Жанр: Фантастика
Бэд Рашн 2. Архангелы и ко
... не надобные обязанности, -
протертую до грязной серой подложки.
От горизонта до горизонта.
Только где-то так далеко, что почти и не различить, берег дующегося пакостной пеной
озера словно бы сизым дымом подернут. Это небось и есть обитель тех самых пресловутых
флайфлауэров. Как это - псевдомангры? Нет, псевдомангр. Потому что подмявшая
полконтинента чащоба слагается из одного-единственного куста. На комп-картинке это
выглядит мерзостно, но в натуре (которую, бог даст, вскорости придется увидеть) наверняка
покажется еще того мерзостней.
А сверху все перечисленное великолепие прихлопнуто отсырелым, мохнатым от плесени
потолком. И правильно. Именно такое небо как нельзя лучше подходит миру, где вместо степи
- найденный на свалке диван, вместо воды - моча, вместо джунглей - черт-те что, вообще
никакому сравнению не поддающееся... и гнойный свищ вместо солнца. В чем Байсану,
перетак его, не откажешь, так это в безукоризненной целостности имидж-образа.
Однако же и долгонько предстоит тащиться мусорной диванною степью к опушке
кишащего поганью бескрайнего куста. Нужно будет подняться на охватившую озеро
холмистую гриву. По ней идти наверняка легче - там почти нет проклятой синюхи, и песок
там слежавшийся, плотный... то есть он таковым выглядит... издали. И аммиачный смрад там
наверняка слабее... И видно оттуда дальше... правда, и идущих там будет видно издалека: на
фоне неба никакая мимикрия не выручит, даже если чертовы комбинезоны обладают-таки
способностью к оной...
Но боже-боженька, какой же путь предстоит! До самого горизонта, который почему-то
кажется ненормально далеким... И почему-то никак не проходит гнетущая усталость,
неуверенность, из-за которой просто-напросто боязно стронуться с места... Почему-то? Нет,
господин бухгалтер, ты все-таки идиот. Даренный Клаусом комп говорил четче некуда:
плотность девяносто шесть процентов земного эквивалента, диаметр - аналогичного
эквивалента процентов сто двадцать девять. Вот тебе и ответы на оба твои "почему?". Горизонт
действительно ощутимо дальше, нежели земной или новоэдемский. А усталость, по правде,
никакая и не усталость. Плотность та же, объем больше, а гравикомпенсаторы лежат на озерном
дне в составе утопленника по имени "Каракал". Все понял?
Откуда-то из-за спины, из невидимой опасной близости ударил по внешним микрофонам
длинный натужный плеск. Матвей развернулся, дергая с плеча оружие. Ноги, как заполошные
куры, вознамерились порскнуть в разные стороны (одной захотелось на берег, а вторая
почему-то сунулась обратно в озеро); стрелялка, естественно, за что-то там зацепилась, и
Молчанов, рванув ее посильней, только того и добился, что окончательно разделался с
остатками равновесия...
Самое обидное, что вся вышеописанная акробатика оказалась напрасной - он понял это,
уже сидя в курящейся давленной синюхе и обалдело пялясь на виновника своего испуга.
Виновником оказался исполнительный механизм. Это он наконец добрался до берега,
волоча за собою вспоротый от носа до кормы понтон.
- Брось ты его! - ненавидяще сказал Матвей, ценою титанических усилий возвращаясь
в вертикальное положение.
Механизм исполнительно бросил. Молчанов злобно пнул упокойное плавсредство, снова
едва не упал, выругался и, с трудом развернувшись, побрел к сбившимся в кучку
спутникам-людям. Побрел точь-в-точь как недавно Крэнг: то и дело оскальзываясь и матерясь
на всех мыслимых языках.
...Некоторое время стояли тихо, пытаясь освоиться с окружающими красотами. Когда
безнадежность попыток сделалась очевидной, Клаус спросил обреченно:
- Ну так как, будем тренироваться в стрельбе?
