Жанр: Фантастика
Держатель знака
...ечному сумраку сада, к милой болтовне об
именах и Георгиевских крестах, ко всему, о чем так жадно вспоминалось потом на фронте.
Женя и Елена медленно шли по Мойке вдоль тускло-серого в свете неяркого дня канала.
- Погоди, Нелли. - Женя вытащил портсигар. - Не люблю курить на ходу.
- Ты много куришь.
- Ерунда. Погода мерзкая - серо. Давит как свинец. Я бы, будь петербуржцем, давно
повесился... Это сатанинское отродье нарочно место выбрал - с ума сводить... Причем с
расчетом - двести лет, как подох, а детище стоит... и сводит, сводит... - Женя зло затянулся,
глядя не на Елену, а в серую рябь канала.
- Ты говорил, Гумми стрелялся с Волошиным...
- Калошиным... Не дуэль, а пародия. Его потом так и прозвали - Вакс Калошин:
калошу потерял в сугробе... Ну, Гумми-то, конечно, был неплох - смокинг, шуба в снег...
Требовал от Волошина повторного выстрела - там была осечка. - Как всегда, когда Женя
говорил о Гумилеве, голос его звучал немного неестественно. Гумилева, свое единственное
божество с современного Парнаса, Женя обожал столь же яростно, сколь и ненавидел.
Тщательно скрывая это от многочисленных друзей, он не мог определить свое чувство сам, но
был уверен в одном: кроме него никто еще не постигает с такой отчетливостью всей
космической гениальности Гумилева.
Женю, неохотно соглашавшегося читать свои стихи даже близким друзьям, считали
обычно, и Женя сам стремился поддерживать всех в этом мнении, нетщеславным... Это было
неправдой: тщеславен Женя был, но как-то вывернуто тщеславен. Стихи казались ему областью
слишком интимно-личной, чем-то глубоко внутренним, той святая святых, в которую не
должен вступать непосвященный. Было время, когда Женя развлекался фантазиями о том, что
поэзия могла бы быть изустным достоянием какого-нибудь тайного мистического ордена...
Стремление к популярности, славе казалось Жене тщеславием примитивным. Было другое,
тайное, внутреннее тщеславие сжигавшего его стремления к преодолению новых ступеней...
- Я не знаю, Женя, мне кажется, что ты мог бы пойти к Гумми с "Розовым садом".
Женя рывком обернулся к Елене.
- Ты хотя бы понимаешь, что ты сказала?
- Женя, ты что?
- Ничего! - Словно ударив Елену неожиданно ненавидящим взглядом. Женя не
оборачиваясь почти побежал прочь.
Его не было три дня. С момента, когда они с Еленой расстались на Мойке, Женя не
объявлялся даже у себя - как будто канул в воду... Елена, которой мерещилось самое плохое,
была в таком ужасе, что не только Женины, общие с Еленой друзья, но и Вадим, и даже Юрий
обшаривали в городе все кабаки и морги...
Невыносимо мучительным казалось Некрасову в течение этих дней многократно
появляться у Елены, каждый раз успевая ловить в ее глазах разочарование обманутой надежды,
что это его, а не Женины шаги прозвучали на лестнице.
Лихорадочная тревога овладела всем ее существом. Некрасов готов был убить Женю -
уже не только за то, что Женя отнял его счастье, но и за эти заплаканные, застывшие в
выражении ожидания глаза на осунувшемся лице Лены - за то, что собственные его мрачные
предсказания начинали сбываться так скоро.
Разумеется, ничего страшного с Женей не случилось. На третий день он объявился - Бог
весть откуда, очень похудевший, с измятым, усталым лицом... Разумеется, наступило
примирение, за которым с новой силой последовала идиллия - более короткая на этот раз... А
затем все быстро, слишком быстро помчалось к тому концу, которого не мог предположить
даже не ожидавший ничего хорошего Некрасов: здоровье Лены, и до того слабой легкими,
ухудшалось вместе со стремительно расшатывающейся нервной системой. Роковую роль
сыграло слишком поздно замеченное Юрием перенятое (впрочем, против Жениной воли)
увлечение кокаином...
