Жанр: Фантастика
Урман 2. Ржавое зарево
...л и впредь отвечать на подобные вопросы отказывался. Ладно,
ему виднее.
А вот теперь, глядя на игру старческих пальцев с нездешним шнуром, Кудеслав опять
припомнил стрелы волхва Белоконя. Стрелы, крашенные в цвет давней засохлой крови.
Стрелы, которые летели точнехонько в цель, даже будучи выпущены в противоположную
от нее сторону. И как Белоконь делал их, эти стрелы (по крайней мере одну из них). И
невесть чье ржавое капище в горелом лесу. Неужели?..
- А что ты думаешь - ежели мудрец, так уж и... - Хранильник захлебнулся горьким
смешком. - То-то и плохо, мил-друже, что чем могутнее разум, тем легче иному колдуну
подмять его под себя. Ну, ладушки! - Он крепко прихлопнул ладонями по столу. - Дела, в
общем, такие: выворотни - и кто там еще с ними? - забрали изделанное Чарусою да ушли.
Хотят они златой конский череп водрузить в правильном месте в нужный им срок и
сотворить обряд, открывающий путь с Нездешнего Края на Здешний Край. Что за место
такое - то мне покуда неведомо, однако же к вечеру непременно дознаюсь. Срок их я уж
давно исчислил: считая от нынешнего, еще двое на десять ден... - Корочунов рот
мучительно искривился, будто бы дряхлый волхв побарывал мимолетную тошноту. - Вот...
Сколько всего было нездешних - дело темное. К Чарусе ходили двое, на Идолов Холм -
один, причем какой-то иной. И один выворотень остался надзирать за этой избой, тут и
подох. А оставлены ли еще соглядатаи, каковы они числом и природою, каковы числом и
природою те, что унесли Кость, - все это мне неведомо. Ведомо мне другое: ушедших
нужно догнать. Изначальную Кость надобно либо отобрать, либо испортить - причем
непременно успеть со всем этим до сотворения ржавыми зайдами их чародейственного
обряда. Иначе...
Снова не договорил волхв, опять он ссутулился и затеребил Чарусино оголовье.
- Что ж, - Мечник пожал плечами, - как вызнаешь место этого самого обряда, так и
двинусь. Чего уж тут кряхтеть да стол обнюхивать, ежели все ясней ясного?!
Пальцы Векши вновь крепко ухватились за мужнин локоть.
А хранильник сказал, не поднимая глаз:
- Ты подумай. Я-то с тобой пойти не смогу - такая дорога не по моим нынешним
силенкам. И Остроух не сможет пойти...
- Я пойду, - неожиданно отозвался Жежень. - Коли черепушку эту... кость то бишь...
коли ее нужно портить, то кто, как не я? А потом, - он с усмешкою глянул на Мечника, -
ты же обещал научить меня драться. Ну как выворотни тебя того... вывернут... Что ж мне,
так и оставаться неученым? Придется уж дорогою перенимать твое уменье!
Мечник в ответ лишь хмыкнул да бородою мотнул - то ли одобрительно, то ли с
сомнением. Потом обратился к волхву:
- Слышь... Ты, может, Векшу мою покуда у себя приютишь? Неохота мне, чтоб она в
родительской избе меня дожидалась...
Почему "неохота", он не успел объяснить - жена перебила:
- Стану я тебя дожидаться! Я с тобою отправлюсь, понял?!
- И я! - тут же вскинулась Мысь. - Все равно у меня здесь ни крова, ни обороны, ни
достояния - одна рубаха, и та не своя.
Скрипнув зубами, вятич уже набрал в грудь воздуху для ответа обеим непрошеным
доброхоткам, но тут Векша обожгла мужнино ухо щекотным шепотом:
- Выйдем-ка в сени, что-то скажу. Нужное очень.
Мечник послушно встал. Не хотелось ему спорить по пустякам - больно уж тягостные
предстояли споры из-за серьезных дел. Поди попробуй отговорить хоть одну Векшу от
того, что вдруг (а значит, накрепко) втемяшилось в ее рыжую голову. А уж двух Векш...