Но тренироваться в стрельбе не хотелось. Никому. Даже Матвею, который о пулевом
оружии представление имел лишь чисто теоретическое. Неожиданное общее нехотенье
стрелять прорастало из внезапного осознания всеобъемлющей, глобальной тишины, разлитой
вокруг. Ведь, наверное, в любом другом из миров, наделенных жизнью, даже если надел этот
куда скудней здешнего, что-нибудь обязательно шелестит под ветром, и какая-нибудь живность
развлекается ревом, воем, вспискиванием, свиристением или хоть попросту противным
назойливым гудом...
А здесь...
Ну да, да - пена на озере. Она действительно то ли шипит, то ли шуршит неумолчно и
ровно, только бесконечный этот неизменчивый звук с тишиною в кровном родстве.
А еще там, в пенной трясине, время от времени проскальзывают какие-то смутные тени.
Смутные и бесшумные. Один раз вымелькнуло из нее стремительное гибкое тело - что-то
среднее между клювастой рыбой и бескрылой птицей; вымелькнуло, изогнулось упруго и
упруго же вонзилось обратно. Без малейшего плеска. Без ничтожнейшего противоречия
каменной тишине байсанской диван-степи.
Как-то вопреки пониманию понималось: выстрел, даже до почти полной неслышимости
ослабленный глушителем, воспримется здешним миром как удар. Как пощечина. Как
оскорбление. А он, мир-то здешний, не походил на те, которые сносят оскорбления безответно.
- Ну, нихт шиссен так шиссен нихт. Тогда... - Клаус откашлялся. - Бэд! Слышишь,
Бэ-эд! Ты ведь в местный джангл хочешь, в псевдомангр этот? А?
- Да. - Матвей сам не услышал своего голоса, но Кадыр-оглы счел беззвучие
разновидностью утвердительного ответа.
- Тогда так. - Афгано-немец Клаус Генрих вдруг с ощутимой опаской всунул руку в
неустанно сучащее многоножие исполнительного механизма, отчетливо скребанул по его
гулкому керамопластовому брюху, и механизм медленно, словно бы нехотя, начал покрываться
синими крапчатыми разводами. - Идем звездой, - сказал Кадыр-оглы, распрямляясь и
переводя дух, - механизм в центре, держаться как можно ближе к нему. Направление марша
- во-он тот холм, потом по гребню. Вопросы?
- А, короче, зачем это - липнуть к испу? - спросил Фурункул (похоже, просто так
спросил, чтоб только не промолчать).
- Он нас прикроет от сканеров. От возможного сканирования с орбиты. У него антиполе.
Еще вопросы? Ну и хорошо. С Богом. И не зевать.
..."Во-он тот холм" был именно тем плешивым бугром, на котором вчера маячили трое
всадников. Сейчас на плоской серопесчаной плешине остались только следы - то ли копыт, то
ли кулаков, то ли еще чего-то.
Взобрались. Постояли, отсапываясь. Осмотрели следы. Внимательно оглядели
окрестности. Не обнаружив ничего подозрительного, двинулись вдоль гривы - держась
поближе к роботу и не зевая.
Идти было трудно - так, будто все время в гору. Хоть когда по правде приходилось
взбираться на очередной всхолмок, хоть когда с очередного этого всхолмка надлежало
спускаться, особой разницы не чувствовалось.
Довольно долго в интеркомовских динамиках слышны были лишь натужное сорванное
дыхание да еще (это в седловинках, где песок затягивала чавкотная синюшная склизкость)
раздраженный многоголосый мат. Потом кто-то - кажется, Крэнг - вдруг решил сообщить:
- Я вот иду и все время думаю...
Матвей заржал. И еще кто-то заржал. Крэнг повысил голос:
- ...все время думаю: как мы потом попадем обратно в корабль?
- До "потом" и "обратно" еще знаешь сколько!.. - легкомысленно сказал Молчанов.
- Мак и Лафорж сейчас должны заниматься тамбур-тоннелем, - это наверняка капитан
Клаус высказался.
А то ли Дикки-бой, то ли Фурункул пробурчал, сопя:
- Лучше бы они "Вихрь" починили. Топчись тут теперь пешком...
- Даже будь "Вихрь"... уф... исправен, мы бы все едино топтались пешком, - утешил
Матвей труднораспознаваемого бурчальника. - Глиссер даже при маскировочных ухищрениях
с орбит... орбиты куда легче засечь, чем пешую группу при ухищрениях же.
