Жанр: Фантастика
Держатель знака
...наешь, я, собственно, мог бы отправиться туда и без твоей помощи.
- С какой стати ты предлагаешь мне воспользоваться подобной любезностью?
- Попробую объяснить. Прежде всего я исхожу тут из своих интересов. Я всегда думал,
что мой конец будет самоубийством и, честно говоря, предпочел бы такой конец всякому
другому... Это - первая причина. Есть и вторая - я действительно хочу избавить от этой
неприятной обязанности тебя. Для меня это было бы парой пустяков. А для тебя... Я тебя
неплохо знаю, Сережка.
- Почему ты этого хочешь? Какое тебе дело до того, что мне было бы не слишком
приятно разрядить в тебя пистолет?
- Я очень люблю тебя, Сережка. Ты дурак, ты даже сам не можешь себе представить, что
ты такое. Удивлен? Еще бы... Только перед смертью и можно такое говорить. А ты был, может
быть, самым светлым из всего, что у меня вообще было. Я еще в гимназии знал., что с радостью
бы за тебя умер. Дурак ты, Сережка, какой же ты дурак... Я бы тебя, конечно, расстрелял, но
раз уж так... дай мне сделать это для тебя! - Олька вызывающе посмотрел на Сережу. - Если,
конечно, не боишься.
Это был вызов.
Сережа молча положил перед Абардышевым свой пистолет.
- Трусом ты никогда не был. - Олька с улыбкой повертел пистолет в руках. -
Английское производство. Бесшумный. Остапова скорее всего из него и ухлопали - ты ведь
там был.
- Откуда ты это знаешь?
- Поменьше шоколадом разбрасывайся. Когда телеграфистка описала твои приметы, я
сразу понял, что, кроме тебя, такого дурака валять некому. Ох и не место же тебе тут с твоим
чистоплюйством и ослепительной беспечностью! Спасибо тебе, Сережка, светлый мой... Vivat
революции!
Абардышев резким движением приставил дуло к сердцу и нажал спусковой крючок.
Выстрела, казалось, не последовало, но в следующее мгновение Оль-кино тело дернулось и
тяжело осело на стуле.
Пистолет так и остался лежать на полу - прямо под разжавшейся кистью упавшей руки.
59
В квартире на Большой Спасской уже третьи сутки говорили шепотом и двигались
бесшумно.
- Сережа... Сережа... Вы должны меня слышать. Вы меня слышите, Сережа.
Сережа лежал на диване, глядя перед собой - на припорошенные первым снегом кусты,
до половины загораживающие узкое высокое окно. Не шевелясь, в пугающей неподвижности
глядя перед собой, он лежал так уже трое суток: небритый, исхудавший, страшный. Невидящие,
потемневшие глаза смотрели куда-то в себя, внутрь, в душу, в которой происходило что-то
ужасное, нечеловечески тяжелое.
Высокий и сухопарый Николай Владимирович Даль, волнистыми седыми волосами и
птичьим благородно-хищным профилем напоминающий скорее музыканта, чем врача, легко
поднялся со стула, поставленного у изголовья, и вышел из комнаты.
- Ну что, доктор?
- Утешительного мало. Сколько ему лет?
- Кажется, еще двадцати нет... не знаю.
- Да-с... Во всяком случае, все выяснится в течение суток-двух... Вы говорили, никто не
знает наверное, когда по времени это началось?
- Да... Он появился здесь совершенно такой, как обычно. Очень спокойный,
разговаривал как ни в чем не бывало. Пожаловался на усталость. Прилег отдохнуть... и...
"Ведь я, только я один виновен в случившемся... Как я мог поручить убить человека, не
обратив внимания на то, что этот человек называл его Сережкой... Ведь я же слышал это... Но
только задним числом обратил на это внимание... Было некогда. Ну почему именно ему?
Нелепо, дико - но он умирает сейчас из-за моей поспешности... Господи, Господи, Всеблагой,
Всемилостивый, сделай что-нибудь, Господи! Не дай мне стать его убийцей. Женя, именем
Лены, заклинаю тебя - прости".
