Жанр: Фантастика
Урман 2. Ржавое зарево
...нешний, а прежний, скандийский) пробил Волку грудь, а Волк спокойнехонько
повернулся, вырвав рукоять из Мечниковой руки, и ушел, унеся вонзившееся оружье в
себе. И сказал уходя: "Если ты думаешь, что победил, значит, победили тебя". И еще:
"Клинок хазарский звенел о клинок урманский. А руки чьи?" В самом деле, чьи руки
держали кривой хазарский меч в том видении? У чьего пояса болтался он наяву? Неужели
Волк?.. Но ведь он был на вид вполне человек! Впрочем, в другом сне Волк пригрезился
не человеком, а человекоподобной потворой с пылающими угольями вместо глаз. И такой
же потворой являлся с ним оплеч волхв Белоконь...
А Корочун продолжал, задумчиво глядя в низкий сонный огонь:
- От их оружья на Здешнем Берегу тоже невеликий прок. Вот мне и показалось, что эта
тварь соблазнится... Главное же ты и сам уже понял: ОНО боится твоего меча в твоих
руках. Оттого и хотелось (да и нынче хочется, небось, пуще прежнего) недавнему нашему
гостюшке твой меч прибрать... Ну или поотрывать тебе руки - уж как повезет.
- А почему боится? - спросил Кудеслав. - Ты же говоришь, что здешние клинки их не
берут!
Корочун хмыкнул:
- Клинок клинку рознь. Надобно еще учесть, кто его ковал, из чего да каких помыслов
ради. И кто им владеет - тоже не последнее дело. В любой вещи живет по частице души от
сотворителя и от хозяина. Хозяин же этого меча... это то есть ты, человече... сам мне
открыл навязчивыми своими мысленными воспоминаньями, что иные из нездешних
потвор давненько жалуют его, хозяина-то, пристальным интересом. А кователь,
сотворивший твой клинок, куда значительнее даже тебя. Я о нем уж знаю разные
разности, а теперь, кой чего еще подглядев... Да прекрати ты бормотать эту бессмыслицу!
- прикрикнул он вдруг. - Нет у меня нынче времени на такое роскошество, как
выспрашивание словами!
Волхв несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь, заговорил вновь:
- Уже давно я слыхал, что где-то в ваших краях живет воздвижитель и хранильник
потаенного капища Озима и Сумерлы. И будто бы тот кудесник настолько угоден обоим
Любовникам-Из-Глыби-Земной, что они дозволили ему превзойти в ковательском
умельчестве даже пещерных полулюдей - железных волотов. Те слухи казались мне
небылью. Чтоб Озим и Сумерла предпочли волотам живого человека, который ко всему
еще и рудокоп, посягатель на подземные достоянья! Ан однажды выпал случай увериться:
многое из доходившего до моих ушей - правда. Теперь же вот рядом со мной сидит
человек, не ведовским зреньем, а собственными глазами видевший Звана Огнелюба в
лицо. Сидит, пыхтит да тужится прятать от меня свои знания-вспоминанья. Будто я
человеку этому лютый ворог и будто докапываюсь до его знаний не ради ответа на его же
вопрос!
Кудеслав медленно осознавал услышанное.
- Озим и Сумерла... Вот оно, значит, что... Ай да Зван! То-то у нас о кузнечной слободе
всякие жути рассказывали! Чуяли, значит, стон да не знали, откуда он... Глуздырь вон, к
примеру, любыми богами божился, будто средь ясна дня видал, как по рудному болоту две
человеческие железные половинки ползали - каждая о полголовы, об одной руке да об
одной ноге... А потом половинки эти слепились вместе, встали на две ноги да и кинулись
прочь быстрей зайца поскакучего...
- Брехал твой Глуздырь, - пренебрежительно отмахнулся Корочун. - Это же выдумать
такое, что и наголову не налазит! Две половинки... Чтобы волоты днем вылезли на
открытое место и еще подпустили к себе человека?..