В сенях было прохладно, а когда вятич по требованию жены прикрыл за собою дверь,
стало еще и сумрачно - лишь узкая полоска света резалась сквозь оказавшийся почему-то
неплотно притворенным выход во двор.
Мгновенье-другое Векша молчала, собираясь с духом. Потом спросила, как в ледовую
воду прыгнула:
- Помнишь, ты мне обещался взять вторую жену?
- Ну... помню... - меньше всего Кудеслав ожидал подобного разговора.
- Помнишь, ты мне самой доверил ее выбирать?
- Ну... так разве же я от своего слова отказываюсь? - пробормотал Мечник, трогая
наружную дверь (та отозвалась негромким коротким скрипом).
- Это я отказываюсь, - Векша длинно вздохнула. - Можешь выбирать любую - слова
поперек не скажу. А только коли ты на эту вот, Жеженем сделанную, вздумаешь глаз
положить - я удавлюсь, так и знай. А ремней себе на удавку нарежу из ее спины!
Горютина дочь, наверное, ждала, что ее слова подействуют на Мечника как-нибудь
посильнее. Но тот лишь кивнул рассеянно, продолжая покачивать дверную створку. Когда
они с Векшей выходили сюда, в сени, наружная дверь вроде как закрывалась.
Померещилось? Сквозняк? Выметнулся подслушивавший - кто-то из Чарусиных присных?
Что ж, может быть и кто-то из присных... Только вряд ли обычный простой человек успел
бы сгинуть этак вот - почти совсем незаметно.
8
Осеннее увядание набросилось на лесную дебрь с каким-то разудалым запойным
буйством - вдруг и разом на все что ни попадя. За три дня чаща выжелтела напрочь. Даже
дубы, которые обычно упорней прочих деревьев держатся за летнее одеяние, уже щедро
подкармливали ржавыми листьями стылый неприкаянный ветер.
Ветер.
Ровный, горестный, неутомимый. С тех пор как Мечник и те, кто увязался за ним,
покинули Междуградье, ни на миг, ни на краткую долю мига не смолкал в редеющих
кронах надоедливый сухой ропот.
Терзаемый ветром лес, мерное топотанье конских копыт по хрусткой листве,
оглушительное шуршанье, которое с отвратительным торопливым злорадством предает
самые легкие, самые скрадливые людские шаги...
Что можно расслышать во всем этом настырном, надоедливом шуме? Опасность ведь
не окликнет, не повторит для прозевавшего...
Будто бы назло.
Будто нарочно.
Будто?
Уж не запамятовал ли ты, Кудеслав Мечник, кто нынче у тебя в супротивниках?
Может, и впрямь чары нездешних злых колдунов были тому виною, а может, и воля
случая, но только все до самых мелких мелочей складывалось по-наихудшему.
Впрочем, подобные мысли неправильны и опасны.
Дурна норовом судьба человеческая, сварлива, обидчива, мстительна как-то
безалаберно и несправедливо... Говорят, с глазами у ней неладно - именно потому она
сплошь да рядом не замечает великие проступки, а за плевый никчемный частенько
изводит вусмерть. Но всего вернее, что вздорность доли-судьбы объясняется проще
простого: баба она, судьба-то, и все тут.
С особенною же злобой отмщается доля тем, кто на нее пеняет да ропщет. Вот лишь
подумай, будто хуже, чем нынче, тебе уж не сможет сделаться - и судьба
беспромедлительно расстарается доказать обратное. И ведь докажет!
Так-то.
Баба - она баба и есть.
Вот как Векша: вроде бы и не враг, вроде бы любит... Ох-хо-хо, именно что "вроде бы".
Муторная опаска все никак не подохнет, все копошится в потайных глубинах души: не
притворство ли эта любовь? Что ж, сомнение объяснимо. Слишком ты привык думать,
будто не суждено тебе в жизни ничего подобного - вот и не можешь безоглядно верить в
иное. И судьбе своей поверить не можешь: больно часто доля манила, раззадоривала тебя,
а в самый последний миг... Тоже, кстати, бабья повадка.
Да, Векша... Мало что собою пригожа - ведь и даровита, и умна... А только умна сноватаки
по-бабьи. Потому при несомненной своей рассудительности сплошь да рядом
выбрыкивает такое, что хоть падай, хоть стой, хоть волчиной вой.
