть?
- Черт знает что!! - Ларионов хлопнул дверью.
- Решительно не понимаю, чем он остался недоволен.
- Кто ж их знает... И вообще мне надоело: шумят, ходят... Что за безобразие?
- Где бы найти такое место, чтоб там никто не ходил?
- На крыше!! - Сережа вскочил на ноги. - Чернецкой, полезли! Ставлю что угодно,
что там мимо нас никто не будет ходить!
- Великолепно, полезли скорее!
- А чердак не заперт?
- Что мы, замок не собьем, что ли?
- Мать их... Слушай, а я не помню - в этой крыше вообще были чердачные окна? Как в
банке с чернилами...
- Должны быть... Погоди... ага! - вон отсвечивает, я вижу... - Вытянув вперед руку,
Женя осторожными, но быстрыми шагами приблизился к слабо мерцавшему в почти
непроницаемой темноте чердака оконцу. - Осторожно, эти стропила, ох, явно дубовые.
- Высоко?
- Нет, я подтянусь... Ах ты, сволочь, заколочена!.. Есть! - Отшвырнув отодранную
раму, Женя протиснулся через узкий проем и вылез на крышу. - Покой и воля! Ты был прав -
ни одной двуногой сволочи с Блоком или без оного.
- А как насчет четвероногой? Твою мать! - Чуть не поскользнувшись на обледенелой
черепице, Сережа уцепился за дощатую крышу чердачного окна и, поднявшись, уселся верхом
на коньке и, привалясь спиной к кирпичной трубе, скрестил руки. - Лезь сюда.
- Четвероногая не умеет разговаривать, во всяком случае - о Блоке. - Женя, обогнув
Сережу, влез на трубу и непринужденно, словно располагаясь в кресле, положил ногу на ногу.
- Слезь с трубы - ты похож на Гоголевского черта.
- Воображаешь, ты - на лермонтовского Демона? Тоже мне - Чайльд Гарольд. Кстати,
о демонах - какое средневековое сочинение было самым известным?
- "Malleus maleficarum" , - с достоинством и без запинки ответил Сережа, глядя на
темнеющий вдали сосновый лес. - "Похвала глупости" Эразма Роттердамского была
адресована Томасу Мору.
- Следовательно, она представляет собой трансформацию жанра послания, - небрежно
парировал Женя, с не меньшей легкостью произнося сложные слова. - Другим популярным в
средневековье жанром является трактат, например, "De civitate Dei" Блаженного Августина.
- Однако "Confessiones" Блаженного Августина значительно популярнее, чем "De
civitate Dei". Она основополагает сам жанр исповеди.
- Классические образцы которого мы находим у Боэция, Абеляра... Твою мать, еще и
мокрая!
- Чего?
- Не видишь - черепица - Женя, на протяжении всего разговора старательно
бросающий зажженные спички на крышу, сердито чиркнул еще одной. - Она негорючая, хоть
весь коробок изведи, не загорится...
- А ты не бросай, а поднеси поближе.
- Сейчас... Так вот, у Боэция и Ансельма... - Женя, вставший, держась за трубу,
нагнулся, поднося к черепице зажженную спичку, и, поскользнувшись, проехал стоя несколько
шагов. - Эй, а внизу-то сугробы!
- Ну?
- Можно же съехать! Слабо - стоя и не упасть?
- Сколько угодно! - Сережа поднялся с конька и, прыгнув на обледенелую черепицу,
широко расставив ноги, покатился вслед за Чернецким.
- ...Ну а чего вы хотите, господа? - Сопровождаемый несколькими офицерами штаба
главнокомандующий спрятал заиндевевшие усы в пахнущий кельнской водой платок. -
Откуда у некадровых мальчишек понимание дисциплины? Разумеется, сплошь и рядом
подобные эксцессы. А что прикажете поделать?
