Жанр: Фантастика
Туманы Авалона 2. Верховная королева
...а
невежественных простецов придать богам обличие, им понятное, как, скажем, вон то
изображение вашей Святой Девы, госпожа. В этом мире ничего не происходит без
благословения Единого, того, что дарует нам победу или поражение, как уж распорядится
Господь. И Дракон, и Дева - лишь попытки человека воззвать к тому, что превыше нас.
- И ты не разгневаешься, если знамя Пендрагона будет низвергнуто, а над нашим
легионом взовьется стяг Святой Девы? - презрительно бросила Гвенвифар.
Старик подошел совсем близко, протянул морщинистую руку, погладил блестящий шелк.
- Такая прекрасная работа, - мягко проговорил он, - и столько любви в нее вложено;
как же можно ее осуждать? Но ведь есть и те, кому знамя Пендрагона дорого так же, как тебе -
Христов крест; отнимешь ли ты у этих людей их святыни, госпожа? Подданные Авалона -
друид, жрец и жрица - поймут, что знамя - всего лишь символ, а символ - ничто, в то время
как подлинная сущность - все. Но малые мира сего - нет, они не поймут, им необходим их
дракон как символ королевской защиты.
Гвенвифар подумала о низкорослых людях Авалона и далеких холмов Уэльса: они
пришли с бронзовыми топорами и крохотными стрелами с кремневыми наконечниками; тела их
были грубо раскрашены краской. При мысли о том, что эти свирепые дикари станут сражаться
под знаменами христианского короля, королева содрогнулась от ужаса.
Мерлин заметил, как она дрожит, хотя причину понял не сразу.
- Здесь сыро и холодно, - промолвил он, - надо бы тебе чаще греться на солнышке. -
И, с запозданием догадавшись, что к чему, он обнял собеседницу за плечи и мягко проговорил:
- Милое дитя, запомни: земля эта - для всех, кто на ней живет, каким бы богам они ни
поклонялись; и с саксами мы сражаемся не потому, что саксы не чтят наших богов, но потому,
что хотят они сжечь и разорить наши земли и забрать себе все то, что принадлежит нам. Мы
воюем того ради, чтобы сохранить мир в этих краях, госпожа, - как христиане, так и
язычники; вот почему столь многие стекаются под знамена Артура. А ты хочешь сделать из
него тирана, что ввергнет души людские в рабство к твоему Богу, притом что не все цезари на
такое осмеливались?
Но Гвенвифар продолжала бить дрожь, и Талиесин поспешил распрощаться, сказав, что,
ежели ей что-либо понадобится, пусть непременно его известит.
- А Кевин, часом, не в замке, лорд мерлин? - спросила Элейна.
- Да, сдается мне, что так... конечно, как же я сам об этом не подумал? Я пришлю его:
пусть сыграет вам на арфе и поразвлечет прекрасных дам, что томятся в заточении.
- Мы бы ему весьма порадовались, - промолвила Элейна, - но спросить я хотела вот о
чем: нельзя ли одолжить у него арфу... или у тебя, лорд друид?
Талиесин замялся.
- Кевин свою арфу никому не уступит: Моя Леди - ревнивая госпожа. - Старик
улыбнулся. - Что до моей, она посвящена богам, так что я не вправе позволить кому-либо
прикоснуться к ее струнам. Но госпожа Моргейна, уезжая, оставила здесь свою; эта арфа в ее
покоях. Не прислать ли ее сюда, леди Элейна? Ты умеешь играть на ней?
- Не то чтобы, - созналась девушка, - но я достаточно знаю о струнной музыке, чтобы
не повредить инструмента, а так будет нам чем руки занять, когда устанем от вышивания.
- Не нам, а тебе, - поправила Гвенвифар. - Я всегда считала, что не подобает женщине
играть на арфе.
- Не подобает - ну и пусть! - откликнулась Элейна. - А то я тут с ума сойду
взаперти, если не найду чем заняться; а пялиться тут на меня некому, даже если бы я вздумала
отплясывать в чем мать родила, точно Саломея перед Иродом!
Гвенвифар захихикала, а в следующий миг изобразила праведное возмущение: что
подумает мерлин? Но старик от души рассмеялся.