"А ведь Зван затеял работать этот меч аж с запрошлой осени, - думал меж тем вятич. -
Выходит, Огнелюб наперед знал, что надобен будет меч, который в твоих руках окажется
страшен для нездешней силы. И где подобный меч да твои руки понадобятся - это
Огнелюб, что ли, тоже знал? Однако же на клинке Векша распознала знаки-заклятия на
добрый путь туда И ОБРАТНО. Это как? Совершишь предначертанное - и восвояси?.."
Крутились, вертелись в Кудеславовой голове подобные мысли, как осенним ветреным
днем крутятся-мельтешат меж чащобных стволов облетающие вялые листья... И не
оставляло, донимало, тревожило вятича навязчивое чувство, будто сквозь суетное это
мелькание никак не может пробиться некая очень важная догадка, связанная со Звановым
умением предугадывать наперед и с какими-то давешними словами старого Корочуна.
Ведь бывает же: кажется, рядом совсем, вот-вот догонишь, но чем настойчивей пытаешься
думать о главном, тем настойчивее лезет в голову уже понятое и, значит, ненужное...
От досады Мечник вдруг спросил первое, что пришло ему в голову:
- Слышь... А о Белоконе, волхве-хранильнике нашего Светловидова капища, о нем ты
ничего не слыхал?
Корочун как-то странно дернул плечом, буркнул:
- О вашей глухомани здесь редко вспоминают, но уж коли вспомянут - чего не
наслушаешься!
На том старец и смолк. Что называется, ни щуке подмышку, ни зайцу на рога. Впрочем,
каков вопрос, таков и ответ.
Несколько мгновений молчали. Натужно стонал во сне Остроух, гулко вздыхали
мальчишка и Любослава - то враз, то по очереди, гудели, потрескивали, посвистывали в
очаге переливающиеся по угольям несуетные огни...
Наконец Корочун дернул себя за бороду и молвил:
- Ну, будет нам. Говорено-переговорено, рассвет уж близок... А нынче не такие дела
идут, чтобы развеивать время по ветру, будто полову. - Старик запнулся, а когда заговорил
вновь, голос его напрочь утратил бодрую решительность. - Ведь кто знает, как оно
дальше-то... Небось уж и поздно пытаться поворотить дело к добру, но сидеть сиднем,
бездеятельно... Может, Жеженя еще удастся спасти? Может, еще удастся спасти все? А? -
Он вдруг метнулся взглядом к Мечнику, оборотился к Любославе - словно дите,
надеющееся, что мудрецы взрослые сей же миг обнадежат, утешат: да, мол, еще ничего не
поздно, и все обязательно сложится хорошо.
Сызнова, что ли, для забавы либо ради какой-то одному ему известной надобности
дряхлый мудрец решил прикинуться дурачком? Или аж так из-за Жеженя этого мучается,
которого якобы на погибель услал?
Конечно, утешать да обнадеживать готового, кажется, даже всплакнуть волхва никто не
стал.
Любослава - та вообще волчицей на него вызверилась:
- До крепкого света никуда не пущу! Хоть ты со мной бейся, хоть что, а не пущу ночью!
Да и по светлу...
А Мечник неожиданно изловил так долго ускользавшую важную догадку за скользкий
да короткий хвостишко.
- Слышь, - от нетерпения Кудеслав даже подтолкнул волхва, что в другое время и
хранильнику, и самому же толкателю показалось бы непростительной дерзостью. -
Слышь... А ты сам разве не умеешь... Ну, как ты же и говорил давеча - быстрей течения
Время-реки плавать? Зван-то наверняка такое умение превзошел, оттого частенько и
дознается про все наперед... А ты? Вот бы сплавал в грядущее да высмотрел, что там к
чему. А то заладил: "Кто знает... может, так, а может, не так..."
Мечник осекся, потому что внезапно осознал, как смотрит на него волхв: в стариковом
взгляде сквозила чуть насмешливая добрая жалость. Растерянно оглянувшись, Кудеслав
обнаружил, что Любослава и ее недомерок смеют глядеть на него точно так же.