Ну и спрашивается: можно ли затевать серьезное дело, имея при себе хоть одну бабу,
если даже лучшая из них?..
Хоть одну...
Одну - то бы еще половина горя.
А ежели двух, причем одинаковых?
А ежели к ним в довесок еще и третью?
...Боги, сколько же сил истратил Мечник на попытки отвязаться от Векши - и от
нынешней, и от той, которою она была два с половиной года назад... Чем убедительней он
объяснял свое "нет", тем торопливей и громче (вот и все тебе доводы!) Векша
выкрикивала "да", и точно так же взвивалась за нею Мысь: бывшая златая богиня, похоже,
вообразила, будто Вятичихой движет стремление быть рядом не с мужем, а с Жеженем.
Кажется, Мысь не верила, что можно по доброй воле предпочесть пожилого из
чужедальней дебри ладному парню-златоумельцу. Значит, это сама же Векша была
неспособна поверить в такое всего лишь чуть более двух лет назад. А теперь может?
Хотелось бы надеяться, очень хотелось бы...
Наедине вятич, возможно, и сумел бы переупрямить Горютину дочку. Но эта Мысь...
Ох же ж и стервозной щенявкой, оказывается, была Векша до того, как ее подукатала да
выучила уму-разуму злюка судьба!
Мечник просто ополоумел от бесконечного пустопорожнего спора. Это ж подумать:
после ТАКОЙ ночи... в незнакомой чужой избе... рядом на полатях лежит обморочный
хозяин, под стеною - дохлое невесть что, а на тебя едва ли не с кулаками кидаются
собственная твоя жена и без году день как оживший златой истуканчик! Тут, пожалуй, не
то что ополоуметь - вовсе обезуметь легкого легче!
Ополоуметь-то вятич ополоумел, а только все едино не мог он вынудить себя
прибегнуть к тому способу, каким вроде бы и естественно, и прилично степенному мужу
урезонивать задурившую бабу. Ну никак не мог Мечник ударить жену - особенно при
посторонних, особенно на глазах у Мыси после Векшиных слов там, в темных сенях
проклятой златокузнецовой избы. Вот саму бы Мысь Кудеслав с превеликим
удовольствием попотчевал доброй затрещиной, только очень не хотелось сызнова бить
Жеженя, который бы наверняка кинулся на защиту. Вряд ли получилось бы утихомирить
не в меру завзятого сопляка тычками да толчками, а бить по-серьезному... Парень и после
давешнего-то еще как следует не очухался, от нового же честного удара мог не очухаться
вовсе.
Продолжать спор не было ни терпенья, ни сил, ни смысла; прекратить же его можно
было лишь уступив взбалмошным строптивицам. Леший знает, чем подстегивалось
упрямство обеих. Желанием разделить с возлюбленным опасность? Бабьим страхом
потерять мужика? Но неужели они так-таки неспособны были понять, что, навязываясь
этим самым возлюбленным мужикам в спутницы, лишь приумножают и опасность, и
вероятье потери? Или для бабы аж настолько важно знать, что ее избранник не достался
другой, а всего лишь погиб? Так важно, что за подобное знанье не жалко уплатить и его
жизнь, и собственную, а в придачу судьбу всего здешнего мира со зверьем, людьми да
богами вместе?
В конце концов вятич едва не разбил кулак, грохнув им о столешницу, и так рявкнул,
что даже убитый выворотень, кажется, вздрогнул:
- Либо вы не идете, либо вообще никто не идет!
И тут вдруг хранильник сказал:
- Пойдете все четверо.
Ни взгляд, ни узловатые высохшие пальцы свои не отнял Корочун от Чарусина
оголовья, и говорил он вроде бы для оголовья же или для своих рук. Тихо говорил,
равнодушно. Но было в голосе старца нечто такое, что...
Что пошли все.
...Они отправились незадолго до следующего полудня.
К той поре волхв расстарался добыть для путников всякие нужные мелочи и хороших
коней. Ильменцы-то было принялись ратовать за лодейное плавание, но Мечник сперва
прикрикнул, потом снизошел объяснить: выворотни не такие полудурки, как Жежень с
Мысью, а потому обязательно станут опасаться погони да чинить засады, на реке же не
спрячешься и опасное место не обойдешь. К тому же сами ильменцы говорят, что речной
путь выйдет заметно длинней суходольного - река большой дугой выгибается, а посуху
можно и напрямик...