- Я пришлю тебе Моргейнину арфу, госпожа, дабы предавалась ты этому
неподобающему занятию в свое удовольствие, - хотя я не вижу в музыке ничего
неприличного!
В ту ночь Гвенвифар приснилось, будто рядом с нею стоит Артур, но змеи на его
запястьях вдруг ожили и переползли на ее знамя и замарали его холодной мерзкой слизью...
Королева проснулась, задыхаясь, хватая ртом воздух, у нее началась рвота; в тот день у нее не
нашлось сил подняться с постели. Ближе к вечеру ее навестил встревоженный Артур.
- Не вижу, чтобы уединение пошло тебе на пользу, госпожа, - проговорил он. - И
жаль мне, что не поехала ты в Камелот, где так безопасно! Я получил вести от королей Малой
Британии: они загнали на скалы тридцать саксонских кораблей, а через десять дней выступим и
мы. - Король закусил губу. - Хотелось бы мне, чтобы все это уже закончилось и все мы
благополучно перебрались в Камелот. Помолись Господу, Гвен, чтобы мы и впрямь приехали
туда живые и невредимые. - Артур присел на кровать рядом с женой, Гвенвифар завладела его
рукою, но тут ненароком дотронулась пальчиком до змей на запястье - и, задохнувшись от
ужаса, отдернула кисть.
- Что такое, Гвен? - прошептал Артур, прижимая жену к себе. - Бедная моя девочка,
все сидишь взаперти - вот и расхворалась... этого я и страшился!
Гвенвифар отчаянно пыталась сдержать слезы.
- Мне приснилось... приснилось... ох, Артур, - взмолилась она, резко усаживаясь на
постели и отбрасывая покрывала, - как ты только допускаешь, чтобы мерзкий змей подгреб
под себя все, как в моем сне... у меня от одной этой мысли сердце разрывается. Посмотри, что я
для тебя приготовила! - Она соскочила с кровати как была, босиком, к ткацкому станку. -
Видишь, оно почти закончено; еще три дня - и я завершу свой труд...
Артур обнял жену за плечи, притянул ее ближе.
- Горестно мне, что все это так много для тебя значит, Гвенвифар. Мне страшно жаль. Я
возьму это знамя в битву и подниму его рядом со стягом Пендрагона, если захочешь, но не в
моей власти отречься от принесенной клятвы.
- Господь покарает тебя, если ты сдержишь клятву, данную языческому племени, а не
Ему, - воскликнула королева. - Он накажет нас обоих...
Артур отвел в сторону цепляющиеся за него руки.
- Бедная моя девочка, ты расхворалась, ты чувствуешь себя несчастной, - это и
неудивительно, в таком-то месте! А теперь, увы, отсылать тебя слишком поздно, даже если ты и
согласишься; очень может быть, что между Каэрлеоном и Камелотом рыщут саксонские банды.
Попытайся успокоиться, любовь моя, - промолвил он, направляясь к двери. Гвенвифар
бросилась за ним и удержала мужа за руку.
- Ты на меня не сердишься?
- Сердиться - на тебя? Когда ты так больна и изнервничалась? - Артур поцеловал
жену в лоб. - Но более, Гвенвифар, мы к этому разговору возвращаться не будем. А теперь
мне нужно уйти. Я жду гонца; он может прибыть с минуты на минуту. Я пришлю Кевина,
чтобы сыграл вам. Музыка тебя приободрит. - Он еще раз поцеловал королеву и ушел, а
Гвенвифар возвратилась к знамени и принялась лихорадочно, точно одержимая, заканчивать
работу.
На следующий день, ближе к вечеру, появился Кевин, с трудом влача изувеченное тело и
тяжко опираясь на палку; благодаря переброшенной через плечо арфе он более чем когда-либо
походил на чудовищного горбуна: именно так смотрелся его силуэт на фоне двери. Гвенвифар
почудилось, что гость с отвращением поморщился, и внезапно она увидела свою комнату его
глазами: повсюду разбросано всевозможное женское барахло, воздух спертый... Кевин воздел
руку в благословляющем жесте по обычаю друидов, и Гвенвифар так и передернулась: от
почтенного Талиесина она, так и быть, такое приветствие примет, но жест Кевина отчего-то
внушил ей безоглядный ужас, как если бы бард задумал заколдовать ее и ребенка при помощи
языческого чародейства. Королева украдкой перекрестилась, гадая, заметил ли это гость.