7
- По Петербургу! Я очень мало знаю о Жениной петербургской жизни. Я последний раз
встречался с Женей в Красновскую кампанию. Да и то удивительно в этом водовороте... Вы
ведь не встречались с ним, конечно, после Петербурга, г-н поручик?
- Нет, г-н прапорщик.
- А мне довелось один раз, - Юрий усмехнулся. - Тоже на Дону, очень незадолго до
его смерти.
- Г-н штабс-капитан, - очень спокойно, спокойно настолько, что от этого невольно
сделалось страшно, спросил Сережа, - Вы хотите сказать, что Женя погиб?
- Под Тихорецкой. Простите, прапорщик, я думал, что Вам это известно.
- Теперь - да. А Вы были правы, г-н штабс-капитан, рана все-таки чувствуется... - С
этими словами Сережа подошел к столу и, взяв стакан, выпил самогон залпом, словно не
ощутив вкуса, как воду.
1918 год. Дон. Бой под хутором Елизаветинским
- Кого там еще несет? - приподнявшись над осыпающимся краем неглубокого окопа,
Некрасов поднес к глазам бинокль: тут же его ослепил фонтан земляных брызг от взрыва
тяжелого снаряда - показалось, что комья летят прямо в лицо, и невольно захотелось
прикрыть глаза рукой. Но в следующее мгновение уже стало видно, что два летящих к позиции
всадника невредимы: в восемь раз приблизившие их к Некрасову стекла скользнули сначала по
молодому вестовому казачьего вида и невольно остановились на лице скачущего первым
офицера. Лицо приблизилось, расплылось, заняв весь стеклянный круг, и, когда Некрасов
опустил бинокль, несколько человек уже вылезало из окопа навстречу подскакавшему Евгению
Ржевскому.
- Где пехота?! - танцуя перед окопами на мокром гнедом ахалтекинце, выкрикнул
Евгений.
- Пехота отошла с полчаса назад, подпоручик. - Телефонист устало отшвырнул моток
проводов и промокнул осунувшееся лицо грязным платком. - В отличие от нас у нее был
приказ перемещаться направо.
- А что у вас?
- Ничего. Телефонной связи нет, сидим как идиоты.
- Хорошо хоть тяжелая артиллерия прикрывает. - Поручик Ансаров, распоров пакет,
начал заматывать бинтом задетую кисть левой руки. - Людей мало!
- С чего Вы это взяли, поручик? Это не наша артиллерия, а их недолеты. Кто держит
позицию?
- Позицию держу я. - Некрасов, шагнув по мешку с песком, наполовину вылез из
укрытия и окинул Женю безразличным взглядом. - Вы уверены, что это их недолеты?
- Полностью, Юрий.
- Мать их разэдак... Какой-то болван отводит пехоту, а мы торчим под обстрелом! Или
этим идиотам в штабе кажется, что несколько цепей могут здесь атаковать без прикрытия? -
Некрасов длинно выматерился.
- У меня только что вышла телефонная связь - приказано загибать фланг конной
атакой. - Евгений перекинулся быстрым выразительным взглядом с гарцующим поодаль
вестовым.
- Вот как... Придется идти рощей - там чисто?
- Нет, но, судя по всему, красных в ней немного. Я высылал разъезд: если верить
стрельбе - он проскочил через противника и держится за ним.
- Понятно. Поднимайте своих, выстраиваемся по пути.
- Есть! - Евгений круто развернул коня и, сопровождаемый вестовым, понесся
карьером.
- К конному строю выходи!!
Полоска окопов забурлила, как вышедшая из берегов речка: через несколько минут,
значительно быстрее, чем некадровые вольнопёры из Жениной цепи, полтора эскадрона
кавалеристов уже было в седлах.
- Эскадрон, в атаку!!
- Ур-р-ра!!
...В то мгновение как под копытами первых коней захрустела черная березовая ветошь, в
роще заработал пулемет. Первая очередь прошлась низко, по конским ногам: несколько
одновременно полетевших с лошадей человек впереди Некрасова, вскочив и хватая винтовки,
бросились вперед пешими. Опередив спешенных, Некрасов увидел, что пулеметчик взял выше:
скакавший слева молодой граф Орлов дернулся и, запутавшись ногой в стремени, несколько
шагов протащился головой по земле за испуганно захрапевшей лошадью.