Уже однозначно идентифицируемый голос немца Кадыр-оглы дополнил:
- Они пробовали чинить. Не выходит (так однажды утром сказала гроссмутер Марта,
накануне проглотившая свой лорнет). Там какая-то проблема с кодовым пускателем. Серьезная
проблема.
Бухгалтер Рашн не стал разъяснять, что "серьезная проблема" - это на самом деле из
мелочей мелочь, однако дополненный ею пускатель оживляющего пульта теперь не
откликается даже на правильный код (в чем уже наверняка имели возможность убедиться
Шостак-сын и его бывалый секретарь). Но делать причину неработоспособности глиссера
достоянием широкой общественности покамест рано. Мало ли какой стороной может
вывернуться ситуация...
- А че вы, короче, боитесь этой орбиты?! - злобно осведомился непосвященный в
тонкости происходящего Фурункул. - Ну, конкуренты... Даже конкуренты не обязательно
шваханут так вот сразу, короче, ни за соплю неутилизированную.
- Раз боимся, значит, есть чего! - отрезал Клаус.
По Матвееву разуменью, Фурункул бы не должен был удовольствоваться таким
ответоподобным отрезом. Но Фурункул, как ни странно, удовольствовался. Во всяком случае,
он промолчал - только междометие издал какое-то непонятное (впрочем, исполнителем
раздавшегося в интеркоме отрывистого "э-эыф!" не обязательно был именно он).
Похоже, азиата Клауса тоже обескуражила такая покладистость оппонента.
- Ну, что молчишь?! - воинственно осведомился Кадыр-оглы.
Ответа не последовало, и он уже с легкой тревогой окликнул:
- Э-хой, Фурункул!
Четверо людей и робот как раз взобрались на очередной бугор (едва ли не на самый
высокий из всех уже пройденных) и не то что остановились передохнуть, а так, призапнулись
малость перед крутоватым спуском. И сразу выяснилось, что людей уже не четверо.
Обладатель неблагозвучно-медицинского прозвища и Дикки-бой всю дорогу держались
позади. Но теперь, невольно глянув через плечо на объект Клаусова тревожного оклика, Матвей
обнаружил лишь одну крупногабаритную фигуру. Причем то, как оная одинокая фигура
запульсировала подбородком дыхательного намордника, неопровержимо доказывало, что это
именно ее голос засипел в интеркоме:
- Слушай, Клаус, ты уже второй раз назвал его Фурункулом. Я бы на твоем месте...
- Меня сейчас гораздо больше интересует ЕГО место. Куда он проп?..
- ...на твоем месте поостерегся, - невозмутимо гнул свое Крэнг. - Он парень
терпеливый и всегда считает до трех (дальше просто не успел выучиться). А потом... Знаешь,
как он обломал Хека Голову? Не знаешь... Правильно, о таком лучше не знать.
Резкий противный скрип, бесстрастно переданный интеркомом, скорее всего был
произведен Клаусовыми зубами.
- Так как же полагается величать твоего этого... головолома? - осведомился
Кадыр-оглы, доскрипев.
Молчанов понял уже, что затевается какая-то остроумность (в смысле Крэнговых
представлений как об уме, так и об остроте оного). Догадался, но воспрепятствовать не успел.
Дикки-бой медленно, чуть ли не торжественно даже произнес:
- Карбункул.
В следующий миг внутришлемный динамик взорвался громовым свирепым ревом.
Исполнительный механизм закрутился на месте, будто недодавленный таракан; Клаус рванул
из-за спины штурмовушку... А Матвей, глядя на Крэнга, даже не вздрогнул. Крэнг тоже не
вздрогнул. И не шевельнулся. Он спокойно сказал:
- Заткнись.
Рев как обрезали. Мгновением позже на бугряную вершину выкарабкался пропавший
"головолом", сплошь перемазанный в давленной синюхе. Выкарабкался, встал с четверенек и
прохрипел, по-песьи давясь злобным нутряным клокотанием:
- Вот хоть раз, хоть еще один раз только попробуй... Короче, не посмотрю, кто ты там...