Болезненно скривившись, - или так показалось Гвенвифар? - арфист снял арфу с плеча и
установил ее на полу.
- Удобно ли тебе, мастер Арфист? Не принести ли чашу вина, смягчить горло перед тем,
как ты споешь? - спросила Гвенвифар, и Кевин принял подношение достаточно учтиво. Затем,
приметив на станке знамя с крестом, спросил у Элейны:
- Ты ведь дочь короля Пелинора, верно, госпожа? Ты ткешь знамя для отца?
- Руки Элейны трудились над ним столь же много, как и мои, однако знамя это - для
Артура, - поспешила ответить Гвенвифар.
Звучный голос Кевина звучал так отстраненно, как если бы он снисходительно хвалил
неумелые попытки ребенка, впервые взявшего в руки прялку.
- Красивая вещь; такая роскошно будет смотреться на стене в Камелоте, когда ты туда
переберешься, госпожа, но я уверен, что Артур станет сражаться под знаменем Пендрагона, как
Артуров отец - до него. Но дамам разговоры о битвах немилы. Не сыграть ли мне? - Кевин
коснулся струн - и арфа запела. Гвенвифар зачарованно внимала; служанка подкралась к
двери и тоже заслушалась: и ей тоже перепала толика королевского дара. Кевин долго играл в
сгущающихся сумерках; наслаждаясь музыкой, Гвенвифар словно перенеслась в мир, где не
имели значения ни язычество, ни христианство, где не было ни войны, ни мира, но лишь дух
человеческий пламенел на фоне непроглядной тьмы, точно неугасимый факел. Когда же
перезвон струн умолк, Гвенвифар не смогла вымолвить ни слова, и в наступившем безмолвии
тихо плакала Элейна.
- Словами не передашь, чем мы тебе обязаны, мастер Арфист, - помолчав, выговорила
она. - Я могу лишь сказать, что запомню эту музыку на всю жизнь.
Мгновение кривая усмешка Кевина казалась злой издевкой над ее переживаниями и над
его собственными чувствами.
- Госпожа, в музыке тот, кто дарит, получает не меньше, чем тот, кто слушает. - И,
повернувшись к Элейне, Кевин добавил:
- Вижу, у тебя арфа госпожи Моргейны. Так что тебе ведома истина моих слов.
Элейна кивнула.
- Я - лишь начинающая музыкантша, причем из худших, - посетовала она. - Играть я
люблю, вот только радости в том никому нет; я бесконечно благодарна моим товаркам за их
терпение; слушать, как я сражаюсь с нотами - тяжкое испытание.
- Это не правда; ты сама знаешь, как мы любим твою игру, - возразила Гвенвифар, а
Кевин, улыбнувшись, промолвил:
- Пожалуй, арфа - единственный инструмент, который просто не может звучать гадко,
как бы дурно на нем ни играли... я вот думаю, не потому ли арфа посвящена Богам?
Гвенвифар поджала губы: ну, надо ли ему портить удовольствие последнего часа, поминая
этих своих нечестивых богов? В конце концов, сам он - уродливая гадина, вот кто он такой;
если бы не его музыка, его бы ни в один приличный дом не пустили... краем уха королева
слышала, что Кевин, дескать, деревенский найденыш. Обижать его Гвенвифар не хотелось, раз
уж арфист пришел доставить им удовольствие; она всего лишь отвернулась - пусть с ним
Элейна болтает, ежели ей угодно. Королева поднялась на ноги и подошла к двери.
- Ну и душно же здесь - точно из ада жаром повеяло, - раздраженно буркнула она,
распахивая дверь.
Через все темнеющее небо, вырываясь откуда-то с севера, проносились огненные копья.
На возглас королевы подоспели Элейна со служанкой, и даже Кевин, заботливо убрав арфу в
футляр, с трудом дотащился до двери.
- Ох, что же это, что это все предвещает? - воскликнула Гвенвифар.