Установленный на пригорке пулемет был уже виден за припавшими к винтовкам
папахами только что окопавшейся охраны.
Луч было зашедшего в прозрачные облака солнца скользнул по золотым погонам
офицера, вырвавшегося, остервенело посылая шпорами взмыленного коня, далеко вперед. Он,
опередив лаву, с гранатой в руке мчался, выписывая зигзаги, прямо на тяжелый треск пулемета.
Красноармеец, в спешке выскочивший из окопной ячейки, начал с лихорадочной
торопливостью целиться, но не успел опередить разрыва, снятый хладнокровно метким
выстрелом Некрасова. Воздух разорвал грохот взметнувшегося на месте пулемета разрыва. В
кинувшем гранату офицере Юрий узнал Женю. Спотыкаясь о разметанное тело пулеметчика,
несколько красноармейцев, не пригибаясь, метнулись смотреть, сильно ли поврежден пулемет.
Но это уже не имело значения. Бой переломился в той точке, которая превращает беззащитного
под обстрелом кавалериста в вызывающую ужас беспощадную силу: шашка Юрия полоснула
наотмашь по лицу бородатого красноармейца, в растерянности выронившего винтовку. Другой,
молодой, с соломенной бородкой и яркими глазами, прежде чем бородатый упал, прикрываясь
его оседающим телом, вывернулся, пытаясь схватить под уздцы лошадь Некрасова, а
цыгановатый парень, бешено раздувая ноздри, замахнулся для штыкового удара. Опережая
светловолосого, Некрасов жестким ударом шпор послал коня и, на лету зацепив шашкой,
помчался ко второй линии укреплений: через первую линию передовые в атаке проскакивают,
почти не вступая в бой... Первая линия - последним верховым.
- У-р-р-а-а!!
Второй ряд наспех вырытых ячеек.
Третьи укрепления - край рощи - наперерез скачущие по степи всадники: контратака?
Хаки... погоны...
Свои? Откуда здесь свои? Немного - не больше десяти человек... меньше... Ах, ну да -
тот разъезд.
- Г-н штабс-капитан! - Бледный от усталости вольноопределяющийся вскинул руку к
задетой пулей фуражке. - Дальше противник оттягивается!
"Загнули", - подумал Некрасов, устало скользнув взглядом по Евгению, подъехавшему
шагом.
- Ранены, Розенберг?
- Да, г-н подпоручик. Но я могу держаться в седле.
- Где командир разъезда?
- Убит, г-н подпоручик. Где-то в прорыве между первыми и вторыми укреплениями.
- Вот как? - Евгений усмехнулся какой-то мысли и знакомым, лениво-безвольным
жестом провел рукой по лицу.
- Бой переместился, - с неохотой произнес Некрасов, - фланга дальше уже нет, лезть
атакой на стенку - глупо. Попробуем обогнуть с тылу: если будет возможность - ударим, нет
- соединимся со своими.
- Вам виднее, Юрий. - Женина рука успокаивающе скользнула по шее коня. - Тем
более что Вам, вероятно, надлежит взять на себя командование моими людьми.
- Что?
- Можете считать, что я уже под полевым трибуналом. Приказа атаковать фланг не было.
Приказ недвусмысленно гласил передвигаться к центру боя вслед за пехотой.
- Надеюсь, подпоручик, что, когда этот салонный розыгрыш пришел Вам в голову, Вы
сообразили, что он пахнет расстрелом, - с расстановкой проговорил Некрасов, с ненавистью
глядя на Женю. - И мои слова не являются для вас неприятным сюрпризом.
- Я не исключал этой вероятности, г-н штабс-капитан, - равнодушно ответил
Евгений. - Впрочем, это не имеет значения. Вы полагаете, что я должен сдать командование
сейчас?
- После боя.