А хранильник заговорил:
- Что до Звана, то ты, мил-человече, не в глаз, а в бровь угодил. Зван, я думаю,
попросту несоизмеримо больше обычного человека знает о том, что творится в мире. А
потому умеет ПРЕДУГАДЫВАТЬ. И наверняка ему, Звану, ведомо о неполезности
заглядывания хоть в дальнее, хоть в самое что ни на есть ближнее грядущее. Да, да, да! -
повысил Корочун голос, заметив, что вятич собрался заспорить. - Ну, вообрази: пускай ты
будто бы узнаешь, когда и какая приключится беда с разлюбезной твоею Векшей... Да не
бойся! Говорю же: "будто"... Да... Ты же наизнанку вывернешься, дабы упасти, оберечь.
Но время - оно коварная речка. Бросишь в него малый камень, и оно вмиг понанесет на
тот камушек песку да плавнику, запрудит само себя, выпетляет из старого русла, польется
по новому... Скажешь: "И хорошо!" - так? Зря скажешь. Всякое действие вызывает
несметное множество последствий, угадать все из которых не в силах ни один человек. И,
тщась отвратить предначертанное, ты, скорей всего, наворотишь такого, по сравнению с
чем отвращенное покажется сущей безделицей.
Чем дольше слушал все это Кудеслав, тем сильнее проступало на его лице
неудовольствие.
- Так что же, - наконец не выдержал он, - по-твоему выходит, будто нужно-таки просто
сидеть сиднем, дожидаючись, как все само собой сложится-обернется?
Волхв тоже скривился.
- Ничегошеньки ты, друже, не сумел понять. Или я не сумел объяснить толком?
Ладно... - Старик прищурился. - Для краткости скажем так: пытаться как-либо
переменить грядущее может лишь тот, кто его не ведает. Тот же, кто исхитрится
дознаться о грядущем НАВЕРНЯКА, именно и должен сиднем сидеть. А поскольку редко
кто из таких, дознавшихся, будет способен усидеть этим самым распроклятым сиднем, то
и нечего совать нос, куда не след. Теперь понял?
- Нет, - упрямо сказал Мечник. - Не понял. Зачем же вы, волхвы, предсказываете людям
судьбу? Ежели знанье грядущего аж этак опасно...
- Знанье знанию рознь, - перебил его волхв. - Дозволительно предсказывать то, чего уж
никак не избегнуть, либо то, что можно угадать наперед безо всякого кудесного
предсказанья (неурожай, к примеру), либо то, во что попросту откажутся верить... Да... А
вот раскрыть человеку отмеренный ему жизненный срок - означает содеять тому человеку
зло. Или еще... Ответь: почему иные прорицания не сбываются?
- Прорицатели неумелы, - пожал плечами Кудеслав.
- Не без того, - охотно согласился хранильник. - Несть средь нас числа и неумелым, и
недобрым совестью - всяким таким, которые худо соразмеряют, кому какое знанье можно
доверить. Подумать тошно, сколько человеков до смертного одра просидело под
яблоньками с раззявленными ртами, дожидаючись обещанной вкусноты! Кабы таких вот
не обнадеживали, они бы, поди, натрясли себе с тех яблонек сколь душе угодно... - Старик
гулко и протяжно вздохнул, мельком оглянулся на Остроуха. - Хорошо хоть, что
отдаленное грядущее, знанье коего могло бы - именно "могло" и именно "бы"! - привести
к поистине ужасающим бедствиям... вот оно-то на самом деле непознаваемо. И не потому,
что отдаленное будущее труднодоступно. Наоборот, заглянуть за сотни лет куда проще,
нежели за десятки дней. Да, заглянуть-то легко, но вот высмотреть в увиденном ответ на
хоть самый простой вопрос, насущный для ныне живущих... Это никому не по силам. На
том и хвала богам.
- Ну уж, будто бы! - со злым недоверием протянул Кудеслав (разглагольствования
хранильника уже допекли его до мозга костей).
И не только разглагольствования.
Конечно, Мечник превосходнейшим образом понимал: страшный напастьник вряд ли
оставил их совсем уж в покое, а потому Любослава права - до света соваться наружу
глупо... Однако же понимание пониманием, а смириться с вынужденным бездельем
вятичу было трудно. Не сказать, что он проникся уже страхом за судьбу аж всего мира. Но
воплощенная жуть бродила теперь где-то там, снаружи, между ним и беззащитной
Векшей.
Если ржавое чудище поймет, как можно подломить под себя Мечника Кудеслава...
