Жанр: Фантастика
Стылый ветер
...Ахмет упал, отброшенный ударом стального посоха.
"Да! Хорошо. Я согласна... Согласна пустить тебя в свою душу".
Албанец вскочил и бросился в яростную атаку. Однако Цебеш, парируя удары баделера и
атакуя в ответ, снова заставил его отступить.
"Я уже здесь. - Кажется, Сатана самодовольно улыбнулся. - Теперь пошли. Тебе не
нужны ни Уно, ни Цебеш, если Я с тобой".
"Нет! Ты спасешь его. Ты обещал!"
"Ты тоже много чего обещала".
"Я брошусь со скалы, если ты позволишь ему умереть!"
"Ну хорошо. Хорошо, сумасбродная девчонка... Раз уж ты впустила меня, я могу
позволить тебе любую глупость... Хочешь убить Старика?"
"Да".
"Стрельни в него из пистоля".
"Но я не умею!"
"Это не ты, это Я буду стрелять".
- Дай свой пистоль, Ходжа.
Он беспрекословно вложил в руку Ольги заряженный пистолет и завороженно смотрел,
как она целится, уверенно положив палец на спусковой крючок.
Выстрел разнесся по ущелью. Неестественно громкий. Быть может, потому, что
крестьяне, которых привел с собой Цебеш, не видя целей за камнями, перестали стрелять.
Голова Старика откинулась назад, пробитая пулей. Рука с шестом не успела отвести удар,
и Ахмет рассек колдуна почти пополам, рубанув по пояснице своим баделером.
Ольга, судорожно сглотнув, опустила пистоль.
Ходжа удивленно застыл, глядя на ее лицо.
- Прекрасный выстрел, братец! - крикнул Ахмет, вытирая клинок о камзол Старика. -
Однако ты мог меня зацепить... Не будь поединок столь трудным для меня, я бы отругал тебя за
это. - Он уже карабкался наверх, быстро, словно кошка. - Пора убираться отсюда. Уж не
знаю, как Цебеш прошел на эту сторону, но также могут пройти и те, кто пришел вместе с
ним...
Ахмет забрался и, отряхнув пыль с камзола, оглядел их, все так же неподвижно стоящих
над самым обрывом.
- В чем дело?
- Это не я стрелял, - выдавил из себя Ходжа. Ахмет набрал воздуха, чтобы посмеяться
удачной шутке, да так и замер, увидев дымящийся в руках у Ольги пистоль.
Он посмотрел ей в лицо. С ужасом, с потаенной надеждой вглядываясь в каждую
черточку...
- Да. - Лицо ее было спокойным, решительным и таким трогательно-бледным при свете
полной луны... - Я впустила ЕГО... Ведь ты об этом хотел спросить?
- Да. Об этом, - выдохнул он. Хотел еще что-то сказать. Потом сжал губы. Рука
привычным жестом легла на рукоять баделера... Она смотрела на него, замерев на самом краю
крутого обрыва.
"Вот так. Все кончено. И уже ничего нельзя сделать. Только нанести удар. Она меня не
осудит. Никто не посмеет меня осудить... Лишь я сам... Но я не могу, не хочу ее убивать! Даже
сейчас, когда... И даже она теперь сочтет меня безвольным и слабым... Плевать и на это! Пусть
весь мир летит к чертям, пусть даже ОНА думает обо мне что угодно. Я не хочу ее убивать...
Даже такую".
Он вогнал в ножны уже наполовину выдвинутый баделер и, глянув в ее полные отчаянной
решимости глаза, опустил взгляд.
- Прощай... Пошли, Ходжа. Нам тут больше... незачем.
Убей другого, чтобы жить.
Давно живу на свете я.
Матерый волк, а не щенок -
Я к этому привык.
Кровавый век, жестокий рок -
Веселое столетие.
Клинок, приученный рубить, -
Таков его язык.
Язык суров. А сколько слов
Произнести на нем еще
Мне суждено, когда вокруг
Война, огонь, беда.
И в темноте услышать вдруг
Немой призыв о помощи
От той, которой, думал я,
Не встречу никогда.
Кто ты? Откуда этот взгляд,
Пронзающий столетия?
Кто твой мучитель или враг?
Кого мне сбросить в Ад?
Скажи всю правду... О дурак,
Зачем живу на свете я?