- Северяне говорят, будто это копья сверкают в стране великанов, - тихо промолвил
Кевин. - А когда отсветы видны на земле, это предвещает кровопролитное сражение. А ведь
мы и впрямь в преддверии великой битвы: битвы, в которой Артуров легион, госпожа, раз и
навсегда, с помощью всех Богов, решит, суждено ли нам жить как людям цивилизованным или
навсегда уйти во тьму. Надо было тебе уехать в Камелот, леди. Не должно Верховному королю
в такой час еще и на женщин с младенцами отвлекаться.
- Да что ты знаешь о женщинах и детях... и о битвах, если на то пошло, ты, друид? -
обернувшись, обрушилась на него Гвенвифар.
- Так это же не первая моя битва, о королева, - невозмутимо отозвался он. - Мою
Леди подарил мне один король в знак признательности за то, что я, играя на боевых арфах,
способствовал его победе. А ты думаешь, я укрылся бы в безопасности Камелота вместе с
девами и христианскими священниками, этими евнухами в юбках? Только не я, госпожа. Даже
Талиесин, в его-то годы, от битвы не побежит. - Воцарилась тишина; а высоко в небесах все
полыхало и пламенело огнями северное сияние. - С твоего дозволения, моя королева, должно
мне отправиться к лорду моему Артуру и переговорить с ним и с лордом мерлином о том, что
предвещают огни в преддверии грядущей битвы.
Гвенвифар почудилось, будто в живот ей вонзился острый нож. Даже этот страхолюдный
язычник вправе отправиться к Артуру, а она, его законная супруга, отослана с глаз подальше,
хотя носит в себе надежду королевства! Она-то уповала, что, ежели она когда-либо родит
Артуру сына, король непременно к ней прислушается, окружит ее уважением, перестанет
обращаться с нею, как с никчемной женщиной, которую навязали ему в довесок к приданому из
ста коней! Однако вот, пожалуйста, ее вновь запихнули в темный угол, раз уж не удалось от нее
избавиться, и даже прекрасное ее знамя никому не нужно!
- Королева моя, тебе недужится? - разом встревожился Кевин. - Леди Элейна, да
помоги же ей! - Он протянул Гвенвифар руку - изувеченную, с вывернутым запястьем, и
королева заметила, что вокруг запястья обвилась вытатуированная синей краской змея...
Гвенвифар резко отшатнулась, с размаху ударила музыканта, едва сознавая, что делает, и
Кевин, и без того нетвердо державшийся на ногах, потерял равновесие и тяжело рухнул на
каменный пол.
- Прочь от меня, прочь! - задыхаясь, прокричала она. - Не прикасайся ко мне, ты, со
своими злокозненными змеями... нечестивый язычник, не смей подпускать своих гнусных змей
к моему ребенку...
- Гвенвифар! - Элейна метнулась к ней, но, вместо того чтобы поддержать королеву,
заботливо склонилась над Кевином и протянула ему руку, помогая подняться. - Лорд друид,
не проклинай ее: она больна и сама не ведает, что делает...
- Ах, значит, не ведаю? - взвизгнула Гвенвифар. - Ты думаешь, я не вижу, как вы все
на меня смотрите - словно на дурочку, словно я глухая, немая и слепая? Успокаиваете меня
сочувственными речами, а сами за спиной у священников подбиваете Артура на языческие
мерзости и нечестие, вы все только и ждете, чтобы отдать нас в руки злобных чародеев...
Ступай отсюда прочь, чтобы ребенок мой не родился уродом оттого, что я поглядела на твою
гнусную рожу!
Кевин зажмурился, сцепил изувеченные руки - но, не говоря ни слова, повернулся идти и
принялся с трудом пристраивать на плечо арфу. Вот он пошарил рукою по полу; Элейна
поспешила подать ему палку, и Гвенвифар услышала, как та тихонько прошептала:
- Прости ее, лорд друид, она больна и не ведает...
