Жанр: Фантастика
Туманы Авалона 2. Верховная королева
...есной при дворе свирепствовала лихорадка; заболели и некоторые ее дамы, так что
вплоть до Пасхи королеве некогда было отвлекаться на что-то еще. Гвенвифар и думать не
думала, что порадуется присутствию Моргейны; однако Моргейна многое знала о травах и о
науке исцеления, и, скорее всего, только благодаря Моргейниной мудрости при дворе все
выжили; по слухам, в окрестностях перемерло немало народу, главным образом маленькие дети
и старики. Юная сводная сестра королевы, Изотта, тоже пала жертвой недуга, но о том
прослышала ее мать и настояла на том, чтобы забрать дочь от двора, так что Изотту отослали
обратно на остров, и ближе к концу месяца Гвенвифар сообщили о смерти девочки. Королева
горько оплакивала ее кончину: она всей душой привязалась к Изотте и надеялась выдать ее
замуж за кого-нибудь из Артуровых соратников, как только отроковица подрастет.
Занедужил и Ланселет; и Артур распорядился, чтобы больного разместили в замке и
приставили к нему дам из королевиной свиты. Пока существовала опасность заразиться,
Гвенвифар к нему не приближалась: королева надеялась, что вновь забеременела, однако
упования ее не оправдались, то были лишь тщетные надежды и иллюзии. Когда же Ланселет
пошел на поправку, королева частенько навещала его и подолгу сиживала с ним рядом.
Приходила и Моргейна - поиграть больному на арфе, пока тот прикован к постели.
Однажды, наблюдая за этой парой, поглощенной беседой об Авалоне, Гвенвифар перехватила
взгляд молодой женщины и подумала: "Да она же до сих пор его любит!" Королева знала:
Артур все еще надеется сосватать Моргейну за Ланселета, и, изнывая от ревности, следила, как
Ланселет внимает Моргейниной арфе.
"Какой чудесный у нее голос; она не красавица, зато так мудра и всему обучена; красавиц
вокруг пруд пруди, вон Элейна, например, и Мелеас, и даже Моргауза, но что до того
Ланселету?" А как нежно и ласково приподнимает Моргейна больного и подносит ему
травяные снадобья и жаропонижающие настойки! Она-то, Гвенвифар, в уходе за больными
ничегошеньки не смыслит; и в целительском искусстве не сведуща; просто сидит себе, точно
воды в рот набрала, а Моргейна между тем соловьем заливается, хохочет, развлекает недужного
на все лады.
Уже темнело, когда Моргейна наконец отложила арфу.
- Я уже и струн не вижу, и охрипла, точно ворона; не могу больше петь. Изволь-ка
выпить лекарство, Ланселет; а потом я пришлю к тебе слугу: пора тебе укладываться на ночь.
Криво улыбнувшись, Ланселет принял чашу из ее рук.
- Твои настойки и впрямь снимают жар, родственница, но - бр-р-р! Вкус у них...
- А ну, пей без разговоров! - рассмеялась Моргейна. - Артур отдал тебя в мое
распоряжение - пока не поправишься...
- Ага, и, конечно же, если я откажусь, ты меня поколотишь и отправишь спать без
ужина, а если я выпью лекарство, как хороший мальчик, меня поцелуют и угостят медовым
пирогом, - съязвил Ланселет.
- Медового пирога тебе пока нельзя, обойдешься и вкусной кашкой-размазней, -
прыснула Моргейна. - Но если ты все-таки выпьешь настойку, я поцелую тебя на ночь, а
медовый пирог испеку, когда ты поправишься.
- Да, матушка, - отвечал Ланселет, наморщив нос. Гвенвифар видела: шутка Моргейне
не по душе; но как только больной осушил чашу, молодая женщина склонилась над ним,
легонько поцеловала в лоб и подоткнула ему одеяло - ни дать ни взять мать, укладывающая
ребенка в колыбельку. - Ну вот, хороший ты мой мальчик, засыпай теперь, - смеясь,
промолвила она, однако в смехе ее звучала горечь.
Когда за Моргейной закрылась дверь, Гвенвифар подошла к кровати больного.
