Жанр: Фантастика
Урман 2. Ржавое зарево
...о, теперь надежда лишь на конскую прыть.
Вылетев из оврага, Ставр взмахами рук приказал ратникам справа и слева охватить
подножие Черной Могилы, чтоб не дать хану с присными ускользнуть, прибиться к своим.
Сам он погнал коня прямо на холм, и норовящий держаться близ воеводы тиун видел, как
в Ставровых руках блеснуло железо - меч и пернач будто сами впрыгнули в ладони
боярина.
Степняки, конечно, сразу заметили выхлестнувшуюся невесть откуда конную лаву,
однако несколько мгновений промешкали - видать, глазам не поверили. А потом один из
них, седой и одетый пестрее прочих, с криками принялся хлестать плетью стоящих рядом,
и печенеги очнулись. Сбившись в плотный кулак вокруг сердитого старца, они ринулись
вниз по противоположному от оврага склону, стремясь вырваться из железных клещей
прежде, чем те успеют сомкнуться.
Затея степняков почти удалась. Дорогу им успели загородить лишь несколько гридней,
кони которых на беду своих хозяев оказались самыми свежими. Нечего было надеяться,
что малоопытные отроки сумеют сдержать наскок отборной ханской охраны, однако
споткнулись-таки о них печенеги - пусть ненадолго, на миг-другой, но Ставру хватило и
этого. Он догнал.
Рухнул вместе с конем степняк, пытавшийся принять на щит удар воеводского пернача,
захлебнулось булькающим всхлипом чье-то рассеченное горло... Рядом завопили истошно:
"Сотавер! Сотавер-пехлеван!" Вот для того-то и надобны мнящиеся пустым щегольством
золоченое доспешное зерцало да крашеная борода. Чтоб узнавали, чтоб одним появлением
своим ужас внушать.
Это нельзя было назвать боем. Ставр видел перед собой лишь обтянутую узорчатым
халатом ханскую спину и рвался к ней, расшвыривая, рубя, сшбая конем
подворачивающихся степняков, он не с врагами бился, он сметал досадную пустую
помеху.
Не сумел печенежский хан спастись от своей яростной огненнобородой судьбы. Как ни
нахлестывал он сытую крепконогую кобылу, как ни молился неведомым печенежским
богам - ничто не помогло.
Воевода чувствовал у себя за спиной старающегося не отставать Приселка, а потому
поскаредничал транжирить бесценное время на излишнюю возню. Привстав на
стременах, вскинувшись в широком размахе, он изо всех сил грохнул перначом по крестцу
ханской лошади и круто свернул, предоставив старому тиуну порешить придавленного
бьющейся кобыльей тушей степного владыку.
Малое было сделано, оставалось попробовать свершить большое. Чуть раньше,
проносясь в погоне за печенегами через вершину Черной Могилы, Ставр успел увидеть
реку, вспоровшую степь полосой небесной голубизны, чадные костры догорающих
княжьих лодей, а еще - плотный людской ком, притиснутый к берегу роями бешеной
степной конницы. Ком этот еще ворочался, еще пробовал огрызаться, выплескивая из
своего нутра ощетиненные копьями клинья. Но летучие конные стаи ускользали от
ближнего боя, и небо полнилось печенежскими стрелами, а степь - неподвижными
скорченными телами. И все-таки можно, нужно пытаться оборотить нынешний день поиному
- только бы не ошибиться в спешке, только бы не случилось какой-нибудь досадной
нелепости...
На небольшом пригорке Ставр вздыбил коня, осматриваясь. Ратники, с двух сторон
обогнув холм, сомкнулись и вновь разворачивались лавой. Уцелевшие ханские
телохранители, похоже, забыли обо всем, кроме спасения собственных шкур; они уже
далеко. А Приселко что-то долговато мешкает... Ага, вот он снова в седле, и на его копье
треплется по ветру хорошо знакомый степнякам пестрый халат. Молодец, старый, - пусть
увидят печенеги, пусть узнают, что обезглавели!
Ставр бросил повод и пришпорил коня, увлекая ратников за собой широким взмахом
меча. Холодное солнце расплескалось по драгоценному булатному клинку веселыми
бликами; рванулся навстречу придавленный людским скопищем берег; порывистый ветер
засвистал в конской гриве пьянящую, залихватскую песню атаки...