А еще волхв дознался-таки о месте, где ржавые будут творить свое колдовское действо.
Речной полуостров, безлесый, почти бестравный, с огромным холмом-могилищем то
ли ямьских, то ли вовсе неведомого языка-роду воев, павших в побоище опять-таки
невесть с кем. Холм тот посвящен Светловидовым инакопрозываемым воплощеньям,
которые почитаются несловенскими племенами как добрые божества. На вершину
давнего могилища ржавые и призовут Борисветову рать - укус в самое сердце СветловидаРода.
Укус, который через десятки десятков лет окажется неисцелимо смертельным.
Раздобыть коней и вызнать необходимое хранильник успел вечером все того же
богатого событьями дня. Где, как - этого Мечник не знал, потому что занимался другими
делами.
Сперва по Корочунову совету вятич с почти совсем уже оклемавшимся Жеженем
уволокли и спалили в кузничном горне мертвого выворотня (отрубаемые Кудеславовым
мечом куски нездешней плоти горели странно: ярко, бескопотно и несмрадно). Потом
Кудеслав сходил к Горюте, забрал своего уцелевшего коня, доспех, шлем и лук со
стрелами. Горюте с Горютихой вятич не сказал ни слова, хоть те из шкур выворачивались,
домогаясь знать, что такое творится и когда доченька воротится к родимому очагу.
Горюта, верно, слыхал, куда именно утром кликнули Векшу, и позже, явившись к
златокузнецову жилью, кричал из-за плетня дочь.
Вятич было попробовал выгнать жену на эти призывы: вдруг взбрело ему, что
любезный батюшка сумеет удержать свое чадо от затеянной дурости (хоть чем-то же
должен вздорный спесивый мужичонка оправдать наконец свое существование на белом
свете?!). Векше явно очень хотелось попрощаться с родителем, однако Мечниковы
надежды она разгадала и потому из избы не вышла.
Вместо нее вышел Корочун. (Мысь, кстати, услыхав Горютин голос, с перепугу
забилась под полати и застряла там - еле потом вытащили.)
Как волхв спровадил Векшиного родителя? Быстро. Никто за ними не подглядывал, а
сам хранильник о подробностях умолчал.
Все это было вечером.
А ближе к ночи незваные златокузнецовы гости перебрались в кузню. Будь Чаруса при
памяти, он бы, верно, охотней согласился сам с себя кожу содрать, чем допустить чужих
своевольничать в этаком сокровенном месте без хозяйского нагляду. Но Чаруса никому
ничего не мог запретить. Домочадцы же его лишь вздыхали, когда сперва Жежень, а за
ним и остальные побрели из жилья. Чарусиха, правда, упрашивала волхва да Мечника
перебыть до утра в избе - дескать, негоже этаким почтенным мужам ночевать где попало.
Без труда разгадав истинную причину ее настырного гостеприимства, Кудеслав снова (в
который уж раз!) обошел все избяные закоулки и сказал, что никакой опасности больше
нет. То же подтвердил и Корочун, добавив, будто хозяину избы волхвовской присмотр не
надобен (златокузнец-де уж не обморочен, а просто спит). С тем оба и ушли.
Жежень в кузню пошел не прямиком. Сперва он заскочил в стайню и взял
припрятанные там накладки для мечевой рукояти. Потом молча отобрал у вятича оружие,
уселся близ принесенной кем-то из Чарусиных лучины и занялся делом.
Мысь пристроилась рядом с парнем. Некоторое время она сидела праздно, наблюдая за
его ловкими пальцами. Догадавшись наконец, что Жеженю не хватает света, девчонка
зашныряла по кузне, нашла объемистую медную чашу, черпанула ею воды из стоящей
близ входа корчаги и пристроила под лучиной. На Жеженевы руки брызнули веселые
рябящие отсветы.
Парень благодарно улыбнулся (мельком, почти не приподняв головы). А через миг,
когда оттопырившийся локоть Жеженя уперся в острое девчоночье колено, эта
благодарность сгинула без следа.