- Она права, дорогой мой; тебе нужно выспаться хорошенько.
- Моргейна всегда права, и до чего же мне это осточертело, - в сердцах отозвался
Ланселет. - Посиди со мной немного, любимая моя...
Нечасто осмеливался он так обращаться к своей королеве; однако Гвенвифар присела на
край постели и позволила больному завладеть своей рукой. Очень скоро Ланселет заставил ее
улечься рядом с собою и поцеловал; вытянувшись на самом краешке кровати, Гвенвифар
позволяла целовать себя снова и снова; но спустя какое-то время Ланселет устало вздохнул и,
не протестуя, дал ей подняться.
- Любимая моя, ненаглядная, так дальше продолжаться не может. Дозволь мне уехать от
двора.
- Куда же? Гоняться за ненаглядным Пелиноровым драконом? А чем же тогда Пелинор
станет развлекаться на старости лет? Он же охоту просто обожает, - отшутилась Гвенвифар,
хотя сердце ее сжалось от боли.
Ланселет схватил ее за плечи и вновь уложил рядом с собою.
- Нет, не шути так, Гвен... ты знаешь, и я знаю, и Господь помоги нам обоим, думается
мне, что знает и Артур: я никого не любил, кроме тебя, с тех самых пор, как впервые увидел
тебя в доме твоего отца, - и никого другого вовеки не полюблю. А если надеюсь я сохранить
верность королю своему и другу, тогда должно мне уехать от двора и никогда больше тебя не
видеть...
- Если ты считаешь, что в том твой долг, я не стану тебя удерживать, - промолвила
Гвенвифар.
- А я ведь уже уезжал прежде, - исступленно выкрикнул он. - Всякий раз, когда я
отправлялся на войну, некая часть меня мечтала, чтобы я погиб от руки саксов и не
возвращался более к безнадежной любви - прости меня Господи, порою я ненавидел своего
короля, - а ведь я клялся любить его и служить ему верой и правдой! - а в следующий миг
думал, что ни одной женщине не удастся разорвать нашу дружбу, и я давал слово не думать о
тебе иначе, как о супруге моего сюзерена. Но ныне войны закончились, и вынужден я сидеть
здесь целыми днями и глядеть на тебя рядом с ним, восседающим на высоком троне, и
представлять тебя в его постели, женой счастливой и довольной...
- С чего ты взял, что я более счастлива и более довольна, чем ты? - дрожащим голосом
осведомилась Гвенвифар. - По крайней мере, тебе дано выбирать, ехать тебе или задержаться,
а меня вручили Артуру, даже не спросив, хочу я того или нет! И не могу я взять и уехать от
двора, если происходящее мне не по душе, но должна оставаться здесь, в стенах крепости, и
выполнять то, чего от меня ждут... если надо тебе уехать, я не могу сказать:" Останься!" - а
если ты останешься, не могу потребовать: "Уезжай!" Ты по крайней мере, свободен оставаться
или покинуть нас, в зависимости от того, что сделает тебя счастливее!
- Ты думаешь, для меня речь идет о счастье, неважно, остаюсь я или уезжаю? -
вопросил Ланселет, и на мгновение Гвенвифар показалось, что он того и гляди разрыдается. Но
вот рыцарь овладел собою. - Любимая, так что же мне делать? Господь меня сохрани
причинять тебе новые горести! Если я уеду от двора, тогда долг твой окажется прост и ясен:
быть хорошей женой Артуру, не более, но и не менее. А если я останусь... - Он умолк на
полуслове.
- Если ты считаешь, что долг твой призывает тебя прочь, - промолвила она, - тогда
уезжай. - И по лицу ее, затуманивая взор, хлынули слезы.
- Гвенвифар... - проговорил рыцарь, и голос его прозвучал так напряженно, словно он
только что получил смертельную рану. Ланселет так редко называл ее полным именем; он
всегда обращался к ней" моя госпожа" или "моя королева", а если в шутку - то просто Гвен. И
теперь, услышав свое имя из его уст, королева подумала, что в жизни не внимала музыке
слаще. - Гвенвифар, отчего ты плачешь?
