Жанр: Фантастика
Урман 2. Ржавое зарево
...м случае, по ней не было видно,
замечает ли она Мысины приставания.
А небесный курган и курган земной уже слились вершинами, срастив во что-то
непостижимо-единое зыбкость и незыблемость, переменчивость и неизменность, здешнее
и чужое... Там, где небо коснулось земли, где высился каменный истукан одного из
бесчисленных воплощений Светловида, - там теперь занималось, крепло угрюмое ржавое
зарево. Тяжкое. Самодовольное. Родившееся не для того, чтобы умереть.
Вот только напев Борисветовых тварей едва уловимо менялся - обозначалось в нем чтото,
чего раньше не было и чего явно не должно было быть. И сам хоровод замедлил свое
безостановочное круженье, задергался, исказил доселе безупречные очертания... и вдруг
надорвался, выплюнул из себя стремительные хищные тени.
Их были десятки, тех, кинувшихся к Мечнику, к Векше и Мыси, к слабому огоньку,
теплившемуся в Векшиной горсти.
А-а, заметили, наконец?!
Краем глаза уловив движение справа от себя, вятич крутнулся на месте и увидел еще
одного выворотня - гораздо ближе тех, которые налетали со стороны холма. Небось этот
громадный рыже-бурый волчина до самого последнего мига скрадничал возле опушки,
прикидываясь какой-нибудь гнилью - как недавно прикидывался корягой его собрат,
похититель меча.
Уже некогда было раздумывать о том, возможно ли вовсе безо всякого оружия
управиться с нездешней потворой. Единственно, что оставалось Кудеславу, - это
подставиться под ее наскок.
Борисветова зверюга с ходу грянулась о стоящего на пути человека, сшибла его с ног и
рванулась дальше - похоже, она попросту не видела ничего, кроме холодного пламени
Счисленева камня. Рвануться-то потвора рванулась, только без особого толку: лежа на
спине, Мечник ухитрился не только поймать, но и удержать выворотневу заднюю лапу.
Лишь тогда волкоподобное страшилище обернуло к Кудеславу ощеренную клыкастую
пасть.
Вятич попытался вскочить, но не успел - новый наскок выворотня опять сшиб его
наземь. Обеими руками вцепившись в горло навалившейся твари, Кудеслав изо всех сил
пытался уберечь свою шею от рвущихся к ней длинных слюнявых клыков. Но даже всех
Кудеславовых сил оказалось для этого маловато. Мечнику чудилось, будто он явственно
слышит треск своих лопающихся от напряжения сухожилий, предплечья и пальцы свело
мучительной судорогой, а лицо уже мокрело от горячих зловонных выдохов, и
неотвратимо близились, близились, близились жадный многозубый оскал да совершенно
человеческое злорадство в глазах, не похожих ни на человеческие, ни на звериные... ни
вообще на глаза...
И вдруг...
Выворотнева плоть, казавшаяся обомшелым камнем, внезапно и необъяснимо обмякла
под пальцами Мечника, багрянец жутких глаз потускнел, подернулся смертным пеплом...
Аса.
Аса с Жеженевым молотком в руке.
Вот, стало быть, почему тот давний выворотень в вятском лесу испугался месящих
воздух копыт вздыбленной лошади! И вот, стало быть, что означали показавшиеся бредом
слова урманки про "не тот конец"! Ударь в свое время Остроух безглазую тварь не
лезвием, а обухом колуна - тут бы этой самой твари и гибель. Не спасло бы ее тогда
свойство нездешней плоти превращать в себя вонзившееся. Не рубить да пронзать, а бить,
мозжить, ломать надобно - вот и вся премудрость. А коль так, то, возможно, и Желтый
Топор все-таки сумел?.. О-ох же ж и к месту-времени вспомянулось! Леший бы память
твою задрал с ее хозяином вместе!
Лучше б подумал, чего бы тогда эти, инобережные-то, так охотились за чудо-клинком,
коль без него можно превосходнейшим образом обойтись? Или не в мече дело, а в руке,
которой он достался? "Клинок скандийский звенел о клинок урманский... А руки чьи?"