Она - сосуд, в котором мир
Получит страшный яд!
Когда весь мир сошел с ума
И рвется на заклание,
Что для меня теперь важней -
Господь или Она?
Аллах, дай сил НЕ ВЫБИРАТЬ -
Шепчу, как заклинание.
И над обманутым щенком смеется Сатана.
Ахмет молча шел вперед, спотыкаясь о камни. И стылый ветер радостно хохотал у него за
спиной.
- Что за дерьмо?! - дернулся Альбрехт Валленштейн, почувствовав запах.
- Пейте. Так надо.
Он взял чашу. Отхлебнул. Нервным движением правой руки сорвал с глаз черную
повязку.
Под ногами - начерченная мелом пентаграмма. Каббалистические знаки на полу и на
стенах. Священники в черных капюшонах, с пылающими факелами. Над головой воет орган,
дрожат черные свечи и удивленно взирает на все это перевернутый вверх ногами распятый
Христос.
- Вы должны выпить все, - снова прошептал, склонившись у него над плечом,
Джузеппе Орсини.
"А потом они обвинят меня в участии в черной мессе... Болван! Попался, как мальчишка!..
Будут меня потом всю жизнь шантажировать, отдавать мне приказы, угрожая разоблачением..."
Он сжал потир так крепко, что побелели пальцы, и выплеснул его содержимое в лицо
Джузеппе.
- Иезуитские свиньи!.. Хотите управлять мною? - Он медленно повернулся вокруг,
оглядел священников, стараясь запомнить лица.
- Свершилось? - испуганно и недоуменно выдохнул Джузеппе, коснувшись своего
залитого кровью лица.
- Domine Deus, firma fide credo et confiteor omnia...
- Pater noster, qui es in caelis, libera nos malo...
Они пятились, осеняя себя крестным знамением, шепча молитвы, пряча перекошенные
ужасом лица. Только Джузеппе, опьяненный запахом крови и ощущением своей безграничной
власти, не дрогнул под взглядом солдата. Наоборот - он двинулся на Альбрехта, воздев руки к
небу.
- Именем Господа, отныне да повинуешься мне!..
Их взгляды перекрестились, словно острые шпаги. И столько ненависти, столько
уверенности в себе было во взгляде Орсини, что Валленштейну стало действительно страшно.
Так страшно, как не было раньше еще ни в одном из сражений.
Он ударил. Что еще мог сделать испуганный, загнанный в угол солдат? Схватив правой
рукой на всякий случай спрятанный сзади, под плащом, пистоль, ударил наискось, сбоку,
спасаясь от страшных, безумных, уверенных в своей силе и непогрешимости глаз. И монах с
проломленным виском рухнул на пол. На мрамор хлынула свежая кровь.
Генерал удивленно оглядел окровавленную рукоять пистолета. "Отступать теперь поздно.
Или они, или я".
- Ну, кто еще? - выкрикнул Альбрехт хриплым, изменившимся от волнения голосом.
Глаза его налились кровью. - Давайте!.. Кто еще желает командовать мной? Я всех запомнил.
И если хоть кто-то из вас, хоть когда-то посмеет мне угрожать, распространять про меня
клевету... - Он выразительно указал пистолем вниз, на дергающееся в конвульсиях тело. -
Если хоть одно слово против меня будет сказано вами, то и я никого не буду жалеть.
Валленштейн двинулся к выходу.
- Шагнул за черту! - кто-то выронил из дрожащей руки факел. Кто-то, обхватив голову
руками, упал на колени.
- Что теперь с нами будет?.. Не удержали.
- Corpus Christi, salve me!
Никто из святых отцов не осмелился встать на пути Валленштейна. Тьма сомкнулась у
него за спиной.
- На Вену, братцы. Нам нечего здесь больше делать...
Топот копыт затих в ночи, и тишина упала на их плечи невыносимо тяжелым грузом.
Ab hoste maligno defende me, Christi!
Не спеши зажигать огня,
Ты, взывающий к силам ада.
Не спеши призывать меня.
Я и так постоянно рядом.
Ольга шла, словно оглушенная странным ритмом, порывом, захватившим теперь ее
душу...
Ты рисуешь звезду и крюк
В десять тысяч растерзанных слов.
Ты, сжигающий плоть и грязь,
Невод воли во тьму забросишь.
Но свершив превращений круг,
Воплотится Вселенский Князь.
