Жанр: Фантастика
Держатель знака
...ваться
вот так в центре занятого врагом города. Ведь я же сейчас действительно прогуливаюсь. Дышу
воздухом".
"Не хорохорьтесь. Ржевский, Вы слабы как котенок", - сказал вечером Алексей
Никитенко.
"Да, прапорщик, - подал голос молчаливо куривший в кресле у окна Некрасов. - Ваши
обязанности, несомненно, сводятся сейчас к отдыху, прогулкам и сну. А далее будет видно -
отправлять ли Вас долечиваться к нашим дорогим заграничным друзьям".
"Надеюсь, что этого не понадобится, г-н штабс-капитан".
- Сережа, смотри, там что-то повесили и народ собирается, - Тутти тянула Сережу к
небольшой, все увеличивающейся кучке народу посреди сквера.
Заметив в толпе светловолосую девушку из ЧК, одетую все в ту же лихо перепоясанную
кожанку, Сережа остановился было, но, вспомнив невидящий взгляд скользнувших по нему
глаз, начал пробираться ближе к объявлению.
Лист желтовато-серой грубой бумаги был криво приляпан на старую афишную тумбу, еще
извещавшую о последнем шаляпинском концерте, и сам казался жутковатой афишей нелепого,
фантастического фарса...
БЕРЕГИТЕСЬ ШПИОНОВ!
СМЕРТЬ ШПИОНАМ!
НАСТУПЛЕНИЕ БЕЛОГВАРДЕЙЦЕВ НА ПЕТРОГРАД С ОЧЕВИДНОСТЬЮ
ПОКАЗАЛО, ЧТО ВО ВСЕЙ ПРИФРОНТОВОЙ ПОЛОСЕ В КАЖДОМ КРУПНОМ ГОРОДЕ
У БЕЛЫХ ЕСТЬ ШИРОКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ШПИОНАЖА, ПРЕДАТЕЛЬСТВА, ВЗРЫВА
МОСТОВ,
УСТРОЙСТВА ВОССТАНИЙ В ТЫЛУ, УБИЙСТВА КОММУНИСТОВ И
ВЫДАЮЩИХСЯ ЧЛЕНОВ РАБОЧИХ ОРГАНИЗАЦИЙ.
ВСЕ ДОЛЖНЫ БЫТЬ НА ПОСТУ.
ВЕЗДЕ УДВОИТЬ БДИТЕЛЬНОСТЬ, ОБДУМАТЬ И ПРОВЕСТИ САМЫМ СТРОГИМ
ОБРАЗОМ РЯД МЕР ПО ВЫСЛЕЖИВАНИЮ ШПИОНОВ И БЕЛЫХ ЗАГОВОРЩИКОВ И
ПО ПОИМКЕ ИХ.
ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЕ РАБОТНИКИ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ РАБОТНИКИ ВО ВСЕХ БЕЗ
ИЗЪЯТИЯ ВОИНСКИХ ЧАСТЯХ В ОСОБЕННОСТИ ОБЯЗАНЫ УДВОИТЬ
ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ.
ВСЕ СОЗНАТЕЛЬНЫЕ РАБОЧИЕ И КРЕСТЬЯНЕ ДОЛЖНЫ СТАТЬ ГРУДЬЮ НА
ЗАЩИТУ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ, ДОЛЖНЫ ПОДНЯТЬСЯ НА БОРЬБУ С ШПИОНАМИ И
БЕЛОГВАРДЕЙСКИМИ ПРЕДАТЕЛЯМИ. КАЖДЫЙ ПУСТЬ БУДЕТ НА СТОРОЖЕВОМ
ПОСТУ В НЕПРЕРЫВНОЙ, ПО-ВОЕННОМУ ОРГАНИЗОВАННОЙ СВЯЗИ С
КОМИТЕТАМИ ПАРТИИ, С ЧК, С НАДЕЖНЕЙШИМИ, С ОПЫТНЕЙШИМИ
ТОВАРИЩАМИ ИЗ СОВЕТСКИХ РАБОТНИКОВ.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СОВЕТА РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОЙ ОБОРОНЫ В. УЛЬЯНОВ
(ЛЕНИН)
НАРКОМВНУДЕЛ Ф.ДЗЕРЖИНСКИЙ
...Прочитывая воззвание, люди расходились от него молча, не обсуждая и не
высказываясь. Сережа взглянул на напряженное личико Тутти: губы девочки шевелились, глаза
горели - казалось, она пожирала ими зловещие буквы.