Если оно догадается, что на единственный Векшин крик можно купить Мечникову волю,
отвагу, самую жизнь...
С яростным рыком вятич затряс головой, словно бы хотел вытрясти из нее страшные
мысли. Нельзя, ни за что нельзя допускать такое на ум, в котором умеет копаться ворог...
Но что же делать, что, что? Безоглядно кидаться в подвластную нездешним силам ночную
темень нельзя; ожидание становится пыткой; и уж всем мукам мука - праздно внимать
спокойным речам о бессилии (к чему бы там ни относились эти самые речи).
Может быть, волхв, умеющий слышать чужие мысли, сумеет прямо вот сей же миг какнибудь
упредить Векшу о возможной угрозе?
- Нет, - от внезапности этого ответа на незаданный вопрос Кудеслав, вздрогнув, чуть не
поранился лежащим на коленях мечом.
А волхв поспешил объяснить свой отказ.
- Могу, но не стану, - торопливо сказал он. - Если я выкрикну мысль так громко, чтобы
Векша услыхала на подобном удалении, тот, нездешний, подавно услышит. Коли он еще
сам не додумался, так не к чему его научать, а коли додумался, то упреждать Векшу
поздно. И будет об этом, слышишь?! Пока он не услыхал... если уже не услыхал. Ужели я
должен втолковывать тебе, ломаному да тертому ратоборцу, что при иных делах благо
лишь в недеянии?!
- Ну уж, будто! - Мечник вновь скривился, не шибко приязненно косясь на старика. -
Всегда можно найти, что бы такое свершить для чужой и собственной пользы. А "благо в
недеянии" - это для... - он хотел было сказать "для боязливых", но вовремя спохватился,
что выйдет уж чересчур обидно. - Для слишком осторожных. И для... для...
- Ленивых, - услужливо подсказал волхв, зыркнув на Кудеслава с неприкрытой
насмешкой.
- Да, и ленивых! - вятич раздраженно повысил голос. - Поучать про "невозможно
высмотреть ни единого ответа" куда бесхлопотней, чем взять да попробовать. А вдруг...
- Вдруг только горшки трескаются, - как-то уж очень ласково сказал хранильник. - Ну
ладно, считай, что устыдил ты боязливого да ленивого дедку: попробуем. Занятье-то
впрямь не шибко морочливое, и все едино нужно чем-нибудь утрудить себя до
пробуждения Хорса-Светотворителя. Этак вот в безделии маяться - того и гляди
поцапаемся. А нездешним того и надобно. Только... - Старец внезапно подхватился с
пола, едва ли не бегом кинулся к одному из стоящих под стенами ларей и, с натугой
отворив увесистую крышку, по пояс свесился в темную нутрь. - Только пробовать стану не
я. - Голос волхва доносился из лубяных недр глухо и как-то задушенно, обтянувшиеся
рубашечным полотном старческие лопатки ходили ходуном - Корочун что-то с натугою
передвигал там, в ларе. - Уж коли ты, человече, не хочешь брать на веру мои слова, так
сам и засматривай в грядущее-то.
Хранильник выпрямился, обернулся к заинтересованно следящему за ним Кудеславу. В
старческих руках железно блеснула затейливая штуковина: вроде небольшой мелковатой
чаши на трех изогнутых ножках-опорах. И еще хранильник выдостал из ларя тугой
полотняный мешочек, совершенно невесомый на вид.
- Я так разумею, - заговорил Корочун, возвращаясь к очагу, - что ты желаешь вызнать,
одолеет ли нас нездешняя сила. Да?
Мечник дернул стриженой своею бородкой. Этакое замысловатое получилось
движение - и за согласие можно было его принять, и за не шибко решительное отрицанье.
Волхв ехидно вызмеил снежную белизну усов.
- Вот, значит, как... - Он опустился на колени и принялся устанавливать ногастую чашу
среди меркнущих очажных углей. - Стало быть, так и не уверовал ни в единое мое словцо?
И прямо, в глаза, признаться о том не хочешь... Ну-ну... Спасибо, хоть не пробуешь
сокрыть свои помыслы за бессмысленными песнопеньями, как проделывал давеча...