Кто из нас для кого улов?
Ну, приказывай. Что ты просишь?
Костер впереди. Застава. Два десятка солдат. Ноги сами несли ее к офицеру с белым
пером на блестящем шлеме. Вот она уже зашла в неровный круг света, который отбрасывал
пылающий на ветру костер.
Черный ветер задует свет:
Ни свечи, ни звезды на небе.
Мира нет, и тебя в нем нет:
Бездна в бездну бросает жребий.
- Откуда ты тут взялась, милашка? - шагнул к ней офицер.
- Слышали выстрелы?
- Да.
- Скоро здесь будет отряд мятежников из Маутендорфа. Удвоить караулы. Они могут
напасть внезапно. - Ольгу качнуло. - Их предводитель убит...
- Вы не ранены, сударыня?
- Коня мне. Живо!
Ольга понимала, что именно она говорит эти слова. Но не могла узнать свой голос.
Точнее, тон. Не терпящий возражений, отдающий приказы, которые должны выполняться без
всякого промедления... К ней подвели коня, и она легко, словно пушинка, вскочила в седло.
Ударив пятками в бока, пустила лошадь в галоп... Холодный ветер выл среди скал свою песню.
Я сыграю на скрипке марш
В десять тысяч расплавленных струн.
Я спою на трубе огонь
Тех, кого ты сжигаешь взглядом.
Ты поймешь, что навеки наш,
Схватишь Землю в свою ладонь:
Десять тысяч расплавленных лун
Будут выть над Эдемским садом!
- Стой. Стой!!! - откуда-то из темноты выскочил Милош. Навел пистоль на
удаляющуюся всадницу... Нервно дернул щекой. - Черт! Проклятый ветер. Песчинка прямо в
глаз.
А я забуду, кто ты такой.
Как мираж, растворится демон.
Я уйду. Только твой покой...
Позабудешь навеки, где он.
- Да что случилось? Что ты вдруг как с цепи сорвался? - схватил его за плечи офицер с
кокардой.
- Как ты мог пропустить?.. Я же говорил тебе приметы! Все сходится. Это была она,
Мария! Ведь только вчера был приказ комиссара Карадича! Седлайте коней. Скорее в погоню...
- Ты что, забыл, Милош? У меня же пеший отряд. Пешком ее догонять?
- Две-то лошади есть.
- Твоя хромает. А мою - я ее отдал этой...
Холодный ветер заглушил сорвавшиеся у Матиша с языка богохульства, обсыпал их
песчаной крошкой и принес откуда-то снизу крики, а затем звуки стрельбы.
- Проклятье! Она же говорила про мятежников, которые могут нас атаковать!.. Alarm!
Фитиль пали! Мушкеты к бою!..
Офицер, размахивая шпагой, ринулся вниз - туда, где уже начался бой. А Милош все
скрежетал песком на зубах, до боли вглядываясь в ту непроглядную тьму, куда умчалась
Мария.
Будешь выть на свою луну
В десять тысяч диких волков.
Будешь петь о своей судьбе,
Убивая свой разум ядом.
Станешь страшен и сам себе,
Перережешь свою струну,
Но не сбросишь своих оков,
Грезя пьяным Эдемским садом.
- Ну, и что вы скажете теперь, монсеньор?
- Нельзя, нельзя было его выпускать, - снова заныл архиепископ Зальцбургский. -
Всего только ночь прошла, и уже дурные вести: крестьяне ни с того ни с сего учинили резню в
Маутендорфе.
- Да как же это может быть связано, ваша милость?
- А так! Очень даже просто... Сегодня в Маутендорфе, завтра в Линце, а потом и в Вене,
в Магдебурге, повсюду? - Архиепископ нервно тряс щеками и брызгал слюной. -
Неповиновение! Вот в чем Сатана! Дух противоречащий...
- А может быть, никто в него не вселялся? - робко подал голос ректор Гильдес.
- Да как вы можете?!
- Ведь я своими глазами!..
- А труп?.. Труп Джузеппе Орсини!
- Да все мы видели, чувствовали ЭТО и можем хоть под присягой...
- Вы и правда готовы присягнуть? - прервал разноголосый гомон Якоб Верт. - Все
готовы присягнуть, что видели своими глазами, твердо уверены, что Сатана вселился в этого
человека?