Из столовой доносились взрывы самозабвенного смеха: хохотали Зубов и Тутти.
Открывшееся зрелище не доставило Некрасову особого удовольствия: посреди стола на
забрызганной водой скатерти, в тарелке кузнецовского фарфора плавало несколько парусных
.корабликов из картона и скорлупы грецких орехов. Один из корабликов горел. Тутти, упираясь
ботинками в обивку стула и локтями полулежа на столе, дула на бумажные паруса кораблика,
то и дело прерываясь для того, чтобы разразиться новым припадком хохота.
Сережа, чистивший рядом разобранный на куске сукна наган, негромко разговаривал о
чем-то с расхаживающим у камина подпоручиком Стеничем, одновременно с интересом
поглядывая за ходом водной баталии.
- Нет уж, ты мне не крути - капитан у тебя в стельку...
- Ничего не в стельку... Это нарочно!
- Кормой вперед плыть - нарочно?! В стельку, в стельку...
- Что до меня, - Сережа, явно продолжая спор, обернулся к Стеничу, - то мне трудно
поверить, что такой Петроний, Петроний - эстет, на самом деле существовал. Римский
вельможа времен Империи - такой же раб, как его собственные рабы. Без личной свободы
нельзя быть эстетом.
- Ну, не знаю... По-моему, эстет прежде всего ценит красоту. А в ужасных деяниях
Нерона есть какая-то жуткая красота... Свирепое величие разнузданного желания, которое все
сокрушает на своем пути...
- Тогда у наших отечественных нижегородских купчишек ничуть не меньше "свирепого
величия", чем у Нерона. - В голосе Сережи прозвучало раздражение. - Чем поджог
ресторации хуже пожара Рима? Общий принцип - не препятствуй моему ндраву.
- Вы все передергиваете, Ржевский! Тут другой размах...
- Вот как? Тогда купец Петров, который спьяну подпалил целый ресторан, вдвое ближе к
критерию эстетического, чем купец Сидоров, который только закуривает сторублевками? А я
подобрал бы для этого "свирепого величия" несколько иное название...
- А я уверен, что Петроний...
- Ох, развели философии - хоть топись. В этой самой тарелке. Эй, по рукам за такие
штучки! И вообще, Тутти, с тобой мне только чертененочка младенца не хватает с такими вот
рожками. - Зубов сделал соответствующий жест.
Тутти восхищенно фыркнула.
- Вам не кажется, граф, - с неудовольствием взглянув на Тутти, сухо заметил
Некрасов, - что Вы иногда слишком далеко заходите в своей роли анархиста?
- Ну, дальше, чем мой предок, я не зайду. - Зубов с явным удовольствием перевернул
догорающий кораблик. - Правда, тот захаживал аж в опочивальню к матушке Екатерине
Великой.
- Comte , я еще раз обращаю Ваше внимание на то, что Вы находитесь в обществе
ребенка. - Голос Некрасова стал ледяным.
- То-то и оно! - Зубов возмущенно сорвался из-за стола. - Самая уместная компания!
Почему я впрямь не анархист?!
- Вот и поразмыслите покуда над этим. А согласия на предложенную Вами авантюру я
не даю.
- Нет, Некрасов, я не за этим. - В манере Зубова проступила подтянутая
собранность. - Я только что от Люндеквиста.