- Эти мне Долгоруковские замашки... - Тени от слабой коптилки скользили по
безразличному мальчишескому лицу Сережи, на которое исподволь взглянул Некрасов. -
Простите, прапорщик, мое раздражение объясняется тем, что немало довелось из-за этого
расхлебывать - хуже нет, когда некадровые лезут подражать кавалергардским
геройствованиям... Ничего хорошего из этого, как правило, не выходит. В случае с Вашим
братом - обернулось удачей, но по чистой случайности. Не помню, к сожалению, в каком это
было бою - сами знаете, какое стремительное наступление разворачивалось от Вешенской к
Тихорецкой... Бой был очень длинным - чересчур длинным и, сместившись к хутору, завяз в
одной из точек. Хутор был на двух холмах, превосходно простреливающиеся подступы; как
сами можете представить, сомнительное удовольствие выбивать противника с такой позиции...
- Вы не помните названия хутора?
- К сожалению, нет.
- И что же? Это сомнительное удовольствие и досталось Жене?
- Именно. Пехота и около эскадрона кавалерии. Основная часть кавалерии была брошена
дальше - хутор не давал выровнять наступление. Из штаба приказ за приказом: скорее брать
- а цепи лежат. За каждую пробежку - проходят все меньше. И вот вашему брату пришла в
голову несколько отдающая самоубийством идея воодушевить цепи, подняв кавалеристов в
психическую атаку. Командующий эскадроном поручик Тураев был за несколько минут до
этого убит. Надо сказать, прошли как на параде, поднять цепи удалось, выбить красных
удалось, все удалось - в том числе и самоубийство. Вашему брату многое удавалось - иногда,
к сожалению, слишком многое.
- Вы что-то имеете в виду?
- Нет, пожалуй, ничего конкретного. Но надо отдать должное, этой удачной атакой ему
удалось загладить одну свою ошибку, допущенную за несколько часов до этого.
- Какую?
- Мне не очень понятна эта история - он неизвестно с какой целью нарушил приказ.
Неизвестно с какой... Такие, как Женька, проходят по жизни, вовлекая всех и вся в
тянущуюся за ними спутанную цепь ошибок...
Некрасов не видел этой атаки, но не мог отделаться от ощущения, что видел. В
германскую, в Восточной Пруссии, он участвовал в двух подобных атаках, по законам военной
магии без единой царапины выйдя из обеих - они немногим отличались от нашумевшей атаки
кавалергардов князя Долгорукова, половина из трех блестящих эскадронов легла в ней под
германскими пулями.
"Дворянская атака"... Пеший строй... Мерная поступь рока в твоих шагах... Ты идешь
один, чеканя шаг, навстречу огню - без единого выстрела. Цепи развернуты так, что в
одиночку идет каждый...
Левой... левой... левой... Сердце стучит в едином ритме с шагом цепей... Левой...
левой... Папироска в небрежно отведенной руке... Смерть не страшна, потому что ты сам -
смерть. Потому, что перед тобой побегут, не могут не побежать: нет ничего страшнее этой силы
смерти, которую ты с гордо поднятой головой несешь навстречу пулям.
Блеск погонного золота... Блеск сверкающих сапог, чеканящих по пыльной траве
парадный шаг... Презрительная складка небрежно цедящих французские ругательства ртов...
Непреклонность движения редеющих с каждым шагом цепей...
На котором шагу вдруг пропала усмешка с ненавистного, посвежевшего от степного
воздуха, непривычно загорелого Женькиного лица?
Неожиданно возникший из прошлого - всего неделю назад - повзрослевший, как-то
возмужавший и, главное, смеющий быть не только живым, но не страдающим, не убитым
раскаянием, как в последнюю встречу, а спокойный, способный улыбаться своей сволочной
обаятельной улыбкой, вызвавший у Юрия неистовый прилив ненависти Женя был теперь
мертв.
Торжество? Облегчение? Нет! Юрий не мог и не очень пытался понять, какие чувства
вызвала в нем эта слишком хорошая для Жени Ржевского - распущенного безвольного щенка,
кокаиниста, жалкого эстетствующего мальчишки - смерть.