Вот теперь ей придется солгать, и солгать умело, ибо честь не позволяет сказать ему
правду.
- Потому что... - начала она, и умолкла, и сдавленно докончила:
- Потому что я не знаю, как мне жить, если ты уедешь прочь.
Ланселет судорожно сглотнул и сжал ее руки в своих.
- Но тогда... послушай, любовь моя... я не король, но отец подарил мне в Бретани
небольшое поместье. Отчего бы тебе не уехать из Камелота вместе со мною? Я... я сам не
знаю... может, так оно достойнее, нежели оставаться здесь, при Артуровом дворе, и соблазнять
его жену...
"Так значит, он меня любит, - думала Гвенвифар, - его влечет ко мне, это - достойный
выход..." Но тут же нахлынула паника. Уехать Бог знает куда, одной, так далеко - даже если
рядом будет Ланселет... и сей же миг королева представила, что о ней скажут, если она покроет
себя бесчестием...
Ланселет лежал, по-прежнему сжимая ее руку.
- Мы никогда не смогли бы вернуться, ты ведь понимаешь - никогда. И, скорее всего,
нас обоих отлучили бы от церкви... для меня это ничего не значит, не такой уж я убежденный
христианин. Но ты, моя Гвенвифар...
Она закрыла лицо покрывалом и зарыдала: какая же она жалкая трусиха!
- Гвенвифар, - промолвил он. - Я не хотел бы ввести тебя в грех...
- Мы уже согрешили, и ты, и я, - горько выкрикнула она.
- И, если священники не врут, мы будем за это прокляты, - с ожесточением отозвался
Ланселет, - и однако же я не получил от тебя ничего, кроме этих поцелуев: зла и вины
перепало нам с лихвою, но ни малой толики наслаждения, что таит в себе грех. И, сдается мне,
не верю я священникам - что же это за Бог такой, что расхаживает в темноте вроде как ночной
сторож, подглядывая и подсматривая, точно старая деревенская сплетница, любопытствующая,
не спит ли кто-нибудь с женою соседа...
- Вот и мерлин говорил что-то похожее, - тихо промолвила Гвенвифар. - Иногда мне
кажется, что в этих словах есть смысл, а в следующий миг я задумываюсь, уж не дьявольское
ли это искушение...
- Ох, только не говори мне про дьявола, - воскликнул Ланселет, снова заставляя ее
улечься рядом. - Любимая, родная моя, я уйду, если ты того хочешь, или останусь, но только
не в силах я видеть, как ты горюешь...
- Я сама не знаю, чего хочу, - рыдала и всхлипывала она, позволяя себя обнять.
Наконец Ланселет прошептал:
- За грех мы уже заплатили... - и припал к ее губам. Трепеща, Гвенвифар уступила
поцелую, и вот уже жадные, нетерпеливые ладони его легли ей на грудь. Королева почти
надеялась, что на сей раз одними поцелуями он не удовольствуется, но тут в коридоре
послышались шаги, и Гвенвифар в панике выпрямилась. Когда в комнату вошел Ланселетов
оруженосец, она уже чинно сидела на краешке кровати.
- Лорд мой? - откашлявшись, произнес вошедший. - Леди Моргейна сказала, что тебе
пора спать. С твоего позволения, госпожа?..
"Снова Моргейна, будь она проклята!" Рассмеявшись, Ланселет выпустил руку
Гвенвифар.
- Да, к тому же госпожа моя наверняка устала. Пообещаешь ли ты навестить меня завтра,
моя королева?
Гвенвифар и радовалась, и злилась на то, что голос его звучит так спокойно. Она
отвернулась от светильника, что принес с собою слуга; королева знала, что покрывало ее
сбилось на сторону, платье измято, лицо покраснело от слез, волосы растрепались. Да уж, вид у
нее не лучший; что только слуга подумает? Гвенвифар набросила покрывало на лицо и
поднялась на ноги.
- Доброй ночи, сэр Ланселет. Керваль, смотри, хорошенько позаботься о лучшем друге
моего короля, - промолвила она и вышла, слабо надеясь на то, что успеет добраться до
собственных покоев, прежде чем вновь разрыдается. "Ох, Господи, как... как же смею я молить
Господа о том, чтобы грешить и дальше? Молиться должно о том, чтобы избавиться от
искушения - а я не могу!"