Святые отцы неуверенно переглянулись.
- Да. Я готов, - кивнул Адальберто. - Сатанинская сила, снизошедшая на принесшего
жертву отца Джузеппе, перешла к его убийце. Я видел своими глазами!
- И я...
- Истинным богом клянусь...
- Мы все готовы подтвердить...
- Что же теперь с нами будет?.. Ад, сошедший на землю?
- Мы все пропадем. Конец человечества! Проклятье на наши грешные души!
- Надо убить его, вот что. Не можем мы теперь позволить, чтобы он так
беспрепятственно... Сам возьмусь. Кто еще из вас мне может помочь?..
- Постойте!.. - прервал их Якоб Верт. - Никто не будет спорить о том, что не
подконтрольный нам Сатана вреден и даже опасен. Но почему, собственно, вы так легко
сдались, так просто оставили надежду на то, что сумеете его подчинить? Я готов бросить на это
все силы нашего Ордена. Он покорится нам рано или поздно... Просто нас было сейчас
слишком мало... В должный час мы найдем средство, чтобы остановить его. А пока то зло, что
он принесет миру, лишь укрепит их в истинной вере. Для простых людей самым убедительным,
самым неопровержимым доказательством существования Бога будет это зло во плоти. А мы
получим над ним власть. Потому что всем, что есть на земле, Господь доверил управлять нашей
церкви... Амен.
Головы, покрытые черными капюшонами, склонились в поклоне.
- А пока я призываю вас хранить молчание о том, что здесь произошло.
Глава 26
Пороховая гарь, стоны раненых, вспышки выстрелов в темноте. Торговцы и погонщики в
панике бегут прочь, бросив свои телеги. В общей сутолоке офицер куда-то пропал, и
мушкетеры, беспорядочно паля в темноту, пятились теперь назад, к перевалу. Милош
поежился. О преследовании беглянки больше не могло быть и речи, необходимо было спасать
собственную жизнь.
- Бей вурдалаков!..
Сквозь клубы дыма, с дружным воем бунтовщики двинулись в атаку плотно сбитой
толпой, выставив вперед косы, превращенные в пики.
"На нас идут, наверное, те несколько сот восставших, что захватили Маутендорф. - От
ужаса волосы на голове Милоша зашевелились. - А солдат против этой орды всего два
десятка. Теперь и того меньше".
Чей-то резкий окрик вывел его из оцепенения.
- Эй, вы двое, навались!
Навстречу крестьянам покатилась телега.
- Что стоите, болваны?! Следующую... Не отступать! К бою, австрийские свиньи, или я
оторву вам головы раньше, чем эти крестьяне до вас добегут!
"Что за офицер тут командует? Откуда он взялся? Мушкетеры, кажется, даже
подчиняются ему. - Милош сам принялся рьяно выполнять приказы и раздавать нерадивым
пинки. - Дай бог остановить начавшуюся панику... С наименьшими потерями унести ноги -
вот все, что теперь можно сделать".
- Переворачивай телеги! Устроим тут баррикаду! Давай еще!..
Толпа, оправившись от неожиданности, снова двинулась вперед. Какой-то парень с
перевязанной левой рукой схватил офицера за рукав.
- Остановись, Уно! Нам незачем тут... Пошли!
- Иди, если хочешь.
- Но ты же...
- Я не нуждаюсь в твоей опеке, Ходжа! Иди, я теперь сам...
- Бей-убивай! - Крестьяне уже подошли к перевернутым телегам на удар копья.
- Вперед! В бой, подонки, пока я не поджарил вам зад! - Ахмет бросился на косы,
сжимая в одной руке пистоль, а в другой баделер.
- Вперед! - истошно закричал Милош, кидаясь следом.
- Уно! Стой, болван! - взвыл Ходжа и, схватив саблю в левую руку, бросился за ними.
Вслед за этой троицей, составившей острие клина, в бой кинулись австрийские солдаты. А
откуда-то сбоку, из темноты, с криком "Алла!" на крестьян обрушился всадник, врубаясь в
самую гущу, туда, где мелькал баделер Ахмета.
Она мчалась вперед. Одна. По ночной дороге.
"Вот и все. Так и надо - без объяснений, слез... Мы бы все равно расстались... почему же
так больно? ТАК больно?! Не думать бы об этом при НЕМ... хотя, теперь уже все равно..."