Понял?
- Заткнись, - повторил Дикки-бой, а потом заговорил неспешно и ни к кому специально
не обращаясь: - Если человек на подъеме поскользнулся, съехал на пузе вниз, разлегся, как
свинья в луже, и отдыхает - так что, спускаться за ним, силком поднимать? Еще чего! - Дик
вдруг очень несолидно хихикнул, сообщил ни к селу ни к городу: - Он в жизни всего-то и
прочитал, что пару-другую заголовков...
- Можно подумать, ты прочитал больше, - хмыкнул Молчанов.
Крэнг будто не слышал:
- Есть такой детективчик, древний еще, из классики. Шекспир, кажется, написал про
мисс Марпл - "Голубой карбункул". Так вот этот шиз, - Дик, не оборачиваясь, ткнул
большим пальцем себе за спину, давая понять, что имеет в виду не Шекспира, - этот шиз
воображает, что раз карбункул, значит, обязательно голубой. Будто бы на самом деле
карбункул и фурункул не одно и то же. Дикарь.
Услыхав это последнее слово, Матвей передумал говорить другу Дикки-бою
придумавшуюся уже ядовитую гадость и невольно заозирался. И сам друг Дик заозирался тоже.
А Клаус сказал устало:
- Хуже чем дети... Хватит дурака валять, давайте идти. И хватит трепаться. Радио у нас,
конечно, слабое, но все равно... Как сказал бы русский Молчанов, береженого Бог бережет, а
неосторожного конвой стережет.
И снова спуск-подъем, ать-два, левой-правой... На жадных захлебистых вдохах маска
сдавливает лицо; на каждом выдохе якобы незапотевающие вотч-амбразуры подергивает
мутный туман, который иногда успевает, а чаще не успевает попрозрачнеть до следующего
оглушительного "х-хы-ы!"; изготовленное оружие отрывает руки; якобы мягкая и якобы
газонепроницаемая манжета дыхательного шлема, кажется, уже до мяса протерла затылок; при
каждом шаге грузно гупает по бедрам и пояснице навьюченное барахло; под все невыносимее
тяжелеющими башмаками то шорох песка, то засосливое чмоканье синюхи... Хорошо, хоть
смрад почти пропал. Только это не потому, что гадкое плодовое тело перестало вонять
аммиаком. И не потому, что управляющий процессор удосужился отладить работу дыхательной
синтез-системы. А потому, что, когда концентрация вонючки с ученым именованием "эн аш
три" достигает какого-то там порогового уровня, воспринимающие рецепторы в человечьем
носу объявляют себя банкротами и закрывают лавочку.
Во как полезны знания (пускай даже и бессистемно-случайные): прочие-то все спутнички
небось воображают, будто бы это у них от пота жжет-режет под веками. А Матвею-Бэду
Рашн-Молчанову хорошо: он точно знает, что глаза расплачиваются за переизбыток аммиака,
что внутришлемные потоутилизаторы работают более-менее нормально, а барахлит
всего-навсего атмосферный синтез-корректор. И между прочим, его, корректор-то
вышеупомянутый, следует благодарить за этакое барахление. После всех шостаковских
выходок вполне логично было бы ждать от систем жизнеобеспечения, что они, корректируя
состав засасываемой извне газовой микстуры, станут не только игнорировать не очень вредную,
но очень вонючую дрянь, но и домешивать в дыхалово какую-нибудь совсем уж отраву...
Впрочем, афгано-немец клялся, будто тщательно протестировал на безопасность всю
экипировку.
Очередная долинка между холмами оказалась оврагом - крутосклонным, заросшим
какими-то ярко-синими исключительно шипастыми блямбами на толстых ножках. А на самом
дне оврага обнаружился шустрый ручеек здешней буропенной эрзац-воды, извивисто и
бесшумно текущий по направлению к озеру.
На берегу этого ручейка маленький отряд столкнулся с первой серьезной трудностью.
Виновником столкновения был Крэнг (точнее, его кишечник). Хоть перед выходом с корабля
все и уговаривались "терпеть до упора"... Ну, и то сказать: уговаривались-то рты да мозги, а не
желудочно-кишечные тракты.