Глава 16
За день-два до кануна праздника Белтайн при дворе Артура вновь появился Кевин.
Моргейна ему обрадовалась: весна выдалась бесконечно долгая и безрадостная. Ланселет,
исцелившись от лихорадки, отправился на север, в Лотиан; Моргейна подумывала о том, не
съездить ли в Лотиан и ей, поглядеть, как там ее сын; но путешествовать в обществе Ланселета
ей не хотелось, да и тот вряд ли пожелал бы ее в спутницы. "Моему сыну хорошо там, где он
есть; навещу его в следующий раз", - в конце концов решила про себя она.
Гвенвифар сделалась молчалива и печальна; за те годы, что Моргейна провела вдали от
двора, королева из беззаботной девочки превратилась в женщину немногословную, задумчивую
и не в меру набожную. Моргейна подозревала про себя, что королева тоскует о Ланселете; и,
зная Ланселета, не без презрения думала, что тот и в покое женщину не оставит, и в грех
толком не введет. Впрочем, Гвенвифар его стоит: она и не отдастся любимому, и из рук его не
выпустит. Любопытно, что на этот счет думает Артур? Впрочем, чтобы спросить его напрямую
у Моргейны не хватало храбрости.
Моргейна радушно встретила Кевина, прикидывая про себя, что, скорее всего, Белтайн
они отпразднуют вместе: солнечные токи пылали у нее в крови, и если уж не дано заполучить
того мужчину, что ей желанен (а Моргейна знала: ее по-прежнему влечет к Ланселету), отчего
бы не взять любовника, которому в радость она сама; ведь так приятно чувствовать себя
дорогой и желанной. И в отличие от Артура с Ланселетом Кевин свободно говорил с нею о
делах государственных. В горькую минуту Моргейна с сожалением думала о том, что, останься
она на Авалоне, сейчас с нею уже советовались бы по поводу всех важных событий ее времени.
Что ж, поздно сожалеть о том, чего не воротишь, что сделано, то сделано. Так что
Моргейна приняла Кевина в парадном зале и распорядилась, чтобы подали вино и снедь, - эту
миссию Гвенвифар охотно перепоручила своей придворной даме. Королева весьма любила
послушать игру Кевина на арфе, но самого музыканта на дух не переносила. Так что Моргейна
прислуживала ему за столом - и расспрашивала об Авалоне.
- В добром ли здравии Вивиана?
- В добром и по-прежнему собирается приехать в Камелот на Пятидесятницу, -
сообщил Кевин. - Оно и к лучшему, меня Артур даже слушать не стал. Хотя пообещал не
запрещать костры Белтайна - по крайней мере, в этом году.
- Запрещай не запрещай - все равно толку с того будет мало, - отозвалась
Моргейна. - Но у Артура есть и иные заботы - и куда ближе к собственному дому. Там, за
окном, так близко, что с вершины холма разглядеть можно, - она указала рукой, - лежит
островное королевство Леодегранса. Ты не слышал?
- Встречный путник сообщил мне, что Леодегранс скончался, не оставив сына, -
откликнулся Кевин. - Его жена Альенор умерла вместе с младшим ее ребенком через
несколько дней после смерти мужа. В тех краях лихорадка собрала обильную жатву.
- Гвенвифар даже на похороны не поехала, - продолжала Моргейна. - Впрочем,
причины для слез у нее нет: любящим отцом Леодегранса никак нельзя было назвать. Артуру
придется посоветоваться с ней насчет того, чтобы послать туда регента: он говорит, что теперь
королевство принадлежит ей, и ежели у них родится второй сын, так ему-то остров и
достанется. Однако непохоже на то, что Гвенвифар хотя бы одного сына родит.
Кевин медленно кивнул:
- Да, помнится, у нее был выкидыш перед самой битвой при горе Бадон, и королева едва
от него оправилась. А сколько ей, кстати?