Мечнику и впрямь хотелось дознаться не лишь о том, чьим выйдет верх в схватке с
нездешними. Буде пришлые превозмогут и навяжут-таки Здешнему Берегу свой ладпорядок
- окажется ли это бедствием, как то предвозвещает старик? Пускай даже волхв не
обманщик, но ошибиться-то может и наимудрейший...
А волхв, осторожно потряхивая развязанную горловинку крохотного мешка, сыпал в
пристроенную на угольях жаровню нечто вроде серого песка. Сыпал и бормотал
рассеянно:
- Суть творимого ведовства я тебе разъяснять не стану - то не твоего ума дело. Что
нездешние попользуются твоим отсутствием да снова вломятся (покуда ты, значит,
будешь витать во грядущем) - того не опасайся. В грядущее лишь твоя душа улетит, как это
случается при вещих видениях. И возвернется она в тот самый миг, из коего выпорхнет
для своих ведовских странствий. Не понял, что ли? Ну и пес с тобой. Любослава! Заснула?
Принеси ТО.
Любослава поковырялась то ли прямо в стене, то ли (что верней) в конопаченной мхом
щели меж срубными бревнами, достала что-то, показавшееся Мечнику ремешком,
отправилась назад. Взъерошенный
голоногий малец все это время висел на бабьем подоле как пришитый.
- На! - Корочунова нелюбезно ткнула принесенное в протянутую навстречу ей
старческую ладонь и отошла к мающемуся на груде мехов Остроуху. Малец вновь
поволокся следом.
Уже склонившись над изувеченным хранильниковым выучеником, Любослава сказала:
- Я чаю, хозяин, ты глупое затеваешь. Остроух нынче сам себе не подмога, а уж нам -
подавно. Считай четверти нашей нету, коли не больше...
- Куда ему до четверти! - откликнулся старик, косясь через вздернутое плечо (ни дать
ни взять - белый облезлый ворон, собравшийся под крылом поискаться). - Четверть - то
ты. А Остроух покуда еле тянет на осьмую частицу. Так что мы и с тобою вдвоем осилим,
и даже без особенного устатку. И без дитятюшки. Ну его, перепуганного: пользы неполная
шапка и в придачу вреда охапка...
- Ишь ты, сказанул! - вдруг мрачно просипел малец, еще крепче притискиваясь к
Любославиным ногам. - Охапка... Сам ты с перепугом... У-у...
Хранильник будто и не слыхал этой ошеломляющей дерзости. Он рассматривал
принесенное женщиной. Оказалось оно действительно ремешком изрядной длины с
какой-то подвеской - качаясь, та взблескивала тускло, будто старая медь.
Мечник, впрочем, не особо приглядывался к волхвовской штуковине. Куда сильней,
чем хранильникова забавка, его занимали нелепые разговоры волхва с домочадцами. Что
Любослава с Остроухом хозяину своему частенько дерзят, к тому Кудеслав уже привык.
Но чтобы и сопля тонконогая туда же... И почему могучий кудесник, не единожды
помянув простоту затеваемого ведовства, намеревается творить его не сам-один, а с
помощью какой-то бабенки? Да что бабенка - в иное время Корочун бы наверняка не
побрезговал и подмогой мальца-беспорточника! Что же это за волхв такой?!
- А вот такой это и волхв, - насмешливо протянул старец, оборачиваясь к вятичу. - Вот
все-то мы четверо и суть волхв по прозванию Корочун, хранильник Идолова Холма да
Навьего Града. Съел? - Он с чрезвычайно довольным видом разглядывал выражение
Мечникова лица. - Может, и не след бы мне этого открывать, а только я тебя, человече, уж
раскусил: тебе всей правды вовремя не скажи, так ты навыдумываешь...
Мечник немо зашевелил губами. Через миг-другой из этого шевеления вылепилосьтаки
нечто членораздельное:
- Это ты... значит... и они... А?
Волхв засмеялся. Его дробному сухонькому хихиканью принялись вторить Любослава
и даже наглый голоногий щенок (на щенка, впрочем, разом оборвав смех, одновременно
да злобно прицыкнули и старец, и женщина).