Может, тот засадщик в вятском лесу не меча убоялся, а благодаря кованному Званом
оружию понял о Кудеславе нечто вынудившее назначить стреле новую цель?
Нет, не стал Кудеслав утруждаться поисками потаенного смысла. И благодарить
воевитую скандийку за помощь да за науку тоже не стал. Размышленья и благодарности
вполне могли подождать, а вот мчащиеся от кургана выворотни, по вятичеву разумению,
ждать бы не согласились.
Но на деле вышло иначе.
На деле и без Кудеслава да Асы выискалось, кому встретить нездешних напастьников.
"Железо, которого нет..."
"Все те, которых не стало..."
Своротив с себя инобережную падаль да подхватившись на ноги, Мечник осознал,
леденея: то ли он сам уже вовсе не тот, кого несколько мгновений назад подмяло ржавое
чудище, то ли всему миру за эти мгновения взбрело сделаться непрежним каким-то... А
может, не "то ли", а "и"? Или мир изменила перемена, случившаяся с Кудеславом
Урманом Мечником?
Собственно, подняться он не успел. Вернее, не успел распрямиться. Еще вернее, едваедва
успел он более-менее утвердиться на ногах, как...
Как...
Земля словно бы мгновенно утратила плотность или вовсе исчезла, и Мечник взмахнул
руками отчаянно и нелепо, разрываемый ощущениями стремительного падения в невесть
какую глыбь и крылатого взлета к терзаемому злобным ведовством небу...
Нет, он, конечно же, никуда не провалился и не взлетел. Это просто (просто?!!) живее
живого почувствовал он себя распяленным меж могучими, в самое сердце земли
вплетшимися корнями да раскидистой, в самое сердце небес всплеснувшейся, кроной...
Почувствовал так же остро, как услышал вымораживающий душу тихий бесстрастный
шелест:
- Из твоего пепла, из твоего корня, от тебя бывшего, через тебя сущего к тебе же
грядущему... Добрый ствол, сильный, сокообильный - к тебе, такому, и приживить, тебе и
нести... И теперь нести, и до смерти... и после...
Под этот-то шепот, похожий на шуршание осыпаемой ветром иглистой изморози,
рухнула на Кудеслава нечеловеческая тяжесть его новой сути.
Мечникову душу нетерпеливо-безжалостно рванули вширь, вколачивая в нее чужое и
чуждое, голову взломало хлынувшее извне оглушительное слепящее месиво... Отчаянным
напряжением всех своих явных и неявных сил Кудеслав отпихнул услужливо накатившую
дурноту-избавительницу, удержал глаза открытыми, въявь ощущая треск тужащихся
схлопнуться век...
Устоял - назло черной, сердце из груди выворачивающей тоске по себе недавнему, по
чьей-то миг назад предопределившейся скорой гибели...
Устоял.
До скрипа в висках напряг разбухающие чувства, продираясь сквозь оглушительные
вихри чужих мыслей и чужих немыслимых звуков, сквозь тошнотворную круговерть
образов, видимых им и не им...
И наконец понял.
Это он, Кудеслав, только что тревожно глянул урманкиными глазами туда, где все еще
лежал беспамятный Жежень.
Это он же, Кудеслав Мечник, все еще лежал в беспамятстве близ лесной опушки.
Это он же шептал Мысиными и Векшиными губами заклятья, вызвавшие на подмогу
всех тех, которых не стало, вооруженных железом, которого нет.
Это он же, Мечник Кудеслав, был теперь и здесь, и на далеком отсюда Идоловом
Холме, в капище Двоесущного, во всех четырех телах премудрейшего волхва.
И это он, Мечник... Нет, не так. Это и он, и Желтый Топор, и Ставр Пернач, и Чекан, и
боги весть еще сколько его Кудеславовых былых и будущих воплощений - это все они
вместе рассеянным, неуклюжим с виду взмахом Мечниковой руки не глядя перехватили
метательную дубинку (брошенное кем-то из нелюдей железное подобие волчьей
огромной лапы лишь на чуть ничтожную не достало до Векшиного затылка).
Значит...