- Пройдемте ко мне в кабинет.
Пройдя в небольшую, в одно окно, комнату, служившую ему кабинетом, Некрасов
сдвинул со стола бумаги и демонстративно остался на ногах, пока Зубов, со сдержанным
кивком благодарности, не сел первым. Теперь, когда Некрасов и Зубов находились наедине, в
их подчеркнутой любезности друг к другу явственно проступала застарелая нелюбовь между
"николаевцами" и "пажами".
- Итак?
- Новая партия оружия через границу. Завтра. Люндеквист требует от вас десять человек,
ни одним меньше.
- Однако черт возьми. - Некрасов нахмурился. - Вы - в моем распоряжении?
- Нет. Я сегодня же отправляюсь в Красную Горку и поступаю в распоряжение
Неклюдова вплоть до мятежа. Десять, не считая меня.
- Это вообще все, что я могу предоставить. А у меня завтра рандеву с эсерами.
Впрочем, - по тону Некрасова было заметно, что ему не очень приятно найденное решение, -
если с инструкциями от и до - то к эсерам можно отправить и Ржевского. Не к границе же его
брать.
- Почему бы и нет? Знаете, Некрасов, - Зубов почти дружелюбно рассмеялся, - уж на
что я не любитель этой публики, которая никогда не нашивала мундиров от Норденштрема и
шпор от Савельева, но Ржевский мне по душе. Есть в нем тот еще стерженек - хоть и
молокосос. В жизни такого бешеного не встречал! То упирался руками и ногами, когда я его из
Чрезвычайки выволакивал - кто другой бы черту душу продал оттуда вырваться. Только тем и
убедил, что анекдотец из собственного каррикулюм витэ ему напомнил. Так он - на
анекдотец-то - возьми и засмейся. На Гороховой и в его положении, извините, чувства юмора
не потерять? Не так уж плохо для некадрового.
- Я принципиально против некадровых в подполье, - недовольно возразил Некрасов. -
Дело тут не в храбрости, а в дисциплине. Насколько я успел узнать Ржевского, он вообще не
имеет представления о том, что это такое. Такие, как он, еще неплохи на фронте, но здесь...
Честно говоря, я оставил его только потому, что переброска ввиду наступления работает в
основном на вход, а на выход - только в случае крайней необходимости. Мне вообще не
хотелось его использовать до большой стрельбы. Ну да ладно - все равно больше некого.
Пойдет к эсерам.
- Стало быть - до заварухи? - Зубов, из-за штатского наряда, отвесил Некрасову
светски легкий поклон, контрастировавший с простоватой развязностью его слов. Через
мгновение до Юрия донесся его громкий, чуть грассирующий, полный радостной жизни голос:
- Счастливо оставаться, господа! Тутти, ангел, вернусь - всенепременнейше доиграем!
13
- Слушай, ты всегда такой вежливенький? - Зубов шагал широко и стремительно,
однако что-то в его походке невольно наводило на мысль о том, что он должен очень легко
вальсировать или танцевать мазурку. - Стенич - славный малый, но бывает иногда ослом.
Когда он лез к тебе с философией, ты больше всего хотел послать его к... матери вместе со
всем нероновским Римом. Потому, что плевать тебе сейчас на античную историю. Тебе же
одного хочется - молчать. И чтобы к тебе обращались только по делу. Скажешь - не так?
Est-ce que за te gHne si je te tutoie?
- Зa va. - Сережа поддал ногой отвалившийся с какого-то фасада завиток лепнины. -
Pour un anarchiste. Quant a l'histoire ancienne... Je ргйfиrе que les autres ignorent mes sentiments...
Toi suffit .
- Ну и паскудное же у тебя произношение.
- Не страдаю насморком.
- Видал я пижонов, но таких, как ты, не доводилось даже среди наших высоколобых.
- Я возрос в либерализме.