Прошла ночь. Сережа почувствовал, что ослабел настолько, что напряжение, сделавшее
тело неподвижным, ушло. Теперь шевелиться было легко - движения стали бесплотны, как
бывает, когда двигаешься во сне.
Иногда он бредил, иногда пытался вспомнить ускользающий от него бред, но не мог этого
сделать. Оставалось только воспоминание о том, что в этом бреде приоткрывалось, все время
приоткрывалось что-то очень важное...
"Ничего, скоро я совсем уйду туда, и все станет ясно..."
Бесплотные движения развлекали... Играя этим ощущением, Сережа вытащил из-за
пазухи синюю замшевую ладанку и, не чувствуя пальцев, привычно развязал шнурок и извлек
из ладанки ее содержимое, показавшееся в ладони очень тяжелым. Странный синий предмет,
напоминающий раздвоенный петелькой над перекладиной крестик, лежал в истаявшей
Сережиной ладони с резко проступившими фалангами пальцев...
- Откуда у Вас это?
Не услышавший шагов Даля Сережа вздрогнул всем телом. Взгляд его с некоторым
удивлением почти перешел изнутри на Даля.
- Разрешите... Поразительно. Просто поразительно. Это - настоящий анк, более того, я
могу поклясться, что это - тот самый анк, который был привезен из Каира близким моим
другом и дальним родственником Владимиром Семеновичем Голенищевым... Откуда он у Вас?
Сережа молчал, но его глаза осмысленно встретились с глазами Даля: этим моментом
необходимо было воспользоваться.
Твой бред продолжается. Вернись. Ты узнаешь все наяву. Ты не должен уйти. Ты не
уйдешь.
Эти матово-светлые, как хорошая сталь, глаза приказывали, врывались через взгляд в
Сережино существо, и устоять против их силы было невозможно.
Сережа с трудом разлепил губы.
- Я хотел бы... воды.
- Ну нет, батенька, не обессудьте. По восточной методе Вам еще часиков этак десять
пить одну только воду, и в невероятных количествах, чтобы вывести все яды, которые Вы
изволили в себя скопить. Шутка в деле, не пить трое суток... Да Вы, друг мой, сущий злодей,
спросите хоть у своей печени!
- Что же, доктор, я постараюсь придерживаться Ваших инквизиторских предписаний
столь же усердно, как весной, хотя чувствую себя слегка проголодавшимся за эти пять дней...
- Сережа слабо улыбнулся, приподнявшись в постели на локте. - Но за это, по крайней мере,
возвратимся к нашему разговору.
- Ничего не имею против. Я, признаться, изрядно заинтригован. Откуда у Вас анк
Голенищева?
- Я не знаю, что такое "анк". Эту вещь мне передал без каких-либо объяснений мой
покойный брат около полутора лет назад, на Дону, во время Красновской кампании.
- Брат Ваш не был знаком с Голенищевым?
- С египтологом Голенищевым?
- Да.
- Н-не думаю. Пожалуй, он упомянул бы о таком знакомстве.
- Он был намного Вас старше?
- Нет. На три года, точнее, на три с половиной. Женя родился в девяносто седьмом, а я
- в девятисотом.
- Чем далее, тем страннее... Получается, что в двенадцатом году Вашему брату было
никак не более четырнадцати лет?.. И тем не менее Владимир не мог вручить этот анк человеку
случайному...
- А почему именно в двенадцатом году? Позже они никак не могли столкнуться?
- Ваш брат бывал в Египте?
- Нет.
- После двенадцатого года, - в некоторой отрешенной задумчивости, странно
сочетающейся с усмешкой, медленно проговорил Даль, поигрывая пружинным пенсне, - с
Владимиром Голенищевым можно было столкнуться только в Египте, где его, сдается мне, и по
сию пору держит Проклятый Брюсов Племянник.
- Кто?!