- Но этого, однако ж, быть не должно, Николай Николаевич, воля Ваша, - раздраженно
бросил на ходу сухопарый начальник контрразведки. - В какие ж, извините, ворота...
- Не должно быть, Вы говорите? Эх, Василий Львович, а вояки эти в армии должны быть
или за партами?
- Эх, да что о том... А все-таки Вы им спускаете - за такой дебош пяти арестов мало.
Нет, не обессудьте, Ваше Высокопревосходительство, но только дисциплинарными
взысканиями...
- Господи Боже мой! - Главнокомандующий почти с испугом воззрился на фигуры,
слетевшие, преградив дорогу, в снег с крыши. - Сережа?!
Встрепенувшись от начальственного окрика, Сережа, не отряхивая снега с расстегнутого
полушубка, вытянулся и понес было руку к голове, но Чернецкой перехватил ее за локоть.
Бросив гневный взгляд на Чернецкого, непонятно с чего компрометирующего его перед
начальством, Сережа попытался вырвать руку.
- К пустой голове руки не прикладывают, идиот! - прошипел Женя в твердой
уверенности, что ничто, кроме Сережиного промаха, не может обнаружить перед
присутствующими их состояния.
- Тьфу ты... - Сережа взлохматил и без того растрепанные волосы, окончательно
убеждаясь в Жениной правоте. - А я действительно без фуражки.
Адъютант главнокомандующего штабс-капитан Задонский, самый молодой из штаба,
откровенно, но в полном одиночестве расхохотался.
- Плакать надо, г-н штабс-капитан! Et votre conduite a Vous, Monsieur l'enseigne, est-elle,
selon Vous, celle qui sied a un officier russe? ?
- Никак нет, Ваше Высоко... превос... вохс... - запутался Сережа, с недоумением
обнаруживая, что недавняя во время беседы на крыше о средневековой патристике
изумительная легкость речи сменилась досадным косноязычием, которое почему-то хотелось
побороть, приплетя куда-нибудь Блаженного Августина. - Ваше Высокопревосхо... преосв...
Ваше Высокопреосвященство!
- Слушай, Ржевский, ты что-то не то говоришь! - с испугом произнес Женя.
- А что не то? - тоже немного пугаясь, спросил Сережа, так же, как и приятель, нимало
не озабоченный ведением диалога на глазах у всего штаба.
- Не знаю...
Теперь уже вместе с Задонским хохотал даже начальник контрразведки, а попробовавший
подавить смех, но против воли засмеявшийся главнокомандующий, сам на себя за это
рассердившись, решил, что во всяком случае успеет разобраться с Сережей, и обернулся к
Жене: - А Вы, подпоручик, какого полку?
- Второго Уланского, Ваше Высокопревосходительство! Под... под... поручик
Ч-ч-чернецкой! - Женя, в ответе которого чеканной твердости хватило только на обращение,
мужественно преодолел желание для краткости произвести себя в поручики. "Чернецкой" же
прозвучало подозрительно похоже на чертыхание.
- Что же творится среди младшего офицерского состава? - риторически произнес
главнокомандующий, разворачиваясь к свите. - Хорош пример для нижних чинов?! Так что
же, господа, хватит у вас сейчас в голове соображения на то, чтобы пойти под арест
самостоятельно?
- Так точно, Ваше Превосходительство!
- Двое суток. Впрочем... - главнокомандующий, в лице которого мелькнула явно не
сулящая ничего хорошего догадка, кивнул в сторону ярко освещенных окон гостиничного
ресторана: - А признайтесь-ка, господа, не вы и заварили всю эту кашу?
- Мы. - В одновременно произнесенном ответе прозвучало нескрываемое, даже не без
некоторого ожидания одобрения, самодовольство.
- С глаз долой!!
Задонский, давясь от смеха, сделал за спиной главнокомандующего несколько знаков,
энергически предлагающих Сереже воспользоваться этим
...Закладка в соц.сетях