"Пойми, вы пятеро ВМЕСТЕ... Воссоединившись, мы-я сливаемся всего-навсего в
одного. Который был всего-навсего человеком до и потому нынче может стать всегонавсего
человеком же. А вы... Вы, пятеро совершенно разных... Коль вы не только
МОЖЕТЕ, но и СМОЖЕТЕ... Коль смогу и я... Весь..."
Значит...
"Если я одарю пониманьем тебя, ты станешь мною. Если одарю слишком многих, я
стану ими". И ощущенье манящей бездонной прорвы у самых ног, и ошеломляющей выси
над головой, и горячего живого тока, струящегося через тебя... из глубины в высь...
Значит...
Значит, Двоесущного Божества больше нет.
Оно стало Многосущным.
Волхв Корочун сумел принудить ЕГО-ЕЕ превратиться в ЕГО-ЕЕ-ИХ ВСЕХ. Как?
Волхв сам не понимал этого - и когда задумывал свершенное нынче, и когда свершал
задуманное. И наверняка он не предугадывал, чем обернутся подглядывания Мечника в
грядущие жизни. Но ведь чтобы задумать и свершить, не всегда обязательно понимать до
конца.
Значит, вот от кого досталась Кудеславу необъятная, нечеловеческая... нет,
НАДчеловеческая тяжесть... мука одновременного осознания правильности, нужности
этого превращения... и совершеннейшей невозможности позволить превратившемуся
существовать.
Потому что под угрозой лад-порядок теченья времен.
"От тебя бывшего, через тебя сущего к тебе же грядущему..."
"Все те, которых не стало..."
Слишком могучими оказались силы, которые до самого последнего мига не решался
разбудить премудрейший волхв-хранильник сокровенного капища Счи'сленя-Счисле'ни.
Слишком мало он - волхв - знал об этих, им же самим разбуженных силах.
И слишком, слишком многих ратных дел свидетелем оказался могильный мыс.
Испокон веков, когда очертания речного русла наверняка были вовсе не похожи на
нынешние, окрестные племена почему-то именно это место выбирали для кровавых свар.
И будут выбирать впредь.
Что ж поделаешь, бывают на свете такие места, словно бы проклятые всеми
мыслимыми и немыслимыми воплощеньями всех мыслимых и немыслимых богов.
Возможно, из-за этой-то проклятости ржавые именно тут и затеяли свое колдовское
действо... на свою же беду.
Корочуновы, озвученные Векшей заклятья, имевшие целью поднять погребенных в
кургане, подняли не только их.
Они подняли всех... нет, не всех, конечно, но слишком, слишком многих из тех,
которых не стало и которых не станет на этом смертеобильном месте.
Павших в битвах.
В прошлых битвах и в битвах будущих.
И лад теченья времен окончательно смялся.
...В этой битве Кудеславу не нашлось места. И вовсе не потому, что он был безоружен -
железная нелюдская дубинка в четыре пяди длиною не хуже кузнечного молотка годилась
для вышибания духа из бывших своих хозяев.
Сперва он было захлебнулся в потопе не своих знаний и чувств, но ведовской дарпроклятие
почти мгновенно вжился в свою добычу. Настолько вжился, что Мечник сумел
среди ворвавшегося в душу несметья распознать тоненькую ржавую нить-пуповину,
недооборванную между бывшей златой богинькой и ее инобережными оживителями.
Распознать сумел, ухватиться покрепче... Но вместо того чтоб окончательно избавить
Мысь от хватки бывших хозяев, он ее, хватку эту, перетянул на себя. И ржавые оказались
не в силах побороть то, чему вся немереная могутность Его-Ее стала лишь частью. Все
теперь вышло наоборот их ржавому замыслу: новорожденное Многосущное,
присосавшись, потянуло в себя знанья да чаяния Борисветовых.
Мечник не нашел для себя места в заварившейся битве потому, что слившиеся земной и
небесный холмы оказались совсем уже готовы стать не то норою, не то мостом с
Нездешнего Берега на Здешний Берег. Оказались всего-навсего лишь готовы. Еще не
поздно было пытаться предотвратить. А для этого надлежало смочь донести туда, к
острому стыку земли и неба, обвалившееся на Мечниковы плечи жуткое и хрупкое бремя.