- Я все отлично понимаю, госпожа. - Музыкальный голос Кевина звучал хрипло и
резко. - Думаешь, мне не доводилось слышать от женщин речей столь сладких и прежде? Мне
очень жаль; мне хотелось порадовать вас - и только. - Гвенвифар, спрятав лицо в ладонях,
слышала, как постукивает об пол палка и как Кевин, спотыкаясь, тяжело бредет через всю
комнату. Он ушел, а она все сидела, сжавшись в комочек, закрывая руками лицо... ох, он
проклял ее с помощью этих своих гнусных змей, вот они уже жалят и язвят ее, вгрызаются в ее
тело, небесные копья слепящего света вонзаются в нее со всех сторон, и в мозгу вспыхивают
огни... она слегка пришла в себя, заслышав возглас Элейны.
- Гвенвифар! Кузина, да погляди же на меня, поговори со мною! Ах, сохрани нас
Пресвятая Дева... Пошлите за повитухой! Глядите, кровь...
- Кевин, - пронзительно завизжала Гвенвифар. - Кевин проклял мое дитя... - Она
резко выпрямилась, колотя кулаками по каменной стене; все тело ее бичевала невыносимая
боль. - А, Господи, помоги мне, пошлите за священником, за священником пошлите, может
быть, он сумеет снять проклятие... - и, не обращая внимание на текущие по ногам воды и
кровь, она кое-как дотащилась до тканого знамени, исступленно осеняя себя крестом снова и
снова, пока не провалилась во тьму и ночной кошмар.
Лишь спустя много дней Гвенвифар осознала, что была серьезно больна и что едва не
истекла кровью, выкинув четырехмесячного младенца, слишком крохотного и слабого, чтобы
выжить...
"Артур. Вот теперь он наверняка меня возненавидит, я даже ребенка его выносить не
смогла... Кевин, это Кевин проклял меня своими змеями..." Ей снились жуткие сны про
драконов и копья, и однажды, когда к ней пришел Артур и попытался приподнять ей голову,
Гвенвифар в ужасе отпрянула от змей, что словно извивались на его запястьях.
И даже когда опасность миновала, слабость упорно не желала отступать; королева лежала
неподвижно, вялая, ко всему равнодушная, и по лицу ее струились слезы: у нее не хватало сил
даже на то, чтобы их вытереть. Нет, она, видно, ума лишилась, если вбила себе в голову, будто
это Кевин ее проклял; это ей верно, в бреду померещилось... ведь это не первый ее выкидыш, а
если кто и виноват, так она сама, раз осталась здесь, вдали от общества своих дам, - тут ни
свежего воздуха нет, ни свежей еды, ни возможности размяться.
Больную навестил замковый капеллан и тоже подтвердил, что считать, будто Кевин ее
проклял - это сущее неразумие... Конечно, Господь никогда не стал бы ее карать рукою
языческого жреца.
- Не спеши перекладывать вину на чужие плечи, - сурово объявил святой отец. - Если
здесь и есть чья-то вина, то не твоя ли? Нет ли у тебя на совести какого-либо тайного греха,
леди Гвенвифар?
Тайного? Конечно же, нет! Давным-давно покаялась она в любви своей к Ланселету - и
получила отпущение, и с тех пор тщилась думать лишь о законном своем супруге. Нет, дело не
в этом... и все-таки, все-таки...
- Я не смогла убедить... не хватило у меня сил убедить Артура отказаться от языческих
змей и знамени Пендрагона, - слабо посетовала она. - Неужто Господь покарал бы за это
моего ребенка?
- Лишь тебе одной ведомо, что у тебя на совести, госпожа. И не говори о каре, что якобы
настигла ребенка... дитя твое на лоне Христовом... а наказывает Господь лишь тебя с Артуром,
если это и впрямь наказание, о чем не мне судить, - чопорно добавил священник.
- Но что же мне сделать, чтобы искупить мой грех? Что сделать мне, чтобы Господь
послал Артуру сына ради Британии?
- А ты воистину сделала все, что в твоих силах, дабы дать Британии христианского
короля? Или, может быть, сдерживаешь ты слова, кои должно бы произнести вслух, тщась
угодить своему мужу? - неумолимо вопрошал священник. Со временем капеллан ушел;
Гвенвифар осталась лежать неподвижно, глядя на знамя. Она знала: ныне каждую ночь в
небесах полыхают огни, предрекая великую битву, что уже близка; однако же некогда римский
император узрел в небе знак креста, и судьба всей Британии изменилась безвозвратно. Ах, если
бы только она сумела донести сей знак до Артура...