- Заметно, иначе не был бы таким снобом. Тебя хоть раз секли в детстве?
- Нет, конечно. - Сережа засмеялся. - Только растаскивали по разным комнатам, когда
мы с братцем дрались.
- У тебя один брат?
- Да, был. Женька. Погиб в восемнадцатом.
- Я тоже рос вдвоем с братом. Он умер за год до войны, в Биаррице. Легкие. Только нас
по комнатам не растаскивали. - Зубов улыбнулся. - Помню, мы как-то с Ленькой сцепились
на теннисной площадке... Новенькая такая была площадка, только что красным выложили -
отец грунтовальщиков из Англии выписывал, вокруг кусты сирени - ох и катались мы по этой
площадке! Четыре часа кряду дрались. Только как-то упустили при этом из виду, что этот
новый корт с открытой веранды был виден, как арена в античном амфитеатре. А на веранде, по
случаю приятственной погоды, отец со своим кузеном, дядей Костей, разбирали какие-то свои
министерские бумаги... Не считая маменьки, которая ввиду буколической атмосферы им
собственными ручками подавала кофей. Дядя Костя голову от бумаг поднимет, взглянет: "А не
впустую я Леониду бокс показывал". Отец не поворачиваясь: "Что, все дерутся?" -
"Дерутся". - "Надо же", - и за бумаги.
- Я бы сказал, что либеральнее жилось тебе.
- Черта с два! Я как-то отцовские часы раздраконил - Александровские такие, с боем и
амурчиками, разбирал я один, Ленька с кузенами только любовались. А высекли всех четырех
- за милую душу. А уж корпус... Карцер - это тебе не "по разным комнатам", про дранье я
не говорю, дранье по сравнению с цугом - сущая ерунденция.
- С чем?
- Цугом. Жаргонное словечко. Это когда тебя будят часа в три ночи и заставляют
говорить таблицу умножения на девять.
- Я бы не стал.
- А "темную" не хочешь? Причем, заметь, "темная" - это далеко не самое унизительное
из всего, что с тобой могут сделать за посягновеньице на освященную традицию: "зеленый"
делает все, что "соленый" прикажет, - хоть кукарекай. Другие "зеленые" тебя тоже не
защитят, кстати. Что б ты один сделал против всего дортуара?
- Револьвер бы вытащил. Сразу за предложением умножать среди ночи.
- И палить бы начал? - с подчеркнутым любопытством поинтересовался Зубов.
- ...Не знаю... - смутившийся было Сережа широко улыбнулся, поймав во взгляде
Зубова явную насмешку. - Может, и ответил бы. Знаешь как? - Сережа вытянулся во
фрунт. - Единожды Зубов - дурак, дважды Зубов - два дурака, трижды Зубов - десять
дураков...
- Почему это десять?! - Громкий смех двоих молодых офицеров далеко разносился по
пустынной улице.
- А по моей таблице. Граф, с Вами истерика? Воды, нюхательную соль?!
- Нек-ра-сов!..
- Что Некрасов?!
- Некрасов... Ты только и делаешь, что ему отвечаешь свою таблицу... - Зубов,
продолжая хохотать, взлохматил рукой Сережину шевелюру. - Шпак ты несчастный.
- Почему это - шпак? - Сережа резко остановился и взглянул на Зубова, недобро
суживая глаза. - Убийца не хуже тебя.
- Хуже. - Зубов тяжело посмотрел на Сережу. - Убийца из тебя куда хуже. И не лезь
равняться.
- Слушай, а иди ты...
- Брось, я прав. - Лицо Зубова сделалось надменным и жестоким. - А теперь слушай
меня. И все, что я сейчас скажу, вбей в свою упрямую башку. Перестань грызть себя поедом.