"К тебе, такому, и приживить, тебе и нести..." Ох же ж и благодарствуйте, ох и низкий
поклон! Доверили, значит. Честь небывалую оказали - пожаловали ответственностью за
всех сущих в мире людей, да богов, да... да... да чтоб вам, пожаловальщикам непрошеным,
весь век так, как мне нынче!!!
Мечник рвался сквозь гремящий, рычащий, плачущий водоворот нелюдей и людей,
страшась втянуться в эту кровавую быстрину, расплескать мучительную свою ношу в
блескучем мельтешеньи отточенного железа, ощеренных клыков, пламенеющих глаз...
Почти зверьи морды и почти человечьи лица Борисветовых чудищ, лица оживших для
новой бойни людей, иногда полностью скрытые диковинными наличниками диковинных
шлемов, непривычного вида оружие давно прошедших или не скоро грядущих времен,
одинаково называющееся железом, которого нет...
Двое латников в островерхих шишкастых шлемах спина к спине отбиваются топорами
от стаи выворотней...
Великан в плаще из ведмежьей шкуры (бородатое лицо глядит сквозь разверстую
звериную пасть), на круглом плетеном щите - крестовина с заломленными концами, в
руке - усаженная железными шипами огромная палица, от свирепых взмахов которой еле
успевает уворачиваться безглазая человекоподобная тварь...
Тускло отблескивающее бревно на тележных колесах, шестеро усатых верзил в
одинаково потешной красно-синей одеже, в забавных шапках, похожих на сапожные
голенища... Галдят, ухают натужно, разворачивая свою громоздкую колоду рылом к
холму... И вдруг шарахаются от нее, а чернеющее на колодном торце дупло выхаркивает
струю пламени да сизого дыма, и какое-то еле различимое глазом темное пятно уносится
к подножью могилы, в самую гущу Борисветовых нелюдей. А через миг там, в гуще этой,
всплескивается гремучий клуб раскаленной гари...
Могучий воин, как бы не целиком закованный в железо ("как бы не", потому что
туловище его скрыто белым невиданным одеянием), легко, будто играючи, орудует
огромным двуручным мечом; рядом, ловко уберегаясь от широких взмахов соратнического
оружья, держится голубоглазый красавец, явно только что лишившийся шлема (на щеке
багрянеет рубец от лопнувшего подбородочного ремня, из-под русых кучерей выползает
на лоб кровавая струйка). Короткий меч голубоглазого смертно встречает успевающих
сообразить, что спасаться от выпадов двуручного страшила нужно не назад, а вперед; и
сразу видно: обоим витязям - и голубоглазому, и многобронному - любо да ловко биться
вот так, плечом к плечу, хоть у первого на червленом щите нарисован вздыбленный
медведь с топором, а у второго на одеяньи алеют крестовина и меч... Наверняка
разноплеменны сноровистые эти воины, и похоже, доводилось им уже сходиться в той,
предыдущей битве, которая стала для обоих погибельной - сойтись не как нынче, а грудь с
грудью...
Что ж, может, и приходилось... то есть придется... И верно, не им одним. Но сегодня
вражде не втиснуться между этими людьми. Потому что все они - здешние, и перед ними
настоящий, а значит, общий единый ворог - чужие, которых никто не звал.
А Жежень приходит в себя, он уже сидит там, близ лесной опушки, очумело встряхивая
головой; а урманка-воительница дробит кузнечным молотком череп нелюдя,
прорвавшегося было к творящим заклинания Векшам, и с брезгливо искривленных губ
Асы рвется словенское "Стервь, падаль ржавая!", а в вятичевом горле кровожадным
рыком клокочет скандийское "Р-р-рустер атсел!!!"
Мечник увидел свой меч.
...Кудеславовым оружьем бился выворотень, один из немногих своих собратьев,
предпочетших для боя людское подобие. Леший ведает, был ли это именно тот ржавый
тать, который давеча украл меч прямо из руки владельца - Мечнику все людодлаки
казались совершенно неотличимыми один от другого. Что ж, тот ли, иной - разница в
общем невелика. Только вятичу очень хотелось верить, будто это подвернулся-таки случай
отмститься.