- Тебе, что ли, вовсе нечего делать?! - в общем-то не такой уж сложной была работа и
не так уж серьезно помешала ей Мысь - просто Чарусин закуп наконец нашел, на ком
сорвать копившуюся со вчерашнего вечеpa злую досаду. - Ну что ты маешься, что ты
липнешь ко мне, ровно штаны к взопрелому заду?!
Мысь отпрянула, диковато уставилась на парня, и в поогромневшей синеве ее глаз
зарябили жидкие отраженья лучинного пламени.
- Ну, и нечего мне делать. Ну, и липну. - Девчоночий голос вмиг сделался
хрипловатым, перехваченным, жалким. - Ну, и к тебе. А к кому ж еще-то?! Куда мне
вообще себя девать, а?! Не подумал?! Сперва ты меня как забавку для немца безъязыкого
вытворил, потом эти... те... нехорошие колдуны жизнь всобачили тебе в утешенье... А меня
кто утешит? Куда мне теперь, скажи? - Она отвернулась и часто-часто зашмыгала носом. -
Никого, ничего... На целом свете одинешенька... - доносилось сквозь это шмыгание. -
Любой из вас домой может, а я?! Под куст - на голом брюхе лежать, спиной укрываться?!
От родителя родного - и то хорониться пришлось... Даже ему я кто? Нежить? Потвора?
Эту вон куцеволосую гадюку доченькой любимой зовет, а меня... меня... я...
Уронив недоделанную работу, Жежень метнулся к девчонке, обнял, прижал к груди
зареванное лицо, сделавшееся некрасивым и очень детским. Мысь продолжала что-то
бормотать, и он тоже пробовал бормотать бессвязные утешения... Только по юности своей
парень еще не умел утешить ребенка, до слез жалеющего себя самого. Да и можно ли
научиться такому умению? Если даже премудрейший старец со всею его немереной
ведовскою силой лишь вздыхал да беспомощно разводил руками, так уж куда пытаться
обычным людям...
Заснула Мысь тоже по-детски, на полувсхлипе. Векша и Корочун помогли донести
обмякшую, даже во сне продолжающую плакать девчонку до ложа (хвала богам, никто из
Чарусиных не убрал из кузни постеленный для Жеженя мех).
А вятич, кляня про себя подлость колдунов, этак вот бездумно играющих людскими
судьбами, отворил кузничную дверь и уселся на пороге, глядя в высоченное небо,
ломящееся от крупных осенних звезд.
Через некоторое время рядом с Мечником примостилась и Векша. Так они сидели до
самого рассвета, тесно прижимаясь друг к другу, поцокивая зубами от нешуточного уже
ночного холода, однако упорно пропуская мимо ушей призывы старого хранильника
возвратиться к теплому горну.
А потом был рассвет.
А потом были долгие несуетливые сборы.
А потом - дорога.
Уже три дня пути через столь не вовремя облетающе леса - один раз полдня, дважды по
полному дню еще один раз половина... Пока еще половина. Позволит ли вздорная бабасудьба
продолжить счет? Глупый вопрос. Вздорные бабы не умеют предвидеть и
собственные поступки.
Путников было четверо при четырех же конях, а только Кудеслав редко садился в
седло. Неспешной с виду походкой, которая позволяет обгонять всадников, Мечник
частенько возвращался вспять по следам конных сотоварищей либо уходил вперед, а
потом поджидал остальных, схоронившись в каком-нибудь укрытии.
Лук да стрелы Кудеслав доверил жене. "Несподручно мне с ними по кустам шастать. А
понадобятся - крикну. Подскачешь и дашь" - так он сказал Векше. Сказал правду, однако
не всю. Обычное-то людское оружие годится против обычного зверья да обычных людей,
вятич же боялся ворогов необычных.
Всю дорогу, едва ли не с самых первых шагов по Междуградью, Кудеслав ощущал чьето
пристальное внимание. Словно бы кто-то крался за путниками, почти не спуская с них
глаз.
Это чувство бывало очень слабым по утрам, сходило на нет к полудню, во время же
ночных
привалов рушилось на вятича необоримо и явственно.