Дался живьем, не уничтожил документов, не лучше ли пустить пулю в лоб? Смерть для
недоноска. Пойми ты, офицерами не рождаются, а становятся - и не в момент производства в
чин. Ты сейчас на рожон полезешь, но я знаю, что говорю: в тебе еще нету настоящего чувства
офицерской чести. Бывает безупречность, которая не стоит гроша, - та, что существует до
первой ошибки. Эдакая девственная пленочка на душе. И первая ошибка ее рвет, больно рвет,
как ты мог заметить. И тогда это должно преодолеть. Пойми, ты еще не имеешь права судить
себя мерилом чести русского офицера Офицер должен быть безупречен - и к тебе это придет.
И знаешь, что изменится тогда? Станут невозможными гамлетовские терзания. Просто ты
всегда будешь знать, надо ли пускать в лоб пулю.
- Ладно, comte. Все сие я уж как-нибудь вколочу в свою "упрямую башку". Хотелось бы
мне только знать, как ты обо всем догадался.
- Вспомнил себя на Германской. - Зубов смотрел на Сережу с нескрываемой
насмешливой нежностью. - Думаешь, мне было легче?
- Так ты - тоже...
- Конечно. И я, и Некрасов, и кто угодно... Ну что, стреляться пока не будем?
- Смотря на поведение Вашего Сиятельства, которое, кстати, пять минут назад нанесло
моей прическе оскорбление действием... Ладно, уже четвертый перекресток, намечаемый мною
конечной точкой нашей небольшой прогулки. Я зачем-то сдался Некрасову. Честь имею
откланяться, comte, примите мои глубочайшие и тому подобное.
- Я знаю, на что вы сдались Некрасову, и не имею вас с этим поздравить, г-н
прапорщик. - Зубов сопроводил слова шутливо церемонным, екатерининским плавным
взмахом руки. - Ох и наешьтесь каши, Ржевский, общаться с эсеровской публикой!
- Г-н штабс-капитан!
- Вот что, Ржевский. - Прозрачно взглянув на Сережу, Юрий взял из бювара
запечатанный уже конверт. - Первое ваше подпольное задание таково: завтра в четыре дня вы
пойдете на контакт с эсеровской группой некоего Опанаса. В случае (этот вопрос вы
предложите, и только непосредственно Опанасу) гарантии полной согласованности боевых
действий с моим планом... Упомяните, что сами они представления не имеют о данном
укрепрайоне... передадите этот пакет. Здесь он найдет... впрочем, он разберется сам. -
Некрасов был бы искренне удивлен, если бы понял, что нарочито пренебрежительная пауза и
излишний, не относящийся к делу смысл продолжения фразы преследовали цель вызвать эту
холодную вспышку ярости в глазах Сережи. - Этот Опанас, насколько я знаю, боевик
каторжной школы, очень опасен. Держитесь с ним корректно, как с союзником - он должен
видеть, что мы ведем с ним честную игру, на данном этапе наши цели совпадают. Их связной
встретит вас у Елагина моста, на первом от входа парковом мостике. Опознавательный знак -
этот томик Надсона. Ответ - сложенный листок бумаги. Вам понятны инструкции?
- Так точно, г-н штабс-капитан! - Сережа, прежде чем положить книгу во внутренний
карман куртки, с демонстративно насмешливой улыбкой пробежал глазами титульный лист. -
Спасибо, что не Ивана Рукавишникова.