- Думаю, по меньшей мере двадцать пять, - предположила Моргейна, не будучи,
впрочем, вполне уверена: слишком долго прожила она в волшебной стране.
- Для первого ребенка это многовато, - отозвался Кевин, - хотя не сомневаюсь, что,
как любая бесплодная женщина, она молится о чуде. А что не так с Верховной королевой, что
она никак не может зачать?
- Я ж не повитуха, - пожала плечами Моргейна. - С виду она вполне здорова, на
молитвах все коленки стерла, но все тщетно.
- Что ж, все в воле Богов, - отозвался Кевин, - однако милость их этой стране куда как
понадобится, ежели Верховный король умрет, не оставив наследника! А теперь, когда извне не
напирают саксы, что помешает соперничающим королям Британии наброситься друг на друга и
разорвать землю на мелкие клочки? Лоту я никогда не доверял, но теперь Лот мертв, а Гавейн
верен Артуру безоговорочно, так что со стороны Лотиана страшиться нечего, разве что
Моргауза найдет себе любовника, достаточно честолюбивого, чтобы претендовать на титул
Верховного короля.
- Туда уехал Ланселет, но надолго он там не задержится, - сообщила Моргейна.
- Вот и Вивиана зачем-то собралась в Лотиан; хотя все мы считаем, что для такого
путешествия она уже слишком стара, - отозвался Кевин.
"Но ведь тогда она увидит моего сына..." Сердце Моргейны дрогнуло, а в горле
стеснилось от боли - или это слезы? Впрочем, Кевин вроде бы ничего не заметил.
- Ланселета я в пути не встретил: наверное, мы разминулись, - промолвил он. - Или,
может, он к матери завернул поздороваться, или, - Кевин лукаво усмехнулся, - праздник
Белтайн отметить. То-то обрадуются женщины Лотиана, если он там задержится! А уж
Моргауза такой нежный кусочек из когтей ни за что не выпустит!
- Моргауза - сестра его матери, - отрезала Моргейна, - и думаю я, Ланс для этого -
слишком хороший христианин. У него хватает отваги сойтись с саксами в открытом бою, но
для такой битвы смелости у него недостанет.
Кевин изогнул брови:
- Ого, вот, значит, как? Не сомневаюсь, что говоришь ты, исходя из опыта, но учтивости
ради предположим, что исходя из Зрения! Однако Моргауза куда как порадуется возможности
опозорить лучшего Артурова рыцаря... тогда Гавейн приблизится к трону еще на шаг-другой.
А перед этой дамой ни один мужчина устоять не в силах... она ведь еще не стара, и до сих пор
красавица, и в рыжих кудрях ее - ни одного седого волоса...
- На ярмарках Лотиана, знаешь ли, торгуют хной, привезенной из самого Египта, -
ядовито отметила Моргейна.
- И талия у нее тонка, и говорят, будто она весьма сведуща в магических искусствах и
любого мужчину способна приворожить, - продолжал Кевин. - Но это лишь сплетни, и
ничего больше. Я слыхал, Лотианом она правит неплохо. А ты ее настолько не любишь,
Моргейна?
- Ничего подобного. Она - моя родственница, и она всегда была добра ко мне, -
возразила Моргейна и уже собиралась было добавить: "Она взяла на воспитание мое дитя", -
это позволило бы ей спросить, не слышал ли Кевин новостей о Гвидионе... но тут же прикусила
язык. Даже Кевину она этой тайны не откроет. И вместо того Моргейна докончила:
- Но не по душе мне, когда о родственнице моей Моргаузе повсюду судачат как о
шлюхе.
- Да не так все плохо, - рассмеялся Кевин, отставляя чашу. - Если дама и загляделась
на молодого красавца, так не она первая и не она последняя. А сейчас, когда Моргауза
овдовела, никто не вправе с нее спрашивать, с кем она делит ложе. Но не должно мне
заставлять ждать Верховного короля. Пожелай мне удачи, Моргейна, ибо несу я королю дурные
вести, а ты ведь знаешь, какая судьба ждала в старину гонца, доставившего королю
нежелательные для него новости!
- Артур не из таких, - заверила Моргейна. - Но, ежели это не тайна, скажи, что это за
дурные вести?