Кудеслав загонял себя дневными попытками подловить настырного скрадника (подика
этак вот помотайся лесом в тяжкой броне!), а после, ночью, не мог разрешить себе
даже кратковременный настоящий сон. Кому мог вятич доверить сторожу? Парнишке,
умелому в сотворении из мертвого подобий живого, но не наоборот? Векше? Мыси?
Только засни при этакой охороне - просыпаться придется отдельно от головы. А с другой
стороны, еще хоть один похожий на предыдущие день да еще лишь одна подобная
прежним ночь, и от тебя самого проку сделается даже меньше, чем от той же Мыси.
Кем бы ни была привязавшаяся к путникам тварь, для преследования она выбрала
человечье подобие. Несколько раз Мечник успевал находить следы, недоукрытые
сумасшедшим листопадом; однажды всего в десятке шагов обозначилась на миг четкая
людская тень... Да, подворачивались-таки Мечнику возможности вытропить неведомого
соглядатая или даже погнаться за ним навзрячь. Но...
Но.
Не намеренно ли подсовывались Кудеславу такие возможности? Не для того ли, чтобы
увлечь его подальше от спутников? А бросаться на поимку всем скопом - глупость. И
чужого не выследишь, и своих растеряешь по всему лесу. Чужим же, небось, того-то и
надобно. Да и не в ловушку ли какую хочет завести проклятая тварь, маня поиграть с
собою в смертные догонялки?
Э, что там ловушки! К примеру, любой мало-мальски сноровистый в обращении с
луком мордвин давно бы уже спровадил к Навьим всех Кудеславовых спутников - сам-то
Кудеслав, может, и уберегся бы, а вот прочие, неумелые... Или Борисветово чудище словно
не замечает прочих - именно из-за их никчемности?
Наистрашнейший из ворогов тот, который ведет себя непонятно.
Впрочем, похоже, все загадки отгадывались просто: ржавые больше не хотели
подставляться под смертные укусы кованного Званом меча. Людодлаки брали свое,
спокойно и безопасно выматывая последние силы единственного по-настоящему грозного
для них ворога.
Именно к третьему полудню пути вятич окончательно уверился, что этот самый путь
вот-вот завершится - причем совершенно иначе, чем надеялся Корочун. Воинское наитие,
умноженное доставшимся от родителей ведовским даром, подсказало: скрадников стало
двое.
Новый, второй, объявился где-то совсем рядом. Настолько рядом, что даже при
тогдашних неблагоприятных обстоятельствах Мечник обязан был бы его раскрыть.
Именно "был бы". Не удавалось это, хоть Кудеслав старался в полную меру своего умения
и оставшихся сил. Человек - который даже над воинами воин - вряд ли смог бы до самого
вечера скрытно от Мечника красться чуть ли не меж лошадьми его (Мечниковых)
спутников. Значит, то был нечеловек. Или ведун. Или ведун-нечеловек, что наверняка и
окажется наиближайшим к правде.
Имелось еще одно отличие нового скрадника от прежнего (который, кстати, отнюдь не
пропал). Новый выдавал себя главным образом тем, что чересчур уж отчетливо желал
путникам зла.
Стало быть, ржавые решили, что больше выжидать не требуется.
Стало быть, они решили покончить с догоняльщиками. Покончить. Скорее всего,
грядущей же ночью.
Поняв это, Мечник окончательно вытряхнул из головы размышления о том, каким
образом можно воспрепятствовать затее клятых Борисветовых тварей. Он стал думать, как
спасти Векшу.
- Сызнова спать не будешь? - Желтые отсветы костра превращали в мутную зелень
синеву огромных и чистых Векшиных глаз.
Кудеслав молчал.
Он просто сидел, подперев бороду кулаками, и глядел на жену.
Векша отправилась из Междуградья почти в той же одеже, в какой выскочила со двора
на зов волхвовской посланницы. Зеленые сафьяновые сапожки, белый плат с затейливым
голубым узором, новенький заячий полушубок поверх длинной (на две ладони ниже
колен) красной рубахи... Полушубок малость подгулял. Нужно было не скупиться, не
беречь два последних звена золотой цепи, а справить жене мех побогаче. Но Векша сама
уперлась. Будет, мол, с меня, уж и так... Да, и так она была горда новой одеждой, которую
подарил заботливый, любящий, самостоятельный муж.