- Проклятый Брюсов Племянник, - спокойно повторил Даль, взглянув на этот раз на
Сережу. - Думается мне, что, коль скоро одна ниточка этой истории каким-то образом
оказалась в Ваших руках, Сережа, Вы имеете право узнать из уст очевидца о египтологе
Голенищеве, Каирской пелене и Проклятом Брюсовом Племяннике. Но только не обессудьте,
не сегодня - история длинная, а меня ждут больные.
- Последний вопрос, Николай Владимирович: что такое анк?
- Анк - это символ вечной жизни. Был особенно популярен в раннем египетском
христианстве. Синяя эмаль не случайна. Выздоравливайте, Сережа.
- Вот как, Вы играете в шахматы?
- Я ненавижу шахматы, потому и взялся за них, чтобы как-то убить время до Вашего
прихода. Только и думаю, что об этой истории... И знаете, Николай Владимирович, я кое-что
вспомнил... Легенда о Брюсовом Племяннике связана как-то с Донским монастырем, не так ли?
Я слышал ее в детстве, но вспомнить не могу... Уплывает.
- Вы любите Донской монастырь?
- О да! Еще бы... Невозможно быть москвитянином и не любить Донской... Красная
корона... По сравнению с белокаменной резьбой Владимира Московский Кремль Фиораванти
- это просто нечто большое и красное. Не более того. Жалкое порождение послетатарскои
эпохи. А Донской с такого же типа киноварными зубьями стен, как ни странно, - нет. Он -
гармоничен, он - вне времени. Хотел бы я сейчас пройти в черной густой могильной траве,
между зарастающих мхом белых саркофагов, зловещих масонских крестов и плачущих ангелов,
в порыве тоски обхвативших урны... И каждый камень - чудесная, какая-то очень московская
легенда. Легенда о сыне Малюты, искупившем грехи отца... Легенда о российском Гамлете...
А вот легенды о Брюсовом Племяннике я не помню.
- В таком случае разрешите мне напомнить ее Вам. Она имеет непосредственнейшее
отношение к нашей с Вами истории, - Даль улыбнулся с добродушной усмешкой: - "Если в
ночь на двадцать пятое декабря, когда перед светлым Рождеством напоследок тешатся вражьи
силы, выйдешь ты к Северным воротам Донского монастыря, то запорошит тебе метель глаза, а
как откроешь их, так и окажешься на незнакомой улице. Дома на ней деревянные, в ряд.
А посреди улицы стоит какой-то мужик и будто бы ищет что-то в высоком сугробе. А
кроме того мужика вокруг - ни души.
Тулуп на мужике надет наизнанку, глаза черные - с искрой. Тут должен ты подойти к
нему и спросить, что он в сугробе ищет и не нужна ли ему твоя помощь.
"Да вишь ты, добрый человек, - ответит мужик, - незадача какая! Кольцо у меня в
сугроб упало, а слуг-то я на Ваганьково отдохнуть отпустил - легко ли мертвому человеку
целый день кости ломать?"
Испугаешься ты да кинешься бежать - вмиг окажешься у Северных ворот, а улицы и
мужика в тулупе наизнанку - как не бывало. И не случится больше с тобой в твоей жизни
ничего необычного.
Если станешь ты искать в сугробе, то найдешь в нем золотое кольцо с рубином.
Утаишь кольцо, скажешь, будто не нашел, - и прикипит оно к пальцу и всю жизнь будет
толкать тебя к худому.
Вернешь кольцо хозяину - сам он с приветными словами оденет его тебе на палец. И
много чудес случится тогда с тобой в жизни.
А встретится на твоем пути хороший человек - заиграет, засмеется, ярче разгорится
рубин на кольце.
Встретится плохой - потускнеет рубин тревожно.
Смерть твоя придет - почернеет рубин как уголь.
А мужик этот и есть - Проклятый Брюсов Племянник".
- А ведь я вспомнил, Николай Владимирович! Кажется, я слышал что-то такое в
детстве... Очень давно.
- Я так и думал, что Вам доводилось слышать эту легенду. Мне, признаться, непонятно
одно: называемый в народе "чернокнижником" приближенный Петра Яков Вилимович Брюс
был, даже для своего времени, фигурой колоритнейшей. А главным представителем этого
семейства в московской демонологии стал-таки не Яков Вилимович, а его племянник - граф
Александр Романович, кстати сказать, крестник Меншикова...