- Ничего нового, - пожал плечами Кевин. - Ибо говорилось уже не раз и не два, что
Авалон не дозволит ему править как христианскому королю, какой бы уж веры сам он ни
придерживался в сердце своем. Не должно ему дозволять священникам запрещать обряды
Богини и вырубать дубовые рощи. А ежели он так поступит, велено мне передать ему от имени
Владычицы: рука, вручившая ему священный меч друидов, повернет клинок в руке его так, что
острие обратится против него же.
- Таким вестям он и впрямь не порадуется, - кивнула Моргейна, - но, может статься,
вспомнит о принесенной клятве.
- О да, а у Вивианы есть против него и еще одно оружие, - отозвался Кевин, но какое
именно, так и не сказал.
Кевин ушел, а Моргейна осталась сидеть, размышляя о наступающем вечере. За ужином
будет музыка, а потом... что ж, Кевин - замечательный любовник, он ласков, тщится угодить
ей, и весьма надоело ей спать одной.
Моргейна еще не ушла к себе, когда Кэй возвестил прибытие нового гостя.
- Твой родич, леди Моргейна. Не поздороваешься ли ты с ним и не подашь ли ему вина?
Моргейна кивнула, - неужто Ланселет возвратился так скоро? - но прибывший оказался
Баланом.
В первый момент молодая женщина едва его узнала: он заметно раздался вширь; надо
думать, не всякий конь ныне выдержит этакого великана! А вот Балан сразу же ее признал.
- Моргейна! Приветствую тебя, родственница, - промолвил он и, усевшись рядом с
нею, принял чашу из ее рук. Молодая женщина сообщила гостю, что сейчас Артур беседует с
Кевином и мерлином, но непременно увидится с ним за ужином и расспросит о новостях.
- Да новость у меня лишь одна: на севере опять объявился дракон, - рассказывал
Балан, - нет-нет, никакой это не вымысел и не бредни старика Пелинора, - я сам видел след и
разговаривал с двумя очевидцами. Они не лгут и не выдумывают Бог весть что, дабы
позабавить собеседника и придать себе весу; они за собственную жизнь дрожат. Говорят, будто
чудовище выбралось из озера и сцапало их слугу... они мне башмак показывали.
- Б-башмак, кузен?
- Бедняга потерял его, угодив в пасть; башмак был весь в какой-то слизи, и... я даже
притронуться к ней побоялся, - отозвался Балан. - Хочу попросить у Артура полдюжины
рыцарей себе в помощь: с чудовищем надо покончить.
- Если Ланселет вернется, позови заодно и его, - промолвила Моргейна как можно
беспечнее. - Познакомиться с драконами поближе ему не помешает. Я так понимаю, Артур
пытается женить Ланселета на Пелиноровой дочке.
Балан внимательно поглядел на собеседницу.
- Не завидую я девушке, что получит в мужья моего маленького братца, - промолвил
он. - Слыхал я, что сердце его ему не принадлежит... или, может быть, мне не следует...
- Не следует, - отрезала Моргейна. Балан пожал плечами:
- Да пожалуйста. Стало быть, у Артура нет особых причин подыскивать Ланселету
невесту вдали от Камелота. А я и не слышал, что ты возвратилась ко двору, родственница, -
промолвил он. - Ты чудесно выглядишь.
- А как поживает твой приемный брат?
- Когда мы виделись в последний раз, Балин был в добром здравии, - отозвался
Балан, - хотя Вивиану до сих пор терпеть не может. Однако нет причин полагать, будто он
затаил на нее злобу, обвиняя в смерти нашей матери. В ту пору он рвал и метал и клялся
жестоко отомстить, но, воистину, лелеять такие мысли по сей день мог бы только безумец. Как
бы то ни было, и чего бы он там про себя ни думал, вслух он ничего такого не говорил, когда
был здесь на Пятидесятницу год назад. Это Артур новый обычай ввел, - может, ты не
знаешь, - где бы мы ни странствовали, в какой бы уголок Британии судьба нас ни забросила,
на Пятидесятницу все его прежние соратники до единого должны съезжаться в Камелот и
трапезовать за его столом. В этот праздник он посвящает юношей в рыцари, избирает новых
соратников и выслушивает любого просителя, даже самого смиренного...