Уже поздно жалеть или каяться -
С темной силой я душу делю.
Ты уходишь, и ночь вспыхнет заревом,
Неродившимся криком: "Люблю!"
"Может, ты хочешь остаться с Ахметом?"
Она сбилась с мыслей, закашлялась, задохнувшись ночным воздухом и готовым
вырваться стоном: "Хочу!"
"Я подумаю".
"Это нужно решить до вселения. Потом будет поздно".
"Я подумаю", - повторила она, уже понимая, что откажется, но будучи не в силах сразу
сказать "нет".
"Мы не сможем вместе... Он не сможет, зная, ЧТО я впустила в его мир. Я уйду... Вот
только бы увидеть его еще разок, мученье мое кареглазое..."
Мост через небольшую горную речушку. Несколько каменных домов. Останавливаться ей
не хотелось. Ей ничего уже не хотелось.
"Только вперед. Скорей бы все это кончилось..."
- Мы гнались за ним с самого Маутендорфа. - Матиш пригладил рукой седеющие усы.
- Старый Ходок устроил там кровавую баню. Вот, с нами все, кто сумел спастись... Кто мог
ожидать от него такой прыти?..
- Хорват бы мог, - вздохнул Бибер.
- Кстати, что с капитаном?.. - спросил Милош.
Все, кто приехал с Матишем, молча потупили взоры.
- Он спасся?
- Если бы он был жив, нас бы не разгромили, как щенков, как последних... - В сердцах
Матиш махнул рукой. - Его застрелил из пистоля кто-то из тех, что были с Марией.
- Да что там! Это я во всем виноват! - сокрушенно вздохнул Ульбрехт. - Если бы я не
оплошал так бестолково с этой каретой, будь она проклята!.. Цебеш сидел бы в своей деревне
еще неизвестно сколько... - Он вдруг замолк, глядя вниз, на забитую брошенными телегами и
экипажами дорогу. - Там... Смотрите, это она... Та карета!
Все уставились на черный экипаж, пристроившийся позади брошенных на дороге телег.
Где-то далеко, за перевалом, испуганно завыла собака.
Солнце осветило вершины альпийских гор утренними лучами. Защебетали птицы.
Откуда-то появились купцы и погонщики. Со скрипом тронулась первая телега. Солдаты
сваливали трупы в общую кучу у дороги. Погибших же сослуживцев оттаскивали в сторонку и
укладывали рядом с офицером. Страусиное перо все так же белело на его блестящем в
рассветных лучах, но помятом и окровавленном шлеме. Раненые у палатки стонали и
матерились - над ними орудовал фельдшер.
- Да, судари мои. Это была страшная сеча, - вздохнул Милош, оглядев поле боя. - Еле
отстояли... Если бы не тот итальянский офицер и два его приятеля, перевал был бы уже занят
людьми Старика... А где, кстати, сам итальянец? Погиб?
- Нет. Среди мертвых мы его не нашли. А ведь он был здесь, когда герр Матиш подоспел
со своими...
- Говоришь, итальянцы? Трое? - Матиш подозрительно посмотрел на Милоша.
- Ну да, - смутился тот. - Я еще подумал: откуда они здесь вдруг...
- Эй, Матиш! А где наши лошади? - закричал с другой стороны дороги Ульбрехт
Бибер, отделенный от них сплошным потоком начавших свое движение телег.
- Идиот! Я же тебя поставил их охранять! - Матиш в сердцах сорвал с себя шапку.
- О боже! Что за наваждение... Опять! Господи помилуй... - схватился за голову
Милош. Он лихорадочно шарил глазами по идущим одна за другой телегам, пытаясь найти,
ухватить хоть какую-то зацепку, след... Тщетно. - Как тогда!.. Ни лошадей, ни тех троих.
Неужели это были албанцы? Сатанинское отродье!
- Ты считаешь, что мы ушли слишком рано? Надо было еще пару дней подождать? -
нахмурился Антонио.
- Может быть. Неспокойно у меня на душе. Во всем чудится дурное. Словно мы не
доделали что-то...
Они неспешно двигались по дороге, ведущей из Клагенфурта в Филлах и дальше в
Италию. Проголодавшийся Антонио достал из седельной сумки лепешку, разломил ее пополам
и, свесившись с коня, предложил половину Бендетто Кастелли, ехавшему рядом на муле.