- Само по себе "нечисто"...
- Ох и не жалуете Вы Петербурга, Сережинька. Но от последнего неграмотного
крепостного мужика в лаптях до французского секретаря посольства - все действительно
сходились в одном: с молодым графом Александром Романовичем - "нечисто"... Говорили и
писали о том, что граф избегает зеркал, так как в них отражаются его двойные зрачки, о ногтях,
более напоминающих когти (сам граф объяснял это уродство неудачным химическим
опытом...), чего только не говорили! Кстати, в подмосковном его имении Глинках по сию пору
можно услышать прелестные истории о том, как гостям прислуживали розы, превращенные
графом в девушек, или как, чтобы сделать друзьям приятное, граф в июле заморозил пруд для
катания на коньках... Но, впрочем, я, кажется, несколько отдалился от темы.
- Николай Владимирович, а этот, с позволения сказать, гениальный поэт происходит не
от них?
- О нет... - Даль тонко улыбнулся. - Ему бы очень этого хотелось, но он не имеет с
Брюсами ничего общего. Род Брюсов к XIX веку вообще прекратился в прямой линии, и сейчас
от Брюсов идут только Альбрехты. Итак, о Каирской пелене. В двенадцатом году я жил в
Дегтярном переулке в Москве, и с Владимиром Семеновичем Голенищевым, жившим в
Санкт-Петербурге, мы, при всегдашней нашей взаимной симпатии, встречались не часто - я
был занят своей обширной психиатрической практикой, а Владимир из двенадцати месяцев в
году проводил обычно шесть в экспедициях.
И вот Однажды, помню, у меня был не приемный день - вторник , и я, сидя в кабинете,
предавался одному из излюбленных своих занятий - систематизированию накопившихся
клинических случаев, как вдруг распахнулась дверь, и ко мне влетел, буквально влетел
Владимир. Я был немало изумлен его неожиданным появлением, но с первого же взгляда мне
стало ясно, что с ним что-то случилось. Как сейчас вижу перед собой его, как обычно,
сожженное египетским солнцем лицо.
- Боже мой, Владимир, какая радостная неожиданность! - воскликнул я,
приподнимаясь ему навстречу.
- Неожиданность не очень радостная, Николай, - ответил мне Голенищев, закуривая
крепкие французские папироски, свой обычный сорт. Никто не знает, что я в Москве. Я приехал
к тебе как к врачу.
Мне сделалась понятна его лихорадочная торопливость.
- Я слушаю тебя, - ответил я, снова садясь за стол - это положение помогало мне
сосредотачиваться.
- Кажется, меня наконец постигла профессиональная болезнь египтологов, тибетологов и
иже с ними. Я всегда надеялся на свою крепкую., необычайно крепкую психическую
организацию, но похоже, что просчитался. Как ты знаешь, два месяца назад я приехал из
экспедиции, кстати сказать, довольно удачной. Самой большой удачей явились раскопки
гробницы некоего Херихора, "Держателя Знака", как гласили надписи - титул не вполне
понятный. Время восхитительно интересное - египетское христианство. Первое свидетельство
- плохо сделанная мумия, - к сожалению, не сохранилось. Знак рыбы, магические символы,
великолепный анк. (Да, Сережа, тот, что у Вас в руке. Впрочем, я чрезмерно подробно
пересказываю восторги Владимира - попросту потому, что необыкновенно отчетливо помню
наш разговор. С Вашего позволения, продолжу повествование от его лица...) Перед самым
отъездом я забрел в какую-то грязную лавчонку, можешь представить себе эти убогие
лавчонки, набитые хламом. Иногда там появляются настоящие шедевры, скупленные у
могильных грабителей. Хозяин, ветхий старик, суетливо разложил передо мной всякую
экзотическую мишуру, с его точки зрения могущую прельстить туриста, за какового он меня и
принимал... Не находя ничего интересного, я начал уже жалеть, что зашел, как вдруг
почувствовал затылком обращенный на меня пристальный взгляд. Уверенный, что сзади