Лежа в пропахшей дымом темноте, подложив под голову руку и накрываясь полушубком,
Сережа, сам не замечая этого, напряженно прислушивался к ноющей боли в ноге. Но боль была
не настолько сильной, чтобы помешать, спутать бессонно четкое течение ночных мыслей...
"...Но даже если бы я знал, что вижу Женю в последний раз, я не смог бы впитывать его
присутствие с большей жадностью, чем в ту последнюю встречу. Потому что последний раз я
видел Женю в ту встречу - не в горячке боя, а за два дня до этого, еще в Вешенской... Те
сутки, которые у нас были, и были последней встречей, последним разом... Нет, не сутки,
меньше. Я приехал с приказом в полдень, а уехал где-то около семи утра. Самые важные
разговоры всегда ведутся ночью... Как глупо: именно в этот вечер мне изменила бессонница.
- Сережа, а у тебя глаза слипаются.
- Не обращай внимания, Женя. Спать я действительно очень хочу, но мы же как-никак
не виделись почти год, а утром я еду... Ты говорил о символе розы у Гафиза. При чем тут
суфизм?
- Суфизм - "цветок" ислама, его высшее развитие. Три символа - из газели в газель:
женщина-возлюбленная, вино и роза. Символы переплетаются: странствие суфия проходит
через полноту реальной жизни... Через ее краски... Сережа, ложись, ты сейчас уснешь прямо за
столом.
Меня на самом деле тянуло головой к доскам стола... Тяжелой-претяжелой головой. Я
еще разговаривал, но уже спал... И окончательно засыпая на ходу, добрел до кровати и
плюхнулся на нее одетым. И уже совсем сквозь сон почувствовал, как Женя сам стягивал с
меня сапоги, приподнимал рукой за плечи, чтобы сунуть под голову подушку... Давно не
испытанное ощущение покоя, бесконечного блаженного покоя, исходящее от прикосновения
родных заботливых рук. Но где-то в моем сознании в это время так и висели последние слова о
суфизме Газифа. Было всего-навсего начало двенадцатого.
А через некоторое время я проснулся. Раскрашенные жестяные ходики на стене
показывали час... Женина постель была нетронутой.
Спать больше не хотелось совсем, напротив, я чувствовал прилив бодрости, такой, что
невозможно было больше оставаться в хате. Это было то ночное влечение к открытому
пространству, к бесшумному скольжению среди запахов трав - волчье, более древнее, чем
человеческое, стремление к ночной жизни, делающее невыносимым и противоестественным
пребывание в пространстве замкнутом... Я нашарил в темноте одежду и, проверив в кармане
портсигар, вышел на крыльцо.
Ночь была прохладной: вся станица, раскинутая под безлунно-черным, усыпанным
звездами небом, спала. Негромкий звук моих шагов, казалось, разносился очень далеко, потому
что был единственным звуком в ее ночном молчании... И тут я увидел Женю.
Он стоял, облокотившись обеими руками о белеющее за ним в темноте длинное бревно
коновязи и запрокинув голову в небо. Я подошел к нему, на ходу раскуривая папироску.
- Проснулся? А я смотрю на созвездие Фаркад.
- Фаркад?
- Видишь - две яркие звезды рядом - в Малой Медведице?
- Вижу.
- Это - созвездие Фаркад. "В царстве юности изыскан был узор, Но не вечно тот наряд
ласкает взор. О беда, беда, иссяк благой родник, Жизнь даривший розам сада до сих пор! Ты
уйдешь и от друзей, и от родных, Что под небом грусть твоя и твой укор? Смерть придет, и
расстается с братом брат, Кроме братьев-звезд сверкающих Фаркад".
- Чей это перевод?
- Мой.
Я курил, сидя на коновязи, а Женя по-прежнему стоял в той позе, в которой я его увидел.
- Он довольно плох - но мне начинает казаться, что восточные стихи как таковые
теряют свою суть на европейских языках... Не знаю. Хочешь моих стихов?
- Да, очень.