- Да, у меня тоже душа не на месте... Как там Конрад? Его могли схватить инквизиторы.
Ведь он один из всех нас там остался.
- А мне приснился Карл Готторн... Будто он проводит обряд. Тот самый. И у него все
получилось. Но то, что он сделал, то, КАК он это сделал... Грех, страшный грех... Я думаю, он
погиб. Лучше бы он погиб, чем... - Приняв лепешку, Кастелли надкусил ее и закашлялся. -
Кусок в горло не лезет... Скорее бы домой, в Пизу. Так хочется комфорта и тишины. Боже, как
давно я не пил вина, разбавленного теплой водой, в тиши собственного садика, в кругу
студентов или домочадцев. Так тошнит от этих дорог, от этих гнусных солдат, воров,
попрошаек...
На дорожной обочине, у поворота, расположились два оборванных нищих.
- Подай нам, добрый человек! Подай хоть хлебную корку! Видишь, как пострадали мы,
во имя Христа?! - Немытая рука потянулась к путникам. Густав выставил напоказ тощую
грудную клетку со следами шрамов. - В войне против проклятого турка лишился я ног и
потерял три ребра. Подайте калеке, благородные господа!.. Скажи им что-нибудь, друг мой
Франко! Скажи!
Франко, разморенный на солнышке, проснувшись, жалобно рыгнул, затряс головой. Его
голодные глаза жадно уставились на лепешку, которую ел Атонио, и на другую, в руках
Бендетто.
- Аа-э... Гы-ы! - Он потянулся одной рукой к путникам, а другой стал колотить по
дорожной пыли.
- Посмотрите на него, добрые господа: вот жертва войны! Турецким ядром ему перебило
хребет. А от страданий бедняга совсем обезумел. Столько лет мается тяжким недугом...
Бендетто Кастелли бросил нищим свою половину лепешки. Густав, подхватив ее, сразу
запихал в рот сколько было возможно, а остальное сунул за пазуху.
- Совсем совесть потеряли, бродяги, - усмехнулся ученый. - Врут безоглядно! С
перебитым хребтом человек и пары дней не протянет.
- Это точно, - кивнул Антонио, неторопливо жуя. - А с турком уже двенадцать лет как
мир... И зачем ты дал этим проходимцам еду?
- Гы-ы! Э... святой отец... Бендетто! Ваша милость! - вскочил вдруг Франко. - Вы
разве не помните нас?! Я Франко. А этот безногий жулик - Густав. Мы же вместе, в одной
каталажке в Клагенфурте... Не помните?
- А ну прочь, голодранец! - Антонио схватился за шпагу.
- Постой, - поднял руку профессор. - Я и правда их помню. Вас тоже отпустили?
- В тот же день! - жизнерадостно улыбнулся Густав, прожевывая свой кусок. Он
вскочил и теперь растирал затекшие ноги. - Этот дознаватель всех потом отпустил.
- Мы уже второй день почти ничего не жрали, господин ученый, - затараторил Франко,
обходя лошадь Антонио спереди и не сводя глаз с его надкусанной лепешки. - На самом деле
дознаватель, пан Милош, искал одну девицу и старика... - Он вдруг осекся и удивленно
выпучил глаза.
К нему, догоняя Антонио и Бендетто, верхом на лошади приближалась Мария.
- Вот эту самую девицу они искали... Дурочку Марию, - прошептал Франко чуть
слышно.
"О! Вот и те подонки, что продали тебя за два талера, а потом предали инквизиторам, -
раздалось у нее в голове. - Хочешь, я сверну им шеи?"
Натянув вожжи, Ольга остановила лошадь. Посмотрела на всех четверых сверху вниз.
Антонио, оглянувшись, недобро сощурился и положил правую руку на эфес шпаги. Бендетто,
увидев даму, приветливо кивнул, приподняв над головой черную монашескую шляпу с полями.
Франко, попав под ее холодный, оценивающий взгляд, испуганно попятился, не зная куда
деть глаза, руки... Упав в пыль, испуганно завыл, захлебываясь от страха.
- Не убивай!.. Невинова-атые... Мы... все это...
Густав, сжав губы в одну бледную линию, вынул из-за пояса свой страшный кинжал, но,
не выдержав ее взгляда, замер, беспомощно, виновато заморгав. А рука Ольги уже сжала и
поднимала для удара хлесткую конскую плеть.