И таким слабым, таким нестрашным показался боярину внезапный удар по левому боку
- пустяк, словно бы выбитый копытом комок земли угодил. Только через миг, ощутив
даже не боль, а какое-то досадное неудобство, боярин раздраженно скосил глаза и увидел
оперенное древко, воткнувшееся между пластинами панциря.
Вот она, та самая нелепость, которой пуще всего опасался Ставр.
Случайность, способная свести на нет и умный расчет, и воинскую сноровку.
Шальная стрела.
Не черная, вражья, а своя, с червленым тяжелым древком, она была выпущена
одуревшим от изнурительной бойни княжьим дружинником, безвредно мелькнула сквозь
печенежские орды и сама нашла себе цель.
Дико перекосилась степь, небо подернулось кровавым туманом... Ставр еще успел
услыхать отчаянный крик Приселка, донесшийся словно бы из неимоверной дали, а потом
в стекленеющие боярские очи ворвалась тьма - плотная, бесконечная, та, которая
навсегда.
Медленно, словно то ли через силу, то ли противу желания беспроглядье прорезалось
усталыми огоньками лучин, холодеющим очажным жаром. Потом все это, нелепо и
тошнотворно перекосившись, затеяло меркнуть вновь.
Крепкие пальцы вцепились в Кудеславовы плечи, что-то округлое, твердое подперло
спину...
- Хозяин! Он сомлеет сейчас!
Это Любослава. Вроде бы рядом, над самым ухом, но доносится ее голос будто из-под
мехового плотного укрывала.
В следующий миг по ноздрям вятича полоснул резкий отвратительный запах.
Поперхнувшись, Мечник вырвался из Любославиных рук, слепо зашарил по полу,
отыскивая оружие.
- Ну-ну, очнись! - Волхв отдернул от Кудеславова лица плошку с каким-то вонючим
снадобьем, не глядя сунул ее своей домочадице. - Убери.
Вятич с трудом перевел дух, спросил, утирая рукавом слезящиеся глаза:
- Что это было?
- Продеринос, травка такая, - хмуро пояснил старик.
- Я не про то... - Кудеслав сел прямее, снизу вверх заглянул в жутковатую личину,
которой оборотила волхвовское лицо мешанина резких теней и скудных багряных
отсветов.
- Не о том? - Волхв, покряхтывая, усаживался рядом.
Волхв...
Любослава, стало быть, четвертая доля, Остроух до осьмушки не дотянулся...
А этот? Половина? Больше?
Волхв...
Небывалая потвора о четырех телах при едином разуме.
А на много ли страшнее ЭТОГО ржавые зайды с Нездешнего Берега? Более ли они -
зайды - чужды людскому, чем ЭТО?
Или...
Может быть, творя людей из плоти и крови своей души, когдатошний человек Корочун
сумел сделаться богом?
- Дурень ты все же, - молвил заподозренный Мечником в богоподобии ехидный старик.
- Как был я человек, так им и остался. Любая баба умеет облекать в живую плоть-кровь
частицы своей да мужниной душ. И присные мои тоже люди, причем взаправдашние, не
пальцем деланные... хоть и вовсе не той штуковиной, каковой дано делать людей тебе, -
хихикнул он вдруг.
Кудеслав уже почти не слушал его. Иссякло действие чародейской травы, запах
которой вытряхнул из Мечникова тела обморочную дурноту и притупил воспоминанья о
внезапно пережитом невесть где и когда.
Память оживала.
Мгновенною пронзительной болью вдруг напомнило о себе место, куда вбила свою
гадючью голову тяжкая червленая стрела. Не прикрыт уже бок панцирными пластинами,
не торчит воткнувшееся меж ними нарядное древко - все сгинуло, осталась лишь боль.
Боль души, прикинувшаяся телесным страданьем.
Прикидываться-то вскорости наверняка перестанет, а вот сгинет ли, подобно всему
прочему? Ой, вряд ли!
Ты, вечный приймак, доброхотный изверг, которому лишь на сломе четвертого десятка
прожитых лет негаданно улыбнулось взбалмошное рыжее счастье... да и улыбнулось ли?..