Дребезжащий вагон, зазвенев плохо пригнанными стеклами, остановился, немного не
доехав до Елагина моста. Обрадовавшись возможности покинуть переполненный трамвай,
Сережа спрыгнул с подножки, не дожидаясь, пока вагон тронется вновь. Дорога до
назначенного мостика заняла быстрым шагом не более пяти минут: взглянув на часы, Сережа
убедился, что пришел почти на полчаса раньше. Вытаскивать треклятый томик Надсона было,
очевидно, рано. "И собственно, почему морщиться при слове "Надсон" является признаком
хорошего тона? Я пошел давеча у этого на поводу - хотя скорее это был повод хоть как-то
взбесить Некрасова. Но Надсона я тронул ради этого зря. Он не поэт - но он как-то слишком
беззащитно чист, и морщиться на него грязновато..." Сережа, насвистывая, прошелся
несколько раз туда и обратно по мостику. Мимо прошли красный курсант, обнимающий за
талию девушку в кожаной юбке и лихо заломленном берете. Курсант на ходу скользнул по
Сереже настороженно-подозрительным взглядом. "Нюхом, что ли, чуют?" Сережа, продолжая
насвистывать, склонился над чугунными перилами, наблюдая колеблющееся отражение
колыхаемой ветром листвы в неподвижной воде. Прошли еще два курсанта: до Сережи
долетели слова "набор" и "доппаек".
- Послушайте, милый юноша, доставайте немедля то, что должны показать, и следуйте
поживее за мной, если, конечно, не сошли с ума окончательно! - Сережа, вздрогнув, с
изумлением обернулся на неожиданно возникшую за ним девушку лет двадцати. В голосе ее
звучало еле сдерживаемое негодование.
- Простите, mademoiselle?
- Ну же! Я жду! - Девушка, лицо которой было затенено складками ажурной черной
шали, нетерпеливо топнула ногой. Нога, мелькнувшая из облегающей черной юбки, была
маленькой, узкой, обутой в открытую черную туфельку, державшуюся на трех переплетенных
тесемках не шире часового ремешка. Ее платье, выше локтей открывающее руки, было еще
мыслимым для ресторанного зала, но представлялось просто невозможным на улице и в
дневное время. Однако то, что в первое мгновение подумалось Сереже, было несомненной
ошибкой.
Продолжая недоумевать, Сережа вытащил из кармана лиловый томик Надсона в
скороходовском издании.
- Все верно. - Щелкнув серебряным замочком маленькой шелковой сумочки, девушка
вынула и показала Сереже сложенный вчетверо листок чистой бумаги. - Идемте! Не спешите
слишком явно. Возьмите меня под руку. У той скамейки ненадолго сядем.
Приноравливаясь к мелкому шагу девушки, Сережа пошел неторопливой,
прогуливающейся походкой, почти открыто рассматривая обращенное к нему в три четверти
лицо. Незнакомка оказалась старше, чем по первому впечатлению: ее чрезмерно узкое, с
японскими глазами и острыми скулами бескровное лицо было тронуто у рта и век сеткой еле
обозначенных усталых морщинок. Это придавало лицу отпечаток какой-то трагической,
беззащитной хрупкости. Хрупкой и узкой казалась и лежавшая в Сережиной руке маленькая
рука, украшенная тоже очень "не дневным" браслетом: сплошь уложенные пиропы
образовывали обвившуюся вокруг руки змейку. Это был модерн в самом изысканном своем
воплощении.
- Гранаты вовлекают в гибельные страсти всех, кроме Дев и Стрельцов, - перехватив
Сережин взгляд, неожиданно произнесла девушка. - Чем сильней вовлекают, тем ярче горят.
Но мне это безразлично. Это - подарок Артюра. Он сам это сказал, но все же подарил. Может
быть - именно поэтому. Артюр - мой жених, который погиб в особняке Морозова в
Трехсвятительском. Он был с Поповым.
"Ох и наешьтесь каши, Ржевский, общаться с эсеровской публикой", - прозвучали в
ушах шокированного Сережи веселые слова Зубова.
- Если это не прозвучит нескромностью, mademoiselle, - чуть отстраненно проговорил
он, опускаясь рядом с незнакомкой на скамью, - как мне надлежит обращаться к Вам,
позволено ли мне будет представиться, и чем я только что имел несчастье вызвать Ваше
неудовольствие?
- Надо же иметь голову на плечах. - По бледным губам эсерки скользнула похожая на
тусклую бабочку улыбка. - Чем Вы занимались на мостике?