Неприятней всего было то, что Дикки-бой не мог управиться в одиночку. Все эти вьюки,
вьючки и вьючишки, пряжки-застежки, "врастающие" уплотнительные крепления, призванные
затруднить доступ внешней атмосферы к частям тела, не задействованным в основном
процессе... плюс неуклюжесть и нечувствительность пальцев, закованных в бронетканевые
перчатки... Даже помощи верного самоотверженного Фурункула оказалось недостаточно.
Минут этак с пяток огромные зеленоватомордые пучеглазые чудища беспомощно
переминались среди блямб, возясь, сопя и вполголоса переругиваясь. С каждой секундой
делалось все ясней: если хоть кто-нибудь хочет в обозримом будущем отправиться дальше, этот
кто-нибудь должен подойти и помочь. Нет сомнения, что данная истина сделалась доступной и
Клаусу, ибо тот вдруг заторопился отойти подальше, повернуться спиной к эпицентру событий
и разразиться длиннейшей цитатой из чьей-то выспренной речи на тему "вселенская миссия
Человека Разумного состоит в том, чтоб в самых дальних и диких мирах оставить хоть один
след своей... вот не помню, как там было - просто деятельности или жизнедеятельности...".
Матвей в сердцах сплюнул, осознал, как глупо плеваться, имея поверх рожи наличник, от
досады еще раз сплюнул... выбранился длинно да замысловато... и отправился на помощь
Крэнгу.
Клаус тем временем покончил с цитатой и завел повествование о своем когдатошнем
сержанте-наставнике, который учил: "По команде "Газы!", ощутив хоть самый слабый
посторонний запах, следует немедленно надеть изолирующую дыхательную маску и принять
рвотное из гнезда № 5 штатной пенал-аптечки". "Мы, - вещал Кадыр-оглы, - спрашиваем
его: а как же можно принимать рвотное, когда на лице маска? А он: очень просто - отогнуть
краешек, пальцем так подпихнуть, слизнуть и глотнуть".
Настроение у Матвея было хуже некуда: и само занятие, в котором пришлось участвовать,
и заплеванный изнутри шлем, и аппетитная Клаусова многоречивость... Да еще вспомнилось, в
каком виде самого его, Матвея то есть, Крэнг застал в новоэдемском полицейском участке и как
он, Крэнг, его, Матвея, тогда подло запечатлел и грозил изображение переслать не кому-нибудь
- Леночке... До того ярко все это вспомнилось, что Матвею Молчанову прям-таки
невыносимо, до подкожного зуда возжелалось сделать старинному другу Дику гадость.
Какую-нибудь. Чем гаже, тем лучше. А Матвей Молчанов, пожалуй, был все-таки
единственным человеком, чьи желания бухгалтер Бэд Рашн почитал законом - непреложным и
к исполнению обязательным.
В конце концов соединенные усилия Крэнга и Крэнговых помощников увенчались
успехом: виновник треволнений занял исходную позицию для нелегкого своего труда.
Преданный Фурункул отодвинулся на пару шагов и замер, готовясь в случае чего рвануться на
выручку. А Матвей громогласно заявил, что лично с него, Рашна, хватит, перебрел через ручей
и принялся нарочито внимательно изучать ползающую по неглубокой отмели живность. Та
очень смахивала на цветные купюры, равномерно отороченные глазами. Она занималась крайне
важным и ответственным делом: кишела.
Исполнительный механизм (который давеча самозабвенно лез помогать Дику, был
отпихнут башмаками и, отбежав, принялся оглашать эфир монотонным выклянчиванием
указаний) теперь заткнулся и решил присоединиться к Молчанову. Клаус тоже заткнулся и
тоже присоединился. Они втроем живо обсуждали, применимы ли к непоседливым
купюрообразным такие понятия, как "перед" и "зад", когда шлемные интеркомы растерянно
проскрипели Крэнговым голосом:
- Я, кажется, потерял микробиде...