Разве мало выпадало тебе невзгод да забот? Зачем же ты напросился еще и на это? Зачем
взвалил на себя терзанья за невесть чью рать-дружину, пропадающую в невесть каких
временах в неведомой степи у Черной Могилы? Для того ли родители когда-то оберегли
тебя от дара-проклятия помнить былые жизни, для того ли не обучили вымучивать душу
всеми-всеми утратами, сколько их ни понаживали прошлые твои воплощения, чтоб она,
душа-то, сдуру подставилась под тяжесть грядущих твоих-нетвоих утрат? Да и сумелось ли
еще родителям то сбережение - кто ответит? Кто предскажет, не выищутся ли
научальщики посильней, чем были из родителей сберегатели? Один-то такой как бы уже
не выискался... Четвероединый, лешему бы его...
Кудеслав тяжко поднялся, трудно переставляя ноги (те будто бы разучились гнуться в
коленях), отправился к сложенным близ разоренного входа колотым полешкам.
Набрал охапку.
Вернулся.
Потом долго и тщательно (слишком долго и слишком тщательно) разгребал жар,
укладывал колодцем невесомый сухостойный швырок, вздувал засунутое внутрь ломкое
растопочное корье...
Вспрянувшее пламя распробовало подношение, вгрызлось в него, и старательно
уложенные дрова обрели неприятное сходство с полыхающим жильем каких-то крохотных
человечков (кровля будто уж прогорела да рухнула внутрь себя - лишь сруб еще держится,
но тушить его глупо даже пытаться). Заслонясь ладонью от искр да яреющего сухого жара,
Мечник несколько мгновений вглядывался в огонь, словно бы впрямь пытался различить
гибнущих погорельцев.
Потом, отступив, вятич устало опустился на пол почти там же, откуда поднялся.
Корочунов малец пытался подсунуть гостю лавку-ослончик - Мечник, не глядя, отпихнул
сперва скамью, а потом и самого сопляка, вздумавшего проявить настойчивость.
Старик тоже не захотел пересесть на лавку.
Некоторое время волхв с Кудеславом одинаково сутулились и молчали. Затем вятич
подобрал с пола протяжно и тихо зазвеневший меч, вновь пристроил оружие на коленях и
стал оглаживать искристый клинок - медленно, плавно, будто желая стереть с него
бегучие отражения очажного пламени. Наконец Кудеслав разлепил губы:
- Ты видел?
Вовсе не дар подглядывания в чужие умы помог старому чародею догадаться, о чем
спрошено.
- Видел, - тихо отозвался старик. - Но не все.
- Как? Тоже его глазами?
- Нет. - Волхв подпер щеку ладонью. - В твоем будущем теле не сыскалось места для
моего разума.
- Помнишь, я говорил, что твоей души и на одного тебя может оказаться не вдосталь?
Вятич кивнул.
- Забудь, - сказал волхв.
Кудеслав искривил усы улыбкой - неторопливой и невеселой.
- Так как же?
- Ворон, - ответил старик. - И не только лишь оттого, что бессловесные да скудные
разумом твари удобней для таких дел (сперва-то я было выбрал себе коня). Но
примерещилось мне, будто через этого самого ворона за тобою пытался следить кто-то
еще.
- Кто? - без интереса спросил Мечник.
- Я не понял.
- Однажды, - сказал Кудеслав по-прежнему бесцветно, словно бы нехотя, - в вятских
краях, близ тамошнего Родова места, мне примерещилось, будто во мне объявилась еще
одна душа. Моя же, и вместе с тем чужая. Белоконь заставил меня испугаться, и
объявившееся мгновенно сгинуло.
- Ну? - попытался Корочун пришпорить вялую Мечникову речь.
- Ну и все.
Мучительно застонал Остроух, торопливо-ласково забормотала метнувшаяся к нему
Любослава, мальчонка, пристроившийся было близ старика на всеми отвергнутом
ослончике, поспешно вскочил и бросился ей на подмогу...
Подмога...
Голоногий сопляк...
Неотъемлемая часть велемудрого волхва-кудесника...