- Ну же, помоги мне подняться, - велела она служанке. - Должно мне закончить
знамя, что Артур возьмет с собою в битву.
В тот вечер в покои королевы пришел Артур; она как раз прокладывала последние стежки,
а женщины зажигали светильники.
- Ну, как ты, родная моя? Рад я, что вновь вижу тебя на ногах и за работой, - промолвил
он, целуя жену. - Милая моя, не нужно так горевать... ни одна женщина не родила бы
здорового ребенка во время столь напряженное, когда в любой момент того и гляди битва
начнется... Воистину, надо было мне отослать тебя в Камелот. Мы еще молоды, моя
Гвенвифар, может статься, Господь еще пошлет нам много детей. - Однако по беспомощному
выражению его лица Гвен видела: Артур разделяет ее горе. Королева сжала руку мужа и
заставила присесть рядом с собою на скамью перед ткацким станком.
- Ну, разве не красиво? - спросила она, точно ребенок, вымаливающий похвалу.
- Чудо как хорошо. Я думал, в жизни своей не увижу работы более тонкой, чем эта, - и
Артур положил руку на ножны алого бархата, неизменно висящие у него на поясе, - но твое
знамя еще лучше.
- А я ведь в каждый стежок вплела молитвы за тебя и твоих соратников, - умоляюще
промолвила она. - Артур, послушай меня - как думаешь, разве не может того быть, что
Господь покарал нас, ибо счел, что недостойны мы дать этому королевству следующего короля,
ты и я, разве что принесем обет служить Ему верно и преданно, и не по языческим обычаям, но
по новому закону, под дланью Христа? Все силы языческого зла объединились против нас, и
должно нам сразиться с ними при помощи креста.
Артур накрыл ладонью руку жены.
- Полно, родная моя. Ты же знаешь, я служу Господу как могу...
- И все же ты возносишь над своими людьми языческое знамя со змеями, - воскликнула
она, и Артур горестно покачал головой.
- Любовь моя, не могу я обмануть и предать Владычицу Авалона, возведшую меня на
трон...
- На трон тебя возвел Господь и никто иной, - убежденно промолвила Гвенвифар. -
Ох, Артур, если ты меня любишь, если хочешь, чтобы Господь послал нам другого ребенка,
послушайся меня! Или ты не видишь, что Он покарал нас, забрав нашего сына к себе?
- Не говори так, - твердо оборвал ее Артур. - Безрассудство и суеверие - думать,
будто Господь способен на такое. Я пришел с долгожданной вестью: саксы собирают силы, и
мы выступаем в поход, чтобы дать им бой у горы Бадон! И весьма жалею я, что ты нездорова и
не можешь выехать в Камелот, но, увы, не бывать тому... по крайней мере пока...
- Ах, я отлично знаю, что я для тебя - лишь обуза, - с горечью воскликнула
королева. - Так всегда было... жаль, что я не умерла вместе с моим ребенком!
- Нет-нет, не след тебе так говорить, - ласково произнес Артур. - Я более чем уверен,
что с моим добрым мечом Эскалибуром и всеми моими соратниками мы одержим победу. А ты
молись за нас денно и нощно, моя Гвенвифар. - И, поднявшись, Артур добавил:
- До рассвета мы не выступим. Я попытаюсь выкроить время и зайти попрощаться с
тобою перед тем, как армия двинется в путь; и твой отец тоже навестит тебя, и Гавейн, а
возможно, и Ланселет: он шлет тебе привет и поклон, моя Гвенвифар; он очень встревожился,
услышав, как тебе недужится. Сможешь ли ты поговорить с ними, если они придут? Королева
склонила голову.
- Я исполню волю моего короля и лорда, - с горечью отозвалась она. - Да, пусть они
придут, хотя дивлюсь я, что ты берешь на себя труд попросить меня о молитвах... я даже не в
силах убедить тебя отказаться от языческого знамени и поднять Христов крест... И, вне
сомнения, Господу ведомо твое сердце, ибо Господь не позволил тебе выехать в битву с верою,
что сын твой станет править в этой земле, ибо не решился ты еще утвердить в сей земле
христианство...