А потом старик сказал с внезапной серьезностью:
- Чтобы постичь многое из того, что удалось постичь мне... или нам - это будет вернее,
но уж лучше я стану говорить не как следует, а как привычно людям, чуждым многих
неявных тайн... Так вот, для постижения многого мне пришлось вычленить кой-какие из
своих душевных наклонностей и дать им возможность развивать себя отдельно от
прочего. Столь замысловатым образом и появилась на свет сия достойная троица... Как я
смог этакое совершить? Не скажу. Во-первых, все равно не поймешь, а во-вторых... Пес
тебя ведает, а ну-кось поймешь? Чахлого, не к месту говорливого дедки, небось, еще аж на
троих хватило без особой убыли для первоосновы, а кого другого, может статься, и на
одного себя мало.
Мечник слушал, а сам, до боли вывернув шею, безотрывно глядел на Любославу. В суть
поведанного волхвом Кудеслав не вдумывался. (Чего тут вдумываться-то?! Одно слово:
ведовство.) Однако эта сероглазая... Ну и душа, ну и достойные же задатки, выходит, были
у того, изначального Корочуна!
Старик перехватил Мечников взгляд (а наверняка и не только взгляд) и смущенно
хмыкнул.
- Этого я и сам до конца постичь не способен, - как-то чуть ли не виновато произнес
он. - Вычленял-то я... - волхв запнулся, фыркнул не то весело, не то возмущенно -
разглядел, небось, ярко нарисовавшееся в Кудеславовом воображении виденье
седобородого мудреца, свежующего себя самого, будто кабанью тушу.
Отдышался Корочун, заговорил вновь:
- Вычленял-то я свое целительское дарование, ну и что там еще к нему надлежит... А
получилась ни с того ни с сего баба. А и хорошо, что так! Сколько я с нею мучений
принял - до сей поры дрожь прохватывает, как вспомню. Ну-кось, прикинь: отшельно
живущий старец с новорожденным дитятком на руках! Да и позже... Зато с Остроухом и
этим вот, последышем, горя не ведал. Как по той приговорке: сперва няньку, а после -
ляльку...
Он тяжко вздохнул, отер дрожащими пальцами взмокревшую плешь - словно бы
попытался изловить резвящийся на ней очажный отсвет.
Потом сказал:
- Ты, человече, уразумел ли, зачем я тебе все это поведал? Я тебе сокровенное наше
открыл, чтобы ты впредь не выискивал в моих речах злые обманные умыслы. Ты ведь,
мил-друг, от родительских лона-семени наделен неслабой неявною силой. И я... верней,
мы... пред тобою вроде как щит уронили. Такую подноготную приоткрыть - это куда
опасней, чем назвать доподлинное имя свое. Неужто и теперь не поверишь в мою
искренность?
Кудеслав наконец оторвал заклякший взор от Любославы и тяжко уставился на волхва:
- А не боязно тебе, что через меня и нездешние вороги дознаются о твоем
сокровенном?
- Не боязно.
Наступив обутой в мягкую сыромятину ногой на каменное ограждение очага, волхв
плавно раскачивал над жаркими угольями тускло взблескивающую подвеску.
- Не боязно, - повторил он. - Похоже, нездешние уж вызнали все, что только хотели.
Крепко они нас всех заморочили было, крепче крепкого; и за собственным разумом, поди,
никто из нас не следил, как то надлежит. Потому-то и одолел меня ворог, вкравшийся к
самому моему очагу, - одолел, хоть я призвал себе в помощь всю безмерную силу Скотьего
Бога... Оружье-то отложи покуда - не дай Велес, сам себя покалечишь.
Негромкое потрескивание заставило вятича обернуться к очагу.
На волхвовской жаровне тлел, наливаясь голубым мерцанием, насыпанный
хранильником непонятный песок. От мерцания этого потянулась под самую кровлю
струйка белесого прозрачного дыма - потянулась, завилась вервием, и вдруг будто порыв
неощутимого ветра накинул ее на Кудеслава.
Размылась, подернулась водянистой зыбкостью сумеречная внутренность волхвовского
жилья. В Мечниковы ноздри плеснуло чистой горечью осеннего увядания, перед глазами
заколыхались сполохи теплой, спокойной желтизны - раз, снова и снова... Волхв,
наверное, качает свою блестяшку...