Почему никто из Корочуновых (вернее сказать, "никто из Корочуна", хоть это и звучит
бредово) не поминает мальца по имени? Не удосужились выдумать прозванье? Ну и
пускай - твое-то какое дело? Нынешняя ночь, казалось бы, раз и навечно должна была
приучить тебя не соваться, куда не кликали. Да и куда кликали, лезть не вдруг, а крепко
подумавши...
Значит, старец тоже был там, хоть и недолго. Ну и что? О чем ты собираешься его
спросить? Все уже было объяснено наперед, загодя. Старик и его то ли порождения, то ли
части, то ли леший ведает кто - присные, в общем... Они, похоже, ничего не говорят зря.
Любослава не просто так пела, будто душа после гибели тела вновь проглянет из глаз
новорожденной темницы. Значит, когда-нибудь в грядущем, после смерти нынешнего
тебя, твоя душа опять увидит этот мир глазами новорожденного, которого нарекут
Ставром.
Когда-нибудь...
Когда?
Возможно, старик знает хотя бы это?
- Быть может, через сотню лет, а может, и того позже, - сказал хранильник, глядя в
огонь. - Душа умершего не скоро находит себе новое телесное воплощение. Иногда не
находит вовсе...
Кудеслав глянул на волхва и вдруг спросил:
- А там, в той моей жизни, Векша будет?
Не диво, что вопрос застал премудрого старца врасплох, коль скоро был он, вопрос
этот, неожиданностью и для самого вопрошающего. Довольно долго хранильник молчал.
Когда же истомившийся ожиданием вятич окончательно уверовал, что старец попросту не
расслышал, тот вдруг процедил сквозь почти не шелохнувшиеся усы:
- Не веруется мне, будто двое одновременно живущих смогут встретиться и в
следующей жизни - разве что один из них окажется пожилым, когда другой едва лишь
родится... где-нибудь за трижды тридевять земель. И уж совсем невозможно им будет
узнать друг друга. Даже если боги вернут обоим память о прошлой судьбе, то не
подмогою будет, не милостью, а злейшим из божеских проклятий.
Мечник вздохнул и снова уставился в огонь. Ну, конечно же - память. Потому-то
мудрец, столь рьяно ратовавший против знания наперед ЭТОЙ жизни, легко допустил
тебя в ТУ. Память, которая затеряется где-то меж домовиной вятича Кудеслава и
колыбелью новорожденного Ставра. То, что Кудеслав нынче вызнал о Ставровой гибели,
никак не сможет обернуться во зло... Тупая ломотная боль терзала затылок, в горле вязко
и гадко ворочалась тошнота, время от времени просыпалось болезненное неудобство в
левом боку - не то Кудеславово сердце вконец умучилось происходящим, не то
напоминала о себе угодившая в Ставра летучая гибель...
- Ну, ладушки... - Волхв крепко оперся ладонями о колени, остро воткнул в Мечниково
лицо пожелезневший взор. - Дай-кось теперь стану спрашивать я. Помнишь, ради чего
отправлялся в грядущее?
Мечник не разлепил губ, лишь кивнул неохотно.
- Ну, и разыскал ли ты там ответ хоть на один из своих вопросов?
Мечник так же молча и так же нехотя мотнул головой.
- То-то. - В старческом голосе не слышалось ни малейшего намека на торжество. -
Много ли проку в виденьях, которые не способен истолковать? Ин-тер-пре-ти-ро-вать... -
выговорил он вдруг с жесткой усмешкой дикое, напрочь лишенное смысла то ли слово, то
ли леший разберет что. - Для этого надобно там прожить не полдня, как тебе нынче
выпало, даже не год - всю жизнь до судьбины-конца. А такое никому не под силу. После
такого в тебе два ума угнездятся: нынешний и грядущий. А что два разума в одной голове,
что вовсе ни единого - то без разницы. И слышь, чего еще скажу... - Старик резко
придвинулся к вятичу, словно бы вознамерившись клюнуть его в ухо. - Я же вижу: не
веришь ты мне. И правильно. Я ведь человек, а один человек, дойдя до чего-либо лишь
собственным своим разуменьем, без мудрых сторонних советов, редко не ошибется.