Артур умолк, выпустил ее руку; Гвенвифар чувствовала, как муж смотрит на нее сверху
вниз. Наконец Артур наклонился, взял ее за подбородок, развернул лицом к себе. И тихо
произнес:
- Дорогая моя госпожа, любовь моя ненаглядная, во имя Господа, неужто ты и вправду в
это веришь?
Не в силах произнести ни слова, Гвенвифар кивнула, точно ребенок, вытирая нос рукавом
платья.
- Говорю тебе, дорогая моя госпожа, перед лицом Господа: не верю я, что Господь так
утверждает свою волю, и не думаю, что это так уж важно - какое знамя мы подъемлем.
Однако если для тебя это так много значит... - Король помолчал, судорожно сглотнул. -
Гвенвифар, мне невыносимо видеть тебя в таком горе. Если я возьму в битву это знамя Христа
и Пресвятой Девы, перестанешь ли ты скорбеть и от всего сердца помолишься ли за меня
Господу?
Мгновенно преобразившись, Гвенвифар подняла глаза; сердце ее взыграло от неуемной
радости. Неужто Артур и впрямь сделает это ради нее?
- Ох, Артур, я молилась, я так молилась...
- Так тому и быть, - вздохнув произнес Артур, - я клянусь тебе, Гвенвифар, что в
битву я возьму лишь твое знамя, знамя Христа и Пресвятой Девы, и никаких иных стягов над
моим легионом развеваться не будет. Да будет так, аминь. - Артур поцеловал ее, однако в
лице его читалась глубокая печаль. Она сжала руки мужа, покрыла их поцелуями, и впервые
Гвенвифар показалось, что змеи на его запястьях ничего такого не значат - просто поблекшие
изображения, не более; воистину, она была безумна, когда сочла, что змеи эти обладают
властью повредить ей или ее ребенку.
Артур кликнул оруженосца, дожидающегося у дверей комнаты, и велел ему бережно и
осторожно забрать знамя и водрузить его над лагерем.
- Ибо завтра на рассвете мы выступаем, - объявил король, - и пусть все видят: над
Артуровым легионом развевается знамя моей госпожи с изображением Пресвятой Девы и
креста.
Оруженосец оторопел.
- Сир... лорд мой... а как же знамя Пендрагона?
- Отнеси его к эконому и вели убрать куда-нибудь. Мы выступаем под стягом Господа.
Оруженосец ушел; Артур улыбнулся жене, однако в улыбке этой не ощущалось особой
радости.
- Я навещу тебя на закате, вместе с твоим отцом и нашими родственниками. Тут мы и
отужинаем; я велю экономам принести снеди на всех. Не след обременять Элейну заботами о
столь многих. А до тех пор прощай, дорогая жена. - И Артур скрылся за дверью.
В итоге скромный ужин накрыли в одном из малых залов: в покоях королевы столько
народу просто не разместилось бы. Гвенвифар и Элейна нарядились в лучшие свои платья из
тех, что еще оставались в Каэрлеоне, и вплели в волосы ленты; обе с восторгом предвкушали
что-то вроде праздника после сурового заточения последних недель. Угощение - по чести
говоря, немногим лучше армейских пайков - накрыли на раскладных столиках. Большинство
престарелых советников Артура отослали в Камелот, включая и епископа Патриция; зато на
ужин пригласили мерлина Талиесина, и короля Лота, и короля Уриенса Уэльского, и герцога
Марка Корнуольского, и Ланселетова сводного брата Лионеля из Малой Британии, старшего
сына и наследника короля Бана. Был там и Ланселет; улучив минуту, он подошел к королеве и
поцеловал ей руку, с безнадежной нежностью заглянув ей в глаза.
- Ты поправилась, госпожа моя? Я за тебя тревожился. - И, воспользовавшись
полумраком, поцеловал ее - легонько, точно перышком задел, прикоснулся теплыми губами к
ее виску.
Подошел и король Леодегранс и, сердито хмурясь и супясь, поцеловал ее в лоб.
- Мне страх как жаль, что ты расхворалась, дорогая моя, и ребенка тоже жаль; воистину
Артуру следовал
...Закладка в соц.сетях