А теперь та одежда не шибко к месту: истреплется, замарается... Не беда. Авось
наскребем на обновы, коль уцелеем. Лишь бы уцелеть... Лишь бы только уцелеть этой вот
рыжей наузнице-чаровнице, которая не то впрямь любит, не то куда как ловка
притворяться... Но даже и за притворство такое век не отблагодаришься.
А все-таки забавно, когда под женским подолом надеты мужские штаны. Это Корочун
по Мечниковой просьбе раздобыл их для Векши. Подол-то не годен для верховой езды:
были бы у сидящей на коне вятичевой юницы-жены ноги ее стройные голы по самые
бедра. И дело даже не в холоде, и даже не в отирающемся рядом Жежене - пускай бы себе
маялся завистью, пускай бы глядел... коли гляделки не дороги... Но верхом без штанов -
подобную езду можно какое-то время вытерпеть, а вот ходить раскорякою да спать на
животе пришлось бы долгонько даже после самой чуточной чути.
А, к слову, Мысь в Жеженевой одежде (хоть та на ней и болтается, как горшок на
гвозде) стала точнехоньким подобьем Векши, какой Мечник увидел ее впервые - вроде и
недавно, а кажется, будто целая жизнь с тех пор миновала.
Точнехонькое подобие...
Вот только коса отпугивает наважденье - не было тогда у Векши косы (да и сейчас не
коса у нее, а беличий хвост).
Мечник и сам не осознал, что, задумавшись, бросил мимолетный взгляд поверх костра
- туда, где по другую сторону низкого, упрятанного в глубокую колдобину пламени, Мысь
и Жежень обиходили коней, готовя их к ночи.
Да, Мечник-то не осознал, а вот Векша его мимолетный взгляд приметила.
- Что, хороша девка? - спросила она чересчур спокойно да весело. - И которая же я
лучше - тогдашняя аль нынешняя?
- Умная у меня жена, - хмыкнул Кудеслав. - Умная да разумная; одна беда, что круглая
дура. Еще и спрашивает. Разве не ясно?
- Верно, ясно и без вопросов, - грустно сказала Векша.
- Ясно ей! - Вятич усмехнулся, запустил пальцы в бородку. - Опять она за свое. Тебе ли
бояться, глупая! Хоть вон ее, хоть любой другой тебе бояться нечего. Это мне бы... - Он
прищурился. - Вот знаешь ли ты, что я из-за тебя да Жеженя...
- Знаю, - все так же грустно выговорила наузница. - Я и другое знаю: твой-то страх как
раз и был вовсе напрасный. А мой - нет. Отнимет она тебя. Точно говорю - отнимет.
Некоторое время они сидели молча. Кудеслав по-прежнему смотрел на жену, а та,
круто изогнув шею, топила взор в жадной суете огоньков костра.
В конце концов Мечник не выдержал:
- Во-первых, я не забавка бессловесная, чтобы меня дарить-отнимать. А во-вторых, она
вон со своим юнцом не намилуется...
Векша вдруг засмеялась устало и снисходительно.
- С юнцом, - выдавила она сквозь смех. - Это ты мне-то... Уж какой может быть юнец,
коли ты рядом! Ведь она - я! Совсем я, только не ущербная... - Векшин смех оборвался. -
Вот в чем мой страх, понял?
Кудеслав скрипнул зубами:
- Это ты брось. Это корову, может, так выбирают - будет ли телиться аль нет. И Мыси
тобою не стать, хоть она наизнанку вывернись. Потому что твоей судьбы не прожить...
- Во-во, - перебила Векша с кривой ухмылкой. - И купленной-перекупленной ей не
быть, и под стольких хозяев да хозяйских знакомцев не подламываться... Ну, уж довольно!
- Она вдруг уколола Мечниково лицо незнакомым каким-то, жестко-холодным взглядом,
точно так же зыркнула на хлопочущую близ коней Мысь. - То моя беда, мне одной и
справляться с нею...
Ученица волхва Корочуна запнулась на миг, потом решила все-таки пояснить:
- С
...Закладка в соц.сетях