Может, и впрямь обносившийся разумом дедка напугался пустых собственных страхов;
может, нездешние вовсе другого хотят, нежели мне привиделось... Я к чему клоню-то... -
Он глянул на Мечника с внезапной опаской (что ли ни с того ни с сего забоялся по уху
схлопотать?!). - Я это к чему... Ты ведь мне ничем не обязывался. Ежели отступишься от
меня да моих затей, нездешние оставят тебя в покое. И Векшу не тронут. А может статься,
даже облагодетельствуют вас - особливо коль ты отдашь им меч али примешь их сторону.
Понял? Думай, думай, покуда еще не поздно...
Старик умолк, отшатнулся, увидав на Мечниковой лице... нет, назвать такое улыбкой
ни у кого бы не повернулся язык. Разве только каменный великанский ведмедь мог бы
этак вот ухмыляться.
- А и хитрован же ты, старче!- со злым восхищением протянул Кудеслав. - Ай,
хитрованище! Выискал-таки единственные слова, какие могут меня к тебе крепче
крепкого приторочить!
Хранильник смолчал. И ни обида, ни тем более смущение так и не отразились на его
омытом очажным заревом лике.
- Ну, хватит уж нам разговаривать разговоры. - Вятич оглянулся на кое-как
заставленный обломками вход. - Рассвет, поди, еще не близехонек, день же наверняка
выдастся хлопотным да веселым. Ложитесь-ка спать, вы, всякие-разные части
премудрейшего чародея. А я перебодрствую на стороже.
- Это ты ложись, - сказал волхв. - Сторожем буду я, ты же хоть малую толику сил
оживи: день-то впрямь будет "веселый". И не перечь. И впредь думай, с кем да как
говоришь. "Всякие разные части"... Сам ты не человек, а часть... во-во, именно та, на
которой ерзаешь.
Старик, кряхтя, поднялся на ноги, запустил пальцы обеих рук куда-то в глубины своей
бородищи и вдруг выговорил невнятно:
- А все же не вполне правда то, что ты от меня слышал про Здешний и Нездешний
Берега. Противуборенье ладу с безладьем - это слишком уж просто. Слишком...э-э-э...
слишком понимаемо, вот. - Он искоса глянул на Кудеслава и отвернулся. - Еще что-то под
этим кроется, а что? Пойди, угадай-кось! Такое чтобы понять, наверняка не одну жизнь
прожить надобно...
6
"О пресветлые всевеликие боги, и на хвоста же вам ваше могущество-размогущество?!
Чтобы дозволять всяческой мерзопакости паскудить вымученному человеку его
долгожданный сон?! Расплодились, как мухи на гноевище, и каждому-то воздай, каждогото
изволь ублагостить требой... А вошь вам бодучую теперь вместо требы! Раз вы этак вот,
то и я... Ой, лоб-полено, что же это я такое несу?!"
Едва успевший разлепить веки Жежень торопливо зажмурился вновь. Показалось ему,
будто бы разгневанный ужасной дерзостью безбородого закупа Хорс совершил небывалое:
восстав среди ночи, пробил плотную кровлю огненосным златым копьем и уже нащупал
им дерзеца-оскорбителя.
Напрасно показалось, конечно (станет там Огнеликий прислушиваться к болтовне
какого-то златокузнеческого подручного). Так же напрасно, как и вздумалось хулить всех
богов разом - из них, может, одну только Дрему-Дремоту, поводыршу человечьих душ на
тропах сонных видений, стоило укорять, да и то бы не с этакой злобой. Ее ли, Дремы,
безраздельная вина, что не смогла она упасти ополоумевшую от пережитого наяву
Жеженеву душу?
...От домовины, что на лапах-столбах, до самого порога Чарусиной кузни Жежень
домчался единым духом. Вернее сказать, не сам домчался, а донесли его ноги, будто бы
зажившие отдельной ото всего прочего тела жизнью.
Чародейское светозарное марево сгинуло вслед за безглазой потворой, небесные
ночные огни прятала густая пелена мороси и туч - глухая темень придавила округу, а
только Чарусин закуп и ясным днем не хаживал по Междуградью так легко да проворно.