находится человек, обладающий известной силой взгляда, что, мы с тобой знаем, встречается
значительно чаще, чем принято считать, я резко обернулся. Лавка была пуста. Немало
удивленный (я все еще ощущал этот взгляд), я пригляделся и заметил на стене, спиной к
которой я стоял, когда взгляд почувствовал, нечто вроде большой мятой тряпки. Я не смог
сдержать невольного возгласа. Передо мной висела изумительная, даже в плачевном своем
настоящем виде, погребальная пелена. Умерший был изображен на ней молодым - за плечи
его обнимал бог Анубис, а по ногам и рукам скакали какие-то маленькие существа,
нарисованные необыкновенно коряво, будто это делал ребенок. Мне никогда не доводилось
видеть ничего хоть сколько-нибудь напоминавшего этих "чертенят", вообще никогда, не только
в изображениях, относящихся к этому периоду (я отнес пелену ко II веку). Но о поразивших
меня "чертенятах" я и думать забыл, когда взглянул вблизи на лицо изображенного. Нет,
портрет не поражал мастерством исполнения - но глаза у него были живыми. Я понял, что
смотрел на меня он. Не могу передать, с каким-то не добрым и не злым, а темным выражением.
Разумеется, я сразу купил эту пелену.
Потом была таможенная маета, упаковка, отправка, сборы, отплытие... И невероятное
количество дел, обрушившееся на меня по приезде в Санкт-Петербург. Словом, только когда
спустя месяц после моего приезда прибыли мои ящики, я вспомнил о находящейся в одном из
них пелене. Я вешал пелену у себя в кабинете сам, не доверяя обращения с ней рабочим, когда
вошла Анна Сергеевна (надо Вам сказать, Сережа, что Анна Сергеевна была старенькой няней
Голенищева, старушка очень религиозная, но не православная, а из какой-то секты, адвентистка
не адвентистка... не помню...) и, увидав пелену, побледнела и в ужасе воскликнула:
"Володичка, убери ты эту мерзость ради Господа! Убери, не будет в нашем доме покоя, пока он
тут висит..." - "Да кто он, няня? Ты же не знаешь, кто на этой пелене изображен". - "Знаю,
Володичка, знаю... На ней - Проклятый Брюсов Племянник!" - "Няня, Брюсов Племянник
жил полтораста лет назад, а этот человек - почти две тысячи. Вот, рядом с ним - языческий
бог Анубис". - "Не Анубис это, а кощунственно изображенный святой Христофор-Псеглавец.
Убери Брюсова Племянника, Володя, убери!"
Надо сказать, что, полемизируя таким образом с Анной Сергеевной, я и думать не думал о
том взгляде в лавочке, из-за которого я и подошел к пелене.
Итак, передо мной стояла пренеприятнейшая дилемма: либо оскорбить в лучших чувствах
Анну Сергеевну, либо из-за старческой блажи расстаться с изумительной своей находкой. В
поисках компромисса я надумал обратиться к проповеднику секты, приятному и очень
образованному человеку. Обрисовав ситуацию, я попросил его переговорить с добрейшей
Анной Сергеевной и объяснить ей, что никакого Брюсова Племянника на пелене нет. Тот,
посмеиваясь вместе со мной, согласился, но со вполне понятным любопытством попросил
прежде показать ему необыкновенную пелену. Мы прошли в кабинет. И тут, при первом же
взгляде на пелену, с милейшим пастырем произошла странная метаморфоза: он побледнел, и
лицо его из приветливого стало суровым. "Извините меня, Владимир Семенович, - сказал
наконец он, - но я не стану разговаривать с Вашей няней, более того, я бы рискнул дать Вам
тот же совет: уберите это как можно скорее из Вашего дома!" И тут он обратил, кстати, мое
внимание на то, что я должен был заметить с самого начала, но почему-то не заметил. На
пелене был начертан геометрический мантрам, позволяющий мертвым выходить из
изображения в мир людей. Не могу понять, как я это проглядел. Сознаюсь, тут мне стало
немного не по себе, впрочем, ненадолго.