- С Вашего позволения, любовался игрой отражений.
- Своевременное занятие. А больше Вы таки ничего не делали?
- Размышлял о Надсоне.
- Мило. Только помимо этого Вы еще и насвистывали.
- ...Простите?
- Не делайте таких изумленных глаз. "То ли дело, то ли дело под шатрами..." Прибавить
к этому выправку. Рядом - училище комсостава. То, что Вас не сгребли под белы ручки на
выяснение личности, я могу объяснить только клиническим идиотизмом курсантов, что гуляли
вокруг.
- "В поле лагерем стоять!" - Сережа негромко расхохотался. Засмеялась и незнакомка:
смех ее показался Сереже неожиданно живым и тоже чуть фарфорово-японским. -
Mademoiselle, я - осел! Но теперь мне ясно, почему Вы узнали меня раньше, чем я вытащил
Надсона.
- Очень трудно было бы не узнать и без этого. Беда с вами - вы все, монархисты и
кадеты, не имеете малейшего понятия о конспирации.
- Не судите строго, mademoiselle, мы - военные, а не заговорщики.
- В том-то и дело. Что же до первых Ваших вопросов - мы слишком ненадолго друзья,
и наш строгий принцип - чем меньше информации друг о друге, тем лучше. Не будем
отступать от него и в малом. Моя партийная кличка - Елена. Этого довольно. Представьтесь
одним именем или назовите звание - для обращения.
- Je suis un enseigne , - Сережа, невольно скривившийся от слов "партийная кличка",
непроизвольно подчеркнул свою политическую означенность, выбрав из предложенного
звание, а не имя. - Но все же мне не хотелось бы обращаться к Вам с не заслуженной мною
короткостью. Может быть, снисходя к моим монархическим предрассудкам, Вы назовете
отчество?
- Я - Елена.
...Ронстон. На какое-то мгновение Сереже показалось, что с губ девушки на самом деле
слетела эта таинственно влекущая фамилия... Бред... Но непонятный стиль ее облика стал ясен
отчетливо и мгновенно. Вкус в безвкусице, томный надлом всех сплетающихся в экзотический
цветок модерна линий, ночной облик среди дня, чуждый дню - богема. Женькина
петербургская жизнь. Каким Женькиным повеяло сейчас от этой усталой девушки!..
- Артюр - тоже кличка?
- Разумеется. Мертвых можно называть по именам - Владимир Горчаков. - Девушка
тронула тонкими, с синеватыми ногтями пальцами край шали. - Мы обручились еще в
гимназии, мы были одногодками. Артюр был тогда милым мальчиком вроде Вас, но в нем уже
проглядывала схожесть с его кумиром, имя которого он взял. Он был из лучших наших
боевиков. Впрочем, Вам, монархисту, не может быть понятно, что такое боевик.
- Вероятно, - не вдумываясь, ответил Сережа, следя за ленивым движением маленькой
ноги, очерчивающей полукруг по песку перед скамейкой. "Как туфель черная тесьма Тройным
сплетается извивом"... Из какого-то номера "Аполлона"... Чьи? Что там еще было? -
Принять ли подлинно за ложь
Твои небрежные признанья,
Что восемь жизней ты живешь... -
негромко процитировал он вслух.
Храня о всех воспоминанья, -
совсем тихо продолжила Елена.
- Вы помните это стихотворение?
- Нет, только сейчас вспомнила.
- Я тоже.
Девушка окинула Сережино лицо внимательно-напряженным взглядом, словно что-то
отыскивая в нем. Губы ее дрогнули.
- Нам пора.