В кузне оказалось тепло, сухо, уютно. Зев горнила алел ровным бездымным жаром,
близ входа на полу мерцала масляная плошка... Но даже прежде веселого огонька да
яркого горнильного жара бросилось в глаза Чарусину закупу огромное ложе. Стелено
было широко да мягко - в три слоя волчьего меха; и с умом-заботою: на таком удаленьи от
горна, чтобы тот не обжигал, а грел.
И ни на миг не задумался парень, с чего вдруг именно в кузню принесло его ночевать и
кто бы это на Чарусином подворье мог пожаловать голоусого закупа таким вниманьем.
Как-то сразу и вдруг навалилось на Жеженя все выпавшее ему за вечер да половину
этой ненастной ночи. Враг знает откуда взявшаяся сноровистая сила мигом иссякла,
возвратились да по-свирепому накинулись на беззащитную добычу боль, мерзлость,
усталость... В глаза будто бы с размаху сыпанули жгучим сухим песком, подсеклись и
бессильно задрожали колени, злобно резанул шею ремешок враз сделавшейся
неподъемной лядунки...
Только на то и хватило остатков Жеженевых сил, чтобы выбарахтаться из насквозь
мокрой, знобкой одежи да напоследок, уже ныряя в ласковую пушистую глыбь теплых
укрывал, рвануть с шеи лядунку. Скользкий от дождя и пота тяжкий мешочек бесшумно
канул где-то в волчьем меху, а крохотное мгновение спустя сам Жежень канул в
обморочную бездну глухого темного сна. Такого сна, что хоть водою спящего обливай,
хоть ногами топчи - все будет без толку.
В этой-то мутной глыби и подстерегли парня виденья, перед которыми блекла даже
недавняя жуткая явь.
Впрямь ли Дрема-Душепасительница была виновата, или спущенное с привязи
уснувшего разума воображенье чересчур разгулялось - так ли, иначе, но та самая недавно
пережитая явь преломилась в Жеженевых снах какими-то безглазыми да безухими
старцами, у которых во ртах вместо языков шевелились отвратные слизни; хохочущими
людскими черепами с ведмежьими клыкастыми пастями и ярым полыханьем в глазницах;
огромными железными волками, которые, скрипя и обильно мусоря ржавчиной,
выворачивались наизнанку да бегали по лесу на задних лапах (причем их метеляющиеся
лязгающие кишки то и дело путались в кустах да валежнике)...
Так что вовсе напрасно Жежень спросонок заругался на светлых богов. Не поносить их
следовало за изгаженный страховидными марами сон (вот нет у богов иной мороки,
кроме как всем несметным скопищем оберегать драгоценный покой умаявшегося
сопляка!), а истово возблагодарить хоть того же Хорса. Разбудил ведь. Избавил.
Доброхотно ли, невольно - все едино получается милость.
...С головою зарывшись в душный мех, парень ожидал явления Хорсова гнева. Однако
мгновение утекало вслед за мгновением, ничего не происходило, и бешеный грохот
Жеженева сердца постепенно унялся. Мало-помалу Чарусин закуп вернул себе
способность дышать, затем - думать, а затем и шевелиться.
Впрочем, выглянуть из-под укрывала он отважился не без душевной борьбы, да и
выглянул-то сторожко, краешком глаза, готовясь при малейшей угрозе юркнуть обратно
(словно бы укрывало - это невесть какой надежности броня от гнева всемогущих богов).
Опасностей снаружи, конечно, не оказалось, и грозных небывалых чудес тоже.
Несмотря на затворенные вход да оконницы, в кузне было почти светло. Горнильный
жар давно охолонул, плошка погасла (гнот-фитиль - он не бесконечный, и масла в
глиняной мисочке тоже не родник), но всю внутренность довольно-таки просторного да
пустоватого строения низали плотные, почти осязаемые лучи ослепительного золота,
пробивающиеся сквозь многочисленные щели давненько не конопаченного сруба.
По уклону лучей, по их ярой веселой силе чувствовалось, что на дворе если и не день,
то уж во всяком случае отнюдь не раннее утро.