Пелену - увы! - пришлось перевезти в другой мой дом, нежилой, Анна Сергеевна
успокоилась, казалось бы, все... но тут-то забеспокоился я.
Первый раз это случилось три недели назад: я шел пешком на заседание
Археологического общества.
Неожиданно более чем прозаические мысли мои о предстоящем заседании словно кусок
ткани с треском прорвались - передо мной возникло лицо, изображенное на пелене. Живые
глаза Брюсова Племянника смотрели на меня с каким-то необъяснимым выражением... Я знал,
что под этим взглядом я должен что-то понять... или - вспомнить. Мне необходимо было
вспомнить что-то очень важное.
Лицо исчезло. Я находился где-то в плохо знакомой мне части города. Взглянув на часы, я
увидел, что заседание закончилось несколько часов назад.
С тех пор Брюсов Племянник появлялся три раза, и каждый раз все происходило так же,
как в первый. Теперь ты понимаешь, почему я к тебе так спешил, - я боялся, что потеряю
контроль над ходом начавшегося процесса.
- Ты исключаешь, что мог попросту подсознательно зафиксировать пелену в лавке
боковым зрением? Прибавить к этому - суеверный рассказ Анны Сергеевны, впечатление от
обнаруженного проповедником мантрама... Когда Анна Сергеевна начала говорить о
Племяннике, тебе, естественно, вспомнилось, будто бы пелена "смотрела", заметь, до того ты
об этом не вспоминал.
- Всего этого было бы достаточно для того, чтобы произвести впечатление на легко
возбудимую неустойчивую натуру. Я таковой не являюсь. И пусть даже так, но эти
"пропадания", не чересчур ли это даже для сильного впечатления? Ведь я уже четвертый раз по
нескольку часов брожу неизвестно где!
- Это-то мне и представляется наиболее подозрительным... Но есть и другая,
обнадеживающая, сторона медали: когда "профессиональная болезнь" заходит настолько
глубоко, люди обыкновенно не спешат уже к врачу - их сознание полностью перестраивается
на другую реальность, чего в случае с тобою не наблюдается. Сказать по чести, Владимир, пока
что я ничего не понимаю. Но так или иначе, я предложил бы тебе на некоторое время перевести
свои дела в Москву - и перемена обстановки всегда является благотворным фактором, и я
смог бы тебя наблюдать сколь долго это будет необходимо.
На том мы и порешили в тот раз. Перемена же обстановки дала на первый взгляд слишком
даже обнадеживающие результаты. Брюсов Племянник исчез. Владимир, погруженный в
работу по Александровскому музею вместе с профессором Цветаевым, казалось, никогда не
был настолько исполнен энергии и бодрости. Поэтому наступившая в июне развязка этой
истории и прозвучала для меня громом среди ясного неба.
Владимир ворвался в мой кабинет так же стремительно, как за несколько месяцев до
этого, в день, когда он впервые рассказал мне о Каирской пелене.
- Я понял, - с порога произнес он, - я понял наконец, чего он хочет от меня!
- Бога ради, Владимир, кого ты имеешь в виду?
- Кого же, как не его? Он появился снова, и я понял, чего он хочет. Завтра же я навсегда
уезжаю в Египет! Ну, пусть не завтра, сколько там времени нужно на сборы, передачу
коллекций, дел, на визы... Но как можно скорее.
Лицо его было... не побоюсь сказать - необычайно просветленным, оно словно
светилось изнутри, излучая мягкое, радостное сияние. В голосе звучали уверенность и
торжество. Я понял, что удерживать его бесполезно.
Через месяц Голенищев действительно отбыл в Каир, предварительно передав свои
богатейшие коллекции, в том числе и искомую пелену, Александровскому музею .
- Значит, та самая пелена и сейчас висит в одном из его залов? - спросил наконец
Сережа, несколько минут молчавший после рассказа Даля.