Штаб-квартира группы Опанаса, помещавшаяся в небольшом доме недалеко от Елагина
моста, оказалась на старый лад двухэтажной, по первому впечатлению Сережи - уютно
запущенной в сравнении с военизированной строгой холодностью монархистской явки. От
окурков и ореховой скорлупы на ковре, грязной обивки кресел, тарелки с огрызками сыра,
забытой кем-то на покрытом дорогой камчатой скатертью круглом столе, - от всего этого ярко
освещенного вечерним солнцем в высоких узких окнах беспорядка веяло все той же
беззаботной жизнью богемы. Впрочем, грязи было все-таки слишком много. Словно
окончательно утверждая богемную атмосферу этого обиталища, над облезлым беккеровским
роялем висел портрет Рембо, сделанный в карандаше каким-то любителем.
- А, ты с золотопогонником. Я и за... - Конец фразы увяз в тяжелом мокром кашле.
Человек, полулежащий в качалке в углу, образованном ведущей наверх некрашеной лестницей,
поднес ко рту платок. - Я и забыл. - Эсер впился в Сережу цепким, внимательным взглядом.
Очень худой, лет тридцати на вид, одетый, несмотря на жару, в широкую цигейковую
душегрейку, с всклокоченной копной черных вьющихся волос, с хищновато резкими чертами
лица и неестественным румянцем на впалых щеках, он выглядел очень больным. - Что ж,
составим знакомство. Марат.
- Прапорщик Сергей Ржевский.
- Фу ты ну ты, как громко. - Эсер обернулся к Елене. - Что ж ты не предупредила их
благородие, что мы на лишнюю откровенность не напрашиваемся.
- Благодарю Вас, я был предупрежден. Я представился невольно - у меня нет привычки
где бы то ни было скрывать свое имя. Да и особой необходимости в этом я не вижу. Я могу
видеть Опанаса?
- Скоро будет. - В голосе Марата прозвучала насмешка. - Располагайтесь как дома,
г-н прапорщик, у нас без церемоний.
- Благодарю Вас, не беспокойтесь. - На потертом ампирном диване в беспорядке
лежало несколько книг. Сережа с демонстративной непринужденностью уселся поудобнее и
небрежно взялся за их изучение. Первая книга оказалась лондонским изданием Бердслея,
вторая - дореволюционным сборником народовольческих песен. Другие книги были по
большей части разрозненными номерами старых журналов. Потрепанную "Ниву" Сережа
заметил и на коленях покачивающегося в кресле Марата.
- А что, разве Искандер с Опанасом? - Елена сняла шаль. Ее недлинные блестящие
волосы, схваченные только одной бархатной ленточкой, упали на плечи.
- В том-то и дело, что нет. Не знаю, куда он сорвался. Беспокоюсь я за Сашеньку, что-то
зарвался мальчишка. Взбесился с утра до истерики - видишь стекло? Маузером грохнул,
рукояткой. И умчался. Я, как назло, валяюсь сегодня мертвяк мертвяком - не мог задержать.
- А не нанюхался он?
- Не похоже.
- Из-за чего тогда взбесился?
- Ясно, из-за чего. - Марат скрипнул зубами. - "Я им, падлам, покажу, кто
разоружился! Боевики не разоружаются!.."
Лениво перелистывая плотные страницы, Сережа, исподволь наблюдавший за Еленой,
увидел, как в ее лице проступила ненависть, странно смешанная с отчаяньем. Смысл
полунепонятного диалога нес в себе что-то нехорошее, но прозвучавшая в нем открытая и
естественная забота друг о друге против Сережиной воли вызвала у него симпатию. На Сережу
словно повеяло полузабывшейся искренностью несветской Москвы, давней Москвы, где не так
стремятся скрывать слезы за отрепетированными улыбками, а волнение за непроницаемой
бесстрастностью... Эти люди не находили нужным скрывать свои чувства. Перед Сережей
возникло холодное лицо Некрасова. Поддаваясь неожиданно всколыхнувшейся в душе тоске по
родной среде, он не помнил и не хотел помнить о том барьере отчужденности, который сам
аристократически возводил между собой и другими в искреннем мире демократичной
Москвы... Только неосознанное стрем
...Закладка в соц.сетях