Некоторое время Жежень лежал, отмякая от дурных снов и дурацкого перепуга, следил
за искристым роением пыли в прозрачных древках Хорсовых стрел да радовался, что
затяжному ненастью, похоже, пришел конец: слишком радостный, слишком обильный
свет ломился снаружи, чтобы можно было счесть его лишь кратким прояснением перед
новым дождем.
Из теплого мехового уюта выпихнуло парня отнюдь не воспоминанье о событиях
первой половины минувшей ночи. То ли разум вновь своевольничал, оберегая себя, и
старательно не замечал подобных воспоминаний, то ли произошедшее наяву
перемешалось в памяти с жуткими сновиденьями и прикинулось одним из них... Так,
иначе ли, но подхватился Жежень просто по въевшейся в кровь привычке: проснулся -
вставай.
Парень рванулся было, вознамерившись порывистостью движений стряхнуть-отогнать
остатки сонной одури, но встать на ровные ноги ему не удалось. Только и успел он
отбросить укрывало да приподняться, опершись рукою о ложе... Впрочем, нет - даже
толком приподняться ему в тот раз не судилось, потому что вместо меха Жеженева ладонь
уперлась в упругое, влажно-горячее, затрепыхавшееся с пронзительным визгом...
Словно бы вся несбыточность Жеженевых снов (не давешних, страхотливых - других,
мучительных столь же, но по-иному) вскинулась из вороха меховых полостей, замерла,
примяв коленями волчью шерсть, и Хорсовы златые лучи обрадованно зарезвились в
пушистом пламени немыслимо рыжих волос.
Упавший на локоть парень снизу вверх уставился в синеву громадных, столь знакомо
округлившихся глаз.
Вот оно, значит, как.
Вот, значит, кто приготовил к его приходу уютное ложе, вот кто озаботился вздуть
теплый жар в горниле и зажечь светильник при входе.
Сбылось, значит.
Пришла.
Сама.
Своею вольною волей.
Или...
Тут-то наконец ожили, замелькали в памяти Чарусина кормленника подробности
ночной встречи с безглазой ржавой потворой. Не это ли вот самое посулил тогда
выворотень, или как там его звать-прозывать? "Златую любимицу уложи рядом с собой..."
А раньше была огнеглазая тень, и междуградские тропки вопреки твоему желанию
привели тебя к месту, где один и тот же собачий клык давным-давно ранил против сердца
Векшу, а нынче тебя... и "златую любимицу"... Приворотное ведовство?
Ну и пусть. Пусть не по доброй охоте она пришла - все едино великое благодарствие и
безглазому, и судьбе, дозволившей повстречать его, и...
А Векша металась-шарила одурелым каким-то, затравленным взглядом по стенам
кузни, по разоренному ложу, по собственному обнаженному телу... В конце концов ее
взор запнулся о Жеженево лицо и замер. Потемнели, словно бы мутным ледком
подернулись Векшины глаза, и радость парня мгновенно увяла, сменилась отчетливым
пониманием, что негаданно свалившееся счастье как раз именно счастьем почитать и не
стоит.
- Ты-ы?! - Голос у Горютиной дочери был под стать взгляду, взгляд же... так, наверное,
рысь лесная с ветки выцеливает расстояние до косульей спины.
Жежень забарахтался и тоже поднялся на колени, занавесившись до пояса укрывалом.
А Векша, между прочим, хоть как-нибудь прикрыться напрочь забыла; слишком занята
была - клокотала-шипела, будто пролитое на угли варево:
- Это ты?.. Честью не сумел сговорить, так решил обманом, сонную? Чем опоил-то?!
Она вдруг резко подалась вперед, словно бы намереваясь ударить Жеженя теменем в
переносье; чуть шире раздвинула ноги... В следующий миг вымахнувшая из-за ее спины
тяжелая волна расплетенной косы хлестнула парня по лицу и опала, занавесив низко
склоненную Векшину голову и то самое, что пыталась рассмотреть Горютина дочь.
И еще раз - уже снизу вверх - задела Жеженя буйная рыжая грива, вновь открылось
Чарусину закупу лицо Векши. Поубавилось, заметно поубавилось ярости в синих глазах -
крепко потеснило ее не презрение даже, а...
- Что ж ты оплошал, не попользовался?! - пр
...Закладка в соц.сетях