Тихие шаги за спиной. Не оборачиваясь, вятич понял, что это Любослава подобралась
ближе, словно бы и ей захотелось омыться пряным духом степного ветpa, росы,
настоянной на поникших травах, - всего того, что мерещилось... нет - жило, прорастало,
лилось с волхвовской кудесной жаровни.
А потом Любослава заговорила. Голос ее выстилался спокойно, незамысловато - под
стать чародейскому дыму-курению - и Мечнику с первых же слов подумалось, будто это
колыбельная. И лишь чуть позже до вятича дошло, что баюкает усталая женщина не
голоногого мальца, а его самого.
Это можно постичь, это можно понять -
Так и день рассветает опять да опять,
Так за стужами весны приходят,
Так земля то мертвеет, то родит...
Разве можно счесть злом избавленье от пут?
Что же люди в тоске беспричинной клянут
Неминучую гибель-судьбину,
Мня концом-окончаньем кончину?
Отдохнуть, мертвечину с души отряхнуть,
Вновь познать позабытую сущую суть,
А потом... Эко слово занятное: "вновь"...
Задышать, отплевав материнскую кровь,
И бездумно взглянуть сквозь глазницы
Народившейся новой темницы...
5
В пронзительной небесной голубизне выписывал медленные круги одинокий ворон.
Лениво и редко взмахивая крыльями, он то уходил высоко-высоко, чуть ли не к самому
солнцу, то опускался, роняя на бурые осенние травы летучую тень. Зоркая птица
высматривала добычу, но степь будто вымерла. Что ж, ворон был стар, а долгая жизнь
учит терпению. Степь не бывает безжизненной, надо только уметь ждать.
Ворон умел.
И дождался.
На свалявшейся шкуре готовой к зиме степи появились темные пятна. Они росли,
близились, и ворон, круто изломив крылья, заскользил им навстречу. Крылатый
падальщик не раз встречался с людьми. И потому один-единственный раз пролетев над
этими, конными, отблескивающими железом, ворон безошибочно угадал своим хищным
умом: там, куда они торопятся, будет много легкой и безопасной поживы.
Ставр вскинул руку, приказывая сдержать конскую прыть. Несколько гридней, не сразу
сообразив что к чему, вырвались далеко вперед, и старый Приселко принялся злобно
поносить их нерасторопность. Зря это, не по провинности брань. Спору нет, у старика
слишком уж накипело на душе, но ведь и у других, поди, накипело не меньше. Ну вот, ктото
уже огрызается. Только еще перебранки недоставало!
- Угомониться бы вам! - Ставр даже голоса не повысил, но ругань мгновенно смолкла.
Так-то. Уважают, стало быть, своего воеводу, ежели его простого неодобрения
страшатся пуще угроз да крика. А кабы меньше уважали и эти, и прочие, так, может, и не
бывать бы сегодняшним бедам...
Отдохнувшие кони шли медленной тряской рысью. У кого-то из гридней раздражающе
побрякивал меч, неплотно схваченный ножнами, - этак недолго и утерять. Что ж
Приселко-то смотрит? За малую провинность волком вгрызться готов, а тут... Стареет
тиун. Вот как с этой руганью: уж коли сам над собой не властен, так другими и подавно
управить не сможешь. К тому же Приселко бранил отроков не за их вину, а за
собственную. Воеводскую волю угадывать прежде самого воеводы ты их дома учи - в поле
доучивать поздно. Порубят сегодня мальцов, ох порубят! И кровушка их ляжет не на
печенежские сабли. На наши с тобою головы она ляжет, тиун...
Ставр оглянулся, и Приселко, подстегнув коня, мгновенно оказался рядом - будто бы
давно ожидал этого хмурого взгляда через плечо.
- Ну, говори уж, старый. - Воевода нетерпеливо вздернул рыжую бороду. - Вижу ведь:
неймется тебе.
Приселко поскреб бритую щеку, вздохнул. Потом сказал осторожно:
- Я, боярин, все пытаюсь смекнуть, что у тебя на уме. Пытаюсь, но без толку. Либо ты
какую-то хитрую хитрость задумал, либо гонишь себя и нас на дурную поги
...Закладка в соц.сетях