На глазах у подбегающего Кудеслава ржавая тварь успела вонзить кованный Званом
клинок в грудь легкобронному воину, обличьем схожему с ямьцем или мордвином.
Смертнораненый еще валился на землю, когда затылок его убийцы хрустнул под
железным подобием волчьей лапы, и ведовской меч вернулся в хозяйские руки.
...У самого подножья кургана вятичу заступили дорогу пятеро. Кудеслав, до тошноты
наглядевшийся безглазых, выворотней и прочих Борисветовых тварей, еще не видывал
таких, как эти: были они обличьем совершенно как люди, и вместе с тем даже людодлаки
не казались Мечнику настолько чуждыми всему человеческому... всему ЗДЕШНЕМУ
человеческому.
Ржавые были при оружии (и при своем, и при обычном людском), но больше
понадеялись на ведовство. А только то, частью чего выпало сделаться Кудеславу... Не
страшили его теперь неявные силы. Разве лишь сам Борисвет был ему смертелен... Или
сам Светловид... Или он же сам...
Мечник не успел ничего сделать, он успел только пожелать. Верней, пожалеть. Да,
пожалеть, что при нем нет щита. А может, замахиваясь клинком навстречу вспухающей в
инобережных глазах убийственной световой гнили - может, в этот миг он непроизвольно,
просто из воинской въевшейся в кровь бездумной привычки, дернул левой рукой... Это и
обернулось деянием. Не щит... то есть вовсе не такой щит, о каком вспомнилось
Кудеславу, а лишь смутное дрожание воздуха обозначилось словно бы надетым на
привздернутое предплечье, лишь тяжесть знакомая почувствовалась да мозжащие злые
толчки, будто от ловко принятых на щитовую закраину смертных ударов... и стеганувшие
по Кудеславу буро-белесые молнии невесть во что перегноенного света, изломившись о
полуневидимую эту преграду, вернули удар ударившим. В следующий миг свирепый
порыв промозглого ветра наотмашь хлестнул Мечника по глазам, вынудив зажмуриться,
отвернуться, и что-то кануло в ветряном взреве - то ли слитный последний вопль
рассыпающихся чадным угольем ворогов, то ли разочарованный всхлип оставшегося
голодным клинка...
...Склон кургана оказался гораздо круче, чем виделось со стороны: о взбежать и речи
не стало. И неявные силы почему-то не пожелали вознести на вершину одним прыжком
(единственным ответом на это Мечниково желание была прошмыгнувшая в голове не то
Корочунова, не то еще чья-то мыслишка: "Ты же меч свой на строгание ложек не дашь!").
Пришлось карабкаться, хватаясь свободной левой рукой за жесткие колючие стебли.
Подъем был недолог, но труден. В самом его начале Мечник то ли спиною угадал
летящую вслед дубинку, то ли успел расслышать стон воздуха, терзаемого летучим
железом, - так или иначе, но затейливое оружие мелькнуло мимо плеча отстранившегося
вятича и в бессильной ярости глубоко взрыло плетение сухих травяных корней.
Трижды на Мечника бросались сверху - он успевал увернуться и полоснуть клинком
промахнувшегося напастьника.
А сраженье внизу докипало - притиснутые к подножью могилы остатки Борисветовой
рати захлебывались собственной кровью. Мечник видел это глазами Жеженя, Асы, Векш;
да и шум превратившейся в избиение битвы подсказывал слуху многих поколений
бывалых воинов: окончанье уже близко, уже вот-вот...
Но то - внизу.
А вершина кургана врастала в вихрящееся ненастье угрюмым бурым сиянием, и там,
впереди, на сростье земли да неба мерещились Кудеславу покуда еще бесплотные тени,
которым очень-очень недолго осталось тяготиться бесплотием...
И еще виделось ему выстеленное плотными грозовыми тучами небо, могучее зарево
небывалой ослепительной тьмы над вершинами древних дубов, над медвежьей вскинутой
мордой громадного каменного истукана... Да, это далеко, за сколько-то там дней пути
отсюда, и все-таки нужно спешить, спешить, спешить...