Это было в первый раз: Женя никогда не предлагал этого прежде. Он читал долго... Он
читал о чужом для меня, таком для меня чужом Востоке... Это была поэма "Розовый сад",
странная, навеянная зловещими сурами Корана... Это был мир мчащихся в ночи боевых
верблюдов, мир песчаных безбрежных морей, мир гурий и роз в причудливых грезах
хашшашинов ...
Он читал, как будто заклинал стихами ночь. Он читал, а я слушал и смотрел в его
обращенное к небу лицо, как белая маска выступающее из темноты. И это лицо было утонченно
восточным, персидским или иранским, с этим мягким бархатом черных в темноте глаз,
надменным разлетом бровей, кажущимися в темноте черными волнами волос, изысканным
сочетанием тонкой линии носа с трепещуще нервными, породистыми ноздрями и чувственным
вырезом пухлых губ... Это было лицо Сохраба, молодого иранского царя, бесстрашного воина
и любовника огненных пери... Это был Женя.
- Свежо становится: сейчас часа три. Знаешь, ты все-таки иди спать.
- А ты?
- Мне рано не ехать. Постою еще здесь.
- Не хочется, но ты прав. Тогда я тебя утром не бужу. Я ведь теперь знаю, что ты тут,
постараюсь заскочить на днях... А так во всяком случае будем вместе в Царицыне. Покойной
ночи, Женя!
- Покойной ночи, Сережа... - И ты неожиданно, с каким-то непонятным ускользающим
выражением взглянув мне в лицо, притянул меня за плечи и странно поцеловал два раза - в
глаза, - даже не поцеловал, а легко коснулся глаз какими-то не по-мужски нежными губами...
- Покойной ночи, Сережа, маленький мой...
Я действительно не стал будить тебя утром: твоему вестовому удалось растолкать меня
разве только без пушечной пальбы над ухом... Я не выспался и был зол как черт, к тому же в
последний момент выяснилось, что стремя держится на соплях: пришлось с полчаса ждать,
пока Арсений найдет и наладит новый ремень - я опаздывал, Алебастр был не в духе...
Так я и уехал.
Это было за два дня до моей смерти: как я потом узнал. Как же его звали, того, из
разъезда? Мы встретились месяца через два. Он еще сказал, что после боя за меня свечку
поставил. Я - "отпетый". Я еще волновался, как бы до Женьки не дошло - но потом решил, с
какой стати? Никто же не знал, что я его брат, а бои шли еще те...
Убили меня, а убит был Женя.
"...Незадолго до его смерти".
В первое мгновение захотелось кричать. Тогда я и выпил самогон. Потом удалось
довольно быстро взять себя в руки. А не слишком ли быстро, г-н прапорщик?
Со встречи с Женей, с этой, с последней, прошло меньше года. Семь месяцев. А за эти
семь месяцев прошло десять лет. И со мной кое-что случилось за них, хоть и не сразу я это
заметил... Боль души, на самом деле такая же физическая, реально ощутимая, как боль какой
угодно другой части тебя, - как-то перестала особенно донимать... На душе появилась
какая-то прозрачная защитная оболочка... Ощущение неприятной сдавленности этой оболочкой
- тревожное, но к нему привыкаешь... Зато от нее отскакивает все, что грозит проникнуть
внутрь... Сквозь эту прозрачную резину видно, что отскакивает, но отрешенно как-то видно...
Мне больно, что Жени больше нет. Очень больно. Но все-таки не так, как было бы с год
назад. Далеко не так.
Слишком многое произошло с тех пор... И половины происшедшего хватило бы на то,
чтобы убить меня прежнего.
Ах, да меня прежнего тоже убили. Как будто только что: я лечу из седла убитого
Алебастра, поднимаюсь с осыпанной березовой ветошью травы - винтовка, валяющаяся в
десяти шагах... И без тени страха - просто какая-то очень большая мысль: "Это - конец"...
Несколько поднятых винтовок... Необычная яркость красок, какая-то странная запоминаемость
каждой мелочи; крапивницы над метелкой травы - как все это врезается навек в память, когда
понимаешь, что последние доли секунды смотришь и видишь...