Матвей и Кадыр-оглы одновременно обернулись; и даже робот засучил коленчатыми
ногами, разворачивая многоугольную свою столешницу основными визирами к Дику. Тот
попытался передвинуться так, чтоб спутникам были видны исключительно одетые части тела,
потерял равновесие и упал бы неодетой частью прямехонько вот в то самое, если бы Фурункул,
кинувшись, не успел придержать его за плечо.
- К вопросу о понятии "зад", - раздумчиво сказал Клаус.
- Так как же мне теперь?.. - осведомился Крэнг, ерзая.
Фурункул вдруг выпустил его плечо и бочком (но тем не менее весьма проворно)
отправился прочь.
- Я, короче, это... Я поднимусь на тот склон, огляжу окрестности, - сообщил он,
будучи уже по щиколотку в ручье и продолжая наращивать скорость передвижения.
Если даже непосредственный и весьма дисциплинированный подчиненный столь
явственно продемонстрировал нежелание уступить начальнику экспедиционной охраны свой
сантехнический очиститель, то про остальных и говорить нечего. Афгано-немец промямлил
что-то вроде "действительно, нужно оглядеться, а то вдруг там всадники" и отправился вслед за
Фурункулом. Исполнительный механизм, вероятно, сочтя мямленье каракальского капитана
долгожданным распоряжением, тоже кинулся вверх по склону. Минуты не прошло, как все трое
скрылись из глаз.
- Ну чем же мне?.. - Голос Крэнга прервался звуком, подозрительно смахивающим на
всхлип.
- А вон любую блямбу сорви - и валяй, - посоветовал бухгалтер Рашн, страгиваясь
вслед за ушедшими. - Только сперва шипы с нее пообщипывай... если, конечно, хочешь. И
поторопись: согласно комп-данным, более тридцати минут контакта со здешней атмосферой
вызывает на оголенной... гм... коже сочащиеся влажные язвы, имеющие тенденцию к
спонтанному распространению...
Пронзительное стенание, изданное другом Дикки, наверняка не взялся бы
расшифровывать и наимощнейший транслэйтор.
- Что это мне тут мешает, - вдруг оборвал свой медицинский доклад Матвей, на ходу
запуская руку в один из многочисленных комбинезонных карманов. - Ты смотри: санблочок.
Не мой, мой на поясе. Может быть, это твой, а, Дик? И как он ко мне в карман угодил - ума не
приложу!
- Отдай, гад!!! - Если бы в шлемах не было интеркомов, этот вопль все равно показался
бы оглушительным. - Отдай, ты, засланец вражий!!!
Даже это давнее, ностальгических детских времен ругательство, намеренно
употребленное Крэнгом, Молчанова не разжалобило.
- Не тебе бы сейчас поминать засланцев, - сказал неразжалобленный Молчанов, роняя
микробиде на песок. - У нищих слуг нет. Сам возьмешь.
Он представил себе, как давний друг Дикки будет добираться до вожделенного предмета,
и почувствовал, что настроение круто пошло в рост.
Впрочем, росту этому не судилось быть долговечным.
...Успевшие уже перевалить за гребень склона (противоположного тому, на котором
бедолага Крэнг разбирался со своими кишечными проблемами), оказывается, стояли, будто
приголубленные полицейским хальтером - говорят, появились уже такие, что даже и на
роботов действуют.
Впрочем, ни один хальтер по эффекту воздействия не сравнился бы с пейзажем,
открывавшимся с откосного гребня.
Нет, правильнее было бы назвать это не пейзажем, а... как там это - жанровая
композиция? Многофигурный портрет?
Ну никак не удавалось Матвею избавиться от укрепившейся за бездельно-честные годы
столь опасной для жулика привычки думать вслух. Причем не просто так, а машинально,
самому себе в этой "вслухности" не отдавая отчета. Вот и теперь, взявшись вроде бы про себя
подбирать увиденному искусствоведческое именованье, он вздрогнул от внезапной подсказки.
"Натюрморт", - скрипнул интерком голосом Клауса. Хоть удается уже кое-как различать
искаженные коммуникационной электроникой соратничьи голоса, и на том спасибо. А
проклятые мысли вслух когда-нибудь аукнутся тебе неприятнейшими проблемами. Может
статься, такими же неприятнейшими, как что-то аукнулось вот тем, которые впереди.