...Глинистая утоптанная площадка; слепо глядящий с высоты двух человечьих ростов
четвероликий идол; скалящийся из темной глубины каменного жертвенника черноблескучий
лошадиный череп - проклятая Изначальная Кость... А рядом - две безглазые
ржавые твари, почти неразличимые в круженьи рудой светящейся мути... И твари эти
настолько поглощены своим великим колдовским действом, настолько изнурены им...
И все же, бессилью своему вопреки, они сопротивляются, да еще как! Не та, не та
нынче битва, где сражаются за себя. Ценнее собственных жизней для обоих этих вот
ржавых - возможность еще хоть краткую долю мига подарить роящимся над самым
курганом теням для вызревания живой бесчисленной плотью. Ведь счет уже впрямь идет
на доли мгновенья...
Дважды вспороли нечистое бурое сияние ледяные сполохи отточенного железа,
дважды тоскливо и жутко простонал ненастный вихрь над вятичевой головою...
Через останки Борисветовых колдунов Мечник шагнул к жертвеннику-алтарю, зашарил
хватким вглядом по Изначальной Кости.
А ржавые вихри завивались-вились вокруг, темнели, плотнели, и откуда-то из этого
мельтешенья уже вымахнула кудлатая когтистая лапа, лишь на чуть не дотянувшись,
рванув воздух у самого горла, и у самого уха лязгнула жадная клыкастая пасть, и плечи
уже горбило, гнуло предчувствие несметной каменной тяжести, которая вот-вот рухнет,
осыплется с неба, вколотит, вмажет в утоптанную твердую землю... и невыносимой
каменной тяжестью давил изнурительный убийственный дар, с каждым мигом делаясь все
невыносимее, все убийственней...
Взвыло, загрохотало, завизжало небо. Рудая текучая мешанина воплощающихся теней
взвихрилась, вылепила из себя громадное конское копыто, словно бы шелушащееся
сохлыми останками бессчетья подвернувшихся, вколоченных, вмятых в неведомый
инобережный прах... Безвредно и жалко звякнул об это, новоявленное, кованный Званом
клинок; сгустившуюся было меж Кудеславом и ЭТИМ прозрачную рябь ведовского щита
сорвало да расплескало без следа и остатка первым же копытным ударом...
Нет, не ударом - толчком. ОНО еще не утвердилось здесь; ОНО пока лишь вслепую
нащупывало опору близ жертвенника, то и дело отдергиваясь от непознанного, нового... А
только угодивший под судорожное это опасливое дерганье Мечник на миг разучился
жить. И курганная утоптанная глина яростно пнула его в спину: вставай!!!
Он не смог встать.
Он смог лишь полуползком, на остатках понукаемых клятым даром-обязанностью сил
тащиться по стонущей, норовящей вскинуться дыбом земле... под ржавым отвислым
небом, неотвратимо лепящим из себя брюхо гнедого коня-великанища... в неимоверную
даль - за два полушага, к древнему жертвенному камню, к тьмяному победительному
оскалу Изначальной Кости...
А потом все они - все, кем он жил когда-то и кем еще когда-нибудь оживет, -
вздернули его на колени, вскинули его рукою выкованный столетним кузнецом-ведуном
клинок...
Нет, не вскинули.
Стальное блескучее жало с налипшей кровавой звездой - стремительно ржавеющим
бликом - поднималось трудно, медленно, как в черном похмельном сне...
И опять - нет.
Клинок вскинулся мгновенно. Но мгновение это растянулось ровно настолько, чтоб
выпавший из времени Кудеслав успел доискаться нужного везде, где хотел - в сознаниях
Жеженя, Векши-наузницы, премудрого дряхлеца Корочуна, недобитых ржавых потвор...
И он нащупал его, это место, убойное для колдовских инобережных знаков. Место,
появившись в котором даже крохотная щербина превратит узор, вершащий судьбы миров,
в пустую бессмыслицу.
...Стальной клинок звякнул о нездешний металл, недобитым конем взвыло корчащееся
в агонии небо...