- Должна висеть, Сережа... Тешу себя надеждой, что, коль скоро случайностей с
оккультной точки зрения не бывает, то пелена эта либо должна уцелеть, либо должна не
уцелеть... В жутковатый костер летит сейчас вся наша культура, дорогой Сережинька. Помните
лермонтовское: "Настанет год, России черный год, Когда царей корона упадет..." Помните?
- Еще бы не помнить, Николай Владимирович... Последнее время я даже слишком часто
это вспоминаю... "И пища многих будет смерть и кровь..." Ведь не девятнадцатого века образ:
смерть и кровь - пища. Слишком древний смысл - сейчас, быть может, и настанет время
разгадывать эти смыслы... Знаете, Николай Владимирович, эти дни я опять видел тот же сон...
Простите, я сбиваюсь... Сон, который я уже однажды видел... Не видел... был в этом сне, в
этом месте... Серая свалка, полная крошечных существ... Я не могу передать мое ощущение их
боли... И собака. Совсем мертвая, которая борется с тлением, чтобы их защитить... Защитить
от жалости и помощи. Потому, что им это уже не нужно... Я думал, какая загадка в этой
собаке... И понял только две вещи - что раньше не могло быть таких загадок... И еще - в
этой собаке самое для меня высокое. Ты спокоен. Все хорошо. Ты спокоен.
- Но каким же все-таки образом анк Голенищева мог оказаться у Вашего брата?
- Не знаю... Но постойте, Вы ведь говорили, что в двенадцатом году Голенищев был в
Москве около нескольких месяцев?
- Да, вплоть до своего отъезда в Египет. Да, значит, они встретились именно в эти
месяцы.
- Но более ничего не может пролить нам света на эту историю: Женя мертв, а
Голенищев, знаменитый египтолог Голенищев, тот самый Голенищев находится в Египте, и
счастье, что он там находится! Ключ от шкатулки - на дне морском.
- А все-таки, с оккультной точки зрения, случайностей не бывает, Сережинька. И Вы
знаете ровно столько, сколько должны знать о попавшем в ваши руки анке, который призван
сейчас хранить и оберегать Вас, Вас одного.
- Вы прямо-таки творите чудеса, доктор, - весело обратился к Далю Некрасов спустя
два дня. - Наш милый прапорщик приходит в себя на глазах. Когда Вы окончательно
поставите его на ноги?
- Смотря что Вы подразумеваете под словом "окончательно".
- То, что он снова, что называется, встанет в строй, - пожал плечами Некрасов.
- Юрий Арсениевич, - голос Даля звучал спокойно и почти мягко, - я со всею
ответственностью могу уверить вас в том, что в строй борцов за освобождение России Сережа
Ржевский никогда более не встанет.
- Что Вы имеете в виду, Николай Владимирович?
- Предельное нервное истощение. Ни в действующей армии, ни здесь Ржевскому
невозможно более находиться, в противном случае я обещаю в девяноста девяти шансах из ста
психопатию. Меня одно только удивляет, - Даль поднялся, прошелся по кабинету: теперь в
его голосе звучало легкое раздражение, - как его вообще могло хватить так надолго...
Здоровая, но удивительно тонкая психическая организация.
"Где тонко, там и рвется", - вспомнилось Юрию.
- А в чем же заключается тот единственный шанс, о котором Вы упомянули?
- В ощущении полной безопасности, безопасности абсолютной. Здесь, в России, все мы
испытываем ощущение относительной безопасности - на надежной конспиративной квартире,
в местности, которая в данный момент является тылом, и так далее. Человеку, психика которого
не в угрожающем состоянии, этой относительной безопасности вполне хватает. А Ржевского,
может быть, еще спасет сейчас безопасность абсолютная , от которой он отвык настолько
давно, что ее неожиданное обретение может сыграть роль позитивного фактора. Во всяком
случае, мне хотелось бы на это надеяться.
С приказами не спорят. Приказов не оспаривают. Приказы выполняют. Этот
единственный закон испокон веку держит на себе армию.
...Приказ Люндеквиста Сережа выслушал со спокойным, неожиданно помертвевшим
лицом.
П
...Закладка в соц.сетях