Действительно, удачней, чем "натюрморт", и не скажешь.
Не дальше чем в полдесятке шагов лежали вдавленными мордами к зрителям, а брюхами
- в синюшном грибе пять транспортно-исполнительных механизмов типа "скакун". На брюхах
они лежали потому, что ноги их, с мясом выломанные из суставов, были аккуратно понатыканы
вокруг в виде этакого прозрачного частокола... если, конечно, бывают частоколы, жерди
которых имеют по четыре шарнира и в шарнирах этих выкручены по-немыслимо-безобразному.
Кажется, в недавнем прошлом механизмы были новехонькими, одной из самых последних
модификаций. Кажется, потому что наверняка это мог бы утверждать разве только
какой-нибудь роботовский патологоанатом, причем не просто любой, а непременно
полицейский, специализирующийся на делах об извращенном садизме. Ни единого индикатора
или датчика, вообще ни единой детали, которую можно было бы разбить, раздавить, выдрать
или проломить, не осталось неразбитой, нераздавленной, невыдранной или непроломленной.
Даже сверхпрочные керамопластовые корпуса обильно щербатились глубокими выбоинами.
А вот человеческие фигуры, седлающие двоих из этих вдрызг изувеченных роботов... Две
фигуры в экспедиционных комбинезонах (дорогие комбинезоны, настоящая "мокрая кожа"), в
легких дыхательных эластик-шлемах - совсем таких же, как тот, что вгрызается своим
изолирующим уплотнением в Матвеев затылок... Даже несмотря на абсолютную
неподвижность "седоки" казались бы невредимыми и живыми - особенно если бы сидели в
седлах, а не так по-дурацки, на самых крупах своих "скакунов". И еще если бы не странно
прямая посадка.
Лишь с изрядным трудом Матвей углядел-таки невысокие размочаленные комельки,
торчащие над покойничьими макушками, и понял, что седоки эти, словно коллекционные
бабочки, пришпилены к спинам транспортных механизмов. Пришпилены этакими деревянными
булавками, воткнутыми, вероятно, в гнезда, оставшиеся от выкорчеванных штыревых антенн.
- Вот это и есть наши с вами конкуренты. - Клаус указывал на этикеткообразные
наклейки, украшающие "мокрую кожу" мертвецовских комбинезонов.
Наклейки, в свою очередь, украшал известный всему человеческому миру герб
"Макрохарда". А чуть ниже герба было написано на глобале красивой золотой вязью:
"Макрохард груп. Байсан Аутпутбрилл л. т. д. Департамент снабжения".
- У наших конкурентов неприятности, - продолжал Клаус, приближаясь к покойникам
вплотную. - А ты, господин Бэд, развлекаешься со своим дружком детскими шуточками.
Выбрал, понимаете, время. И место. Хочешь, чтобы и нас вот так?!
"От бэда слышу, - мрачно подумал Матвей. - Именно выбрал. И время выбрал, и место.
Хоть бы ж ты, умник, прежде чем отдавать мне свою комп-иформацию о Байсане, сам ее
просмотрел. Перед первым нападением всадники обязательно предупреждают. Всегда и всех".
- Например, вот таким вот веселым образом, - зло фыркнул Кадыр-оглы, трогая
закраину шлема одного из убитых.
Молчанов тоже злобно фыркнул:
- Именно! Ясного же ясней, что нам по-дружески советуют не ходить дальш...
Он вдруг осекся. Он совершенно точно помнил, что про "обязательно предупреждают"
некто Матвей именно подумал. Не вслух. Как же Клаус умудрился так связно поддержать
беседу?!
Ишь, экстрасенс чертов... Телепат... Вон он, стоит, как ни в чем не бывало возится с
покойничьим шлемом... Э, э! Ну точно - шлем! Шлемное уплотнение, которое давит затылок!
ЗАТЫЛОК!!!
Матвей торопливо взбросил руку к болящему месту. Так и есть. Сантиметров на пять
повыше совершенно никаких неудобств не причиняющего уплотнителя обнаружился этакий
подковооб
...Закладка в соц.сетях