"Да что же это такое? - Ольга призвала себе в помощь всю свою волю. - В кого ты
хочешь меня превратить? Оставь их в покое!"
И она хлопнула плеткой по крупу лошади, которая, фыркнув, тут же рванула с места в
галоп.
Все четверо ошарашенно глядели ей вслед, пока не осела на дорогу поднятая лошадью
пыль. Потом Бендетто вполголоса спросил у Густава:
- Кто она? Почему вы так...
Бродяги словно проснулись от его голоса. Нервно вздрогнули. Франко вскочил с колен,
Густав спрятал за пазуху кинжал.
- Да что ж вы молчите, когда вас спрашивает сеньор Кастелли? - повысил голос
Антонио.
Густав и Франко переглянулись, опасливо глянули на молодого человека и, схватив свои
котомки, бросились прочь. Прямо по бездорожью, по покрытому редким кустарником пологому
склону вверх, к чернеющим вдали зарослям.
"Hostis generis humany, gloriam dei... - как колокол, звучало у Густава в голове. - Что же
это такое? Хорват так и не растолковал мне. В кандалы заковали за эти слова. За то, что
спросил, за то, что помощи ждал от людей в трудный час... Глаза у нее теперь еще страшней,
чем тогда, когда билась она в пене на рыночной площади, предрекая чуму и войну. Где
укрыться теперь от беды, где спастись нам, простым маленьким людям?"
Две одинокие фигурки забирались все выше по склону. Два всадника, молча, удивленно
переглядываясь, ехали по дороге. Осенний ветер, налетая порывами, трепал их одежду.
Пронизывал холодом душу.
Ветер гнал Ольгу прочь от альпийских вершин, в сторону моря.
Крыса. Большая тюремная крыса вылезла из насыпанного в углу полусгнившего сена и
уставилась на Конрада маленькими красными глазками. Пошевелив носом, осторожно
двинулась к нетронутой миске с похлебкой. Конрад даже не пошевелился.
"Отрубят руку!" Этот факт никак не укладывался у него в голове. Проще было
представить себя застреленным из мушкета во время погони или замученным до смерти в
камерах инквизиции. Но быть пойманным и осужденным, как разбойник и вор, из-за какого-то
безумного, бессмысленного закона!..
"Ведь все, кто ни попадя, покупают это дьявольское оружие! Без руки я не смогу играть
на органе. Никогда... Ведь я же никого не убил. За что, Господи?! Лучше бы они меня убили,
прямо там, в дверях... Слабак. Позволил им схватить себя".
Крыса, нагло чавкая, жрала его похлебку. За зарешеченным окном по небу ползли
тяжелые осенние тучи.
"Бог не отплатил бы мне ТАК за человеколюбие. Ведь я все сделал как надо! За что он
меня наказал? За что отнимает теперь то единственное, что есть у меня ценного... Остаться в
живых, жить и никогда больше не играть... Господь не желает меня больше слышать. Это хуже,
чем то, что могло меня ждать в аду. Может быть, это уже и есть ад?.. Может, ОНИ победили? И
все, что мы делали, было зря? Неужели..."
Со скрипом отворилась дверь. В камеру вошли два бородача в кожаных куртках и гладко
выбритый толстяк в черной мантии. Толстяк достал из рукава пергамент и в свете принесенных
бородачами факелов стал читать:
- Сего, двадцать второго числа, октября одна тысяча шестьсот восемнадцатого года
Господа нашего, пополудни трибунал Зальцбургского магистрата, как уличенного в
применении сатанинского оружия, именуемого пистолем и являющегося средством тайного
убийства, грабежа, разбоя и нарушения общественного порядка, приговаривает тебя, Конрад
Николо Витолио, к двадцати ударам плетью и к отсечению правой руки до локтя. Приговор
будет приведен в исполнение немедленно, в присутствии судьи, священника и врача на
тюремном...
Больше он ничего не слышал. Только одна фраза билась пойманной птицей у него в
голове. "Это невозможно... Господи, это невозможно!"
Его уже кто-то волок по каменным ступеням, подхватив под руки. Обычная деревянная
колода, как для разделки мяса. Лица - любопытные, безразличные, сочувствующие, суровые.
Здоровый детина с красным колпаком, закрывающим
...Закладка в соц.сетях