И пронзительно, по-звериному вскрикнул Мечник, не своими глазами увидев, как
ревущий ливень ослепительных неистовых молний рванулся из переотягчившихся
собственной мощью грозовых туч - гася зарево тьмы, дробя в крошево древнее каменное
медведище, мозжа в щепки увечную березу о трех ветвях... обращая в прожорливое
злобное пламя весь огромный холм... не этот холм - тот, далекий, который люди прозвали
Идоловым...
А потом пошел дождь.
А потом ТАМ пошел дождь.
Они сидели на вершине кургана, тесно прижавшись друг к другу. Оба подобия
выученицы волхва Корочуна, Мечник Кудеслав, Аса-урманка, Жежень...
Они молча и понуро сидели на вершине кургана, а вокруг снова был ясный день, и
слепо глядел на них дряхлый четвероликий истукан, и гремел в недальнем лесу клич
изнывающего по любви лося...
Спокойно плыла своим извечным путем река; пустошь снова сделалась пустошью -
лишь мертвые тела Борисветовых порождений пятнали ее ржавчиной да свежезасохлой
кровью. А те, кого людям удалось призвать на подмогу... Они исчезли, сгинули, лишь
только Векши перестали повторять за своим научателем слова, исполненные могучей
неявной силы.
Исчезли.
Сгинули.
Сгинули, когда Векшам НЕ ЗА КЕМ стало повторять заклинанья.
Из победителей остались лишь пятеро сидящих на вершине кургана.
В жертвеннике валялась надпорченная, но до конца покуда не уничтоженная
Изначальная Кость; уцелевшие да разбежавшиеся нездешние твари могли возвратиться за
нею... Но думать обо всем этом никому из пятерых не хотелось.
Перед взором каждого из них словно бы навеки повисло то последнее, что они сумели
увидеть вместе - своими глазами, глазами друг друга, глазами ЕГО-ЕЕ...
Огромная дымящаяся котловина на месте былого Идолова Холма.
И рыдающее небо над ней.
Та силища, которую Корочун осмелился разбудить для борьбы с напастью, была
напастью еще большей. И осмелился он разбудить ее лишь потому, что знал: она не
сможет жить. Двоесущное Божество, блюдущее и хранящее порядок времен, не могло
остаться частью того, что встало выше хранимого им ладу-порядка.
Новое непременно бы разорвало само себя - нужно было лишь успеть. Успеть
совершить необходимое, пока множественная сущность удерживалась одновременным
пониманьем и того, что так нельзя, и того, что нельзя иначе.
Мог ли волхв не предугадать, что Многосущное убьет себя, как только довершит
нужное? Убьет, размечется на те же осколки, из которых было слеплено... Почти на те же
осколки.
Мог ли волхв не предугадать, что оно ударит себя в самое сердце?
Не мог. Так же как и не мог не понимать, что он-то это сердце и есть.
...Огромная дымящаяся котловина на месте былого Идолова Холма.
И рыдающее небо над ней.
Эпилог
О-э-хей! О-э-хей!
Бьет Мьелнир в высокий берег,
Тор за тучами хохочет!
О-э-хей! О-э-хей!
Волны бьют в высокий берег,
Море скалы пеной точит!
О Боже, ну почему все гребцовские песни так удручающе бессмысленны? Всегда и
везде. Что в минувшие времена, что в нынешние; что в Вятских лесах, что в Вестфольде...
Тора они вспомянули! Сколько лет минуло с тех пор, как скандийцы приняли
христианского бога? Сотня? Две сотни? Три? А в песнях по сей день празднуют
языческих бесов. И не только в песнях. Впрочем, и не они одни - в наших краях, небось,
тоже прошлая вера все еще как бы не крепче новой... А ежели вдуматься, то велика ль
между ними разница?
Велика ль разница, к примеру, битой громом сосне - Перун ли забавы ради в нее
молонью пустил, Тор ли скандийский спьяну выронил молот, Илье ли пророку под ее
корнями бес примерещился... Как камушек ни называй, а горшку, на него упавшему,
судьба одна... Прости, Господи, грешные мысли - это на тот случай
Закладка в соц.сетях