Две дырки в легком. Снизу. "Дешево отделались, молодой человек..." - это уже в
полевом лазарете. Если бы наши не взяли этот хутор Елизаветинский, ох и лежать бы мне там,
полеживать, покуда птички не склевали. Но так или иначе, а убит я был и потому, что "отпет",
и потому, что знаю ощущение конца... Настолько странно было через сутки, очнувшись, снова
почувствовать себя на этом свете, что я даже не очень удивился, узнав случайно о том, что в
этом же самом лазарете эдак за неделю до моего появления покончил с собой подхвативший
сифилис Вадик Белоземельцев...
Вадик Белоземельцев застрелился в венерической палате полевого госпиталя...
За эти больше чем полгода так и не стало известно, живы ли папа и мама...
Жени больше нет.
Но для меня теперешнего все это, увы, не смертельно.
В первый раз я ощутил это, когда мы шли из Финляндии... Утро, серый снежный день,
серая снежная степь без конца, серое небо без краю... А за спиной случайный ночлег, который
ты оставляешь навсегда... А где-то далеко уже не существует твоего дома... Твои корни
вырваны... Ты - щепка, плывущая в водовороте, маленькая частичка Великого Кочевья... Не
человек, а именно частичка, безвольно входящая в движение водоворота... И твой утраченный
дом не важен, потому что утрачен не только твой дом, и не важна разорванность связи с
призрачно существующими твоими мамой и отцом, потому что все связи вокруг тебя
разорваны, и не важен твой путь, потому что он независим от тебя...
Мы с Женькой Чернецким оба знали тогда, что чувствуем одно и то же... И что нас,
независимо от нашей воли, скоро разведет в стороны... Мы только успели тогда понять, что
нашли друг друга.
Женька... Как много значит в моей жизни это имя... Но если в прекрасно чужом мире
моего брата я мог бы и хотел бы быть только гостем, то Женька Чернецкой... Ладно, о таком
молчат даже в мыслях.
А возможно ли разорвать эту прозрачную резиновую оболочку? Если по-настоящему
понять, что Женя погиб, что Вадик застрелился, что очень хочется положить голову на колени
маме... Что нет больше московской квартиры...
Но Вы этого не сделаете, г-н прапорщик... А может быть, Вам только кажется, что Вы
можете это сделать?"
- А скажите, г-н штабс-капитан... - За ночь Сережу изрядно полихорадило - об этом
говорила темная корка на растрескавшихся губах. - Мне, собственно, еще вчера хотелось Вас
спросить... Вам ничего не говорит такое имя - Елена Ронстон?
"Вот бомба наконец и разорвалась", - подумал Вадим. Сережин вопрос прозвучал очень
неожиданно - до этого речь шла о том, как долго имеет смысл пережидать в сторожке. Юрий,
как показалось Вадиму, не изменился в лице.
- А с чем для Вас связано это имя, г-н прапорщик? - ответил он вопросом, и голос его, к
удивлению Вишневского, прозвучал почти мягко.
- "Средь благовонной тишины, - негромко процитировал Сережа, -
В ночи склоняю я колена,
Мои уста обожжены
Заветным именем "Елена".
Я пью: в священном кубке дно
Звездой мерцает сокровенной,
Есть двуединое одно:
Я - рыцарь ночи и Елены.
Жизнь, душу, кровь мою за меч.
Летящий молнией надменной,
За меч, что в силах влет рассечь
Все нуты лунные Елены.
Все сроки нам предрешены,
И жизнь отвечная нетленна.
Мои уста освежены
Волшебным именем "Елена".
- Как это называется?
- "Ноктюрн к Елене". Собственно, это только наброски к нему. Женя хотел закончить,
но я не знаю, закончил ли... Это посвящается Елене Ронстон - больше мне это имя ничего не
говорит. Так Вы знали ее, г-н штабс-капитан?
- Не то чтобы знал, но знаком я с ней был, г-н прапорщик.
- Ну да, конечно же, были, - улыбнулся Сережа, - ведь Вы же знали Женю по
Петербургу! Красивое имя... Женя вообще придавал очень большое значение именам. "Имена
сольются в вензеле двойном..." - это тоже из стихотворений к Елене Ро
...Закладка в соц.сетях