- Да, об этом я слыхала, - кивнула Моргейна, внезапно ощутив смутную тревогу. Кевин
поминал про Вивиану... Моргейна внушала себе, что ей всего лишь неспокойно при мысли о
том, что женщина лет столь преклонных приедет ко двору как простая просительница. Балан
прав: спустя столько лет о мести помышлял бы только безумец.
В тот вечер было много музыки; Кевин играл и пел на радость всем собравшимся; а еще
позже, уже ночью, Моргейна выскользнула из комнаты, где спала вместе с незамужними
дамами из королевиной свиты, неслышно, точно призрак - или точно обученная на Авалоне
жрица, - и направилась в покои Кевина. Возвратилась она к себе перед самым рассветом,
довольная и ублаготворенная, хотя то, что она услышала от Кевина, - впрочем, Богиня
свидетель, им нашлось о чем поговорить и помимо Артура, - изрядно ее беспокоило.
- Артур меня и слушать не желает, - рассказывал Кевин. - Говорит, что жители
Англии - христианский народ, и хотя не станет он преследовать своих подданных, ежели
кто-то из них и почитает иных богов, однако ж он поддержит священников и церковь, точно так
же, как они поддерживают трон. А Владычице Авалона он велит передать, что, ежели желает
она забрать меч назад, так пусть придет и возьмет.
Уже возвратившись к себе в постель, Моргейна долго лежала, не смыкая глаз. Это же
легендарный меч, благодаря ему с Артуром связаны бесчисленные люди Племен и северяне
тоже; только потому, что Артур присягнул на верность Авалону, его поддерживает смуглый
народец до римских времен. А теперь Артур, похоже, отступил от данной клятвы далеко, как
никогда.
Надо бы поговорить с ним... впрочем, нет, Артур к ней не прислушается; она - женщина,
и притом его сестра; и между ними неизменно живо воспоминание о том утре после
коронования, так что никогда не смогут они побеседовать свободно и открыто, как встарь.
Кроме того, от имени Авалона она говорить не вправе; она сама отреклась от былой власти.
Может статься, Вивиана сумеет заставить его понять, сколь важно соблюдать
принесенную клятву. Но, сколько бы Моргейна ни убеждала себя в том, закрыть глаза и заснуть
ей удалось очень не скоро.
Еще толком не проснувшись, Гвенвифар почувствовала, как сквозь полог кровати
проникает ослепительно яркий солнечный свет. "Лето пришло". И тут же: "Белтайн". Самый
разгул язычества... королева не сомневалась, что нынче ночью многие слуги и служанки ее
украдкой выскользнут за двери, как только на Драконьем острове заполыхают костры в честь
этой их Богини, дабы возлечь друг с другом в полях... "И кое-кто наверняка возвратится домой
с ребенком Бога во чреве... в то время как я, христианская жена, никак не могу родить сына
своему дорогому супругу и лорду..."
Устроившись на боку, она глядела на спящего Артура. О да, он - ее дорогой супруг и
лорд, она искренне его любит. Он взял ее как довесок к приданому, в глаза невесты не видя;
однако же любил ее, холил? и лелеял, и почитал... не ее вина, что она не в силах исполнить
первейший долг королевы и родить Артуру сына и наследника для королевства.
Ланселет... нет, она дала себе слово, когда тот в последний раз уезжал от двора, что
больше не станет о нем думать. Она по-прежнему алкала его сердцем, телом и душою, однако
поклялась быть Артуру верной и преданной женой; никогда больше не позволит она Ланселету
даже тех игр и ласк, после которых оба они тосковали о большем... Это означает играть с
грехом, даже если дальше они не идут.
Белтайн. Ну что ж, пожалуй, как христианке и королеве христианского двора, долг велит
ей устроить в этот день забавы и пиршества, дабы все подданные ее повеселились, не подвергая
опасности свои души. Гвиневера полагала, что Артур объявил по всей стране о том, что на
Пятидесятницу затеваются турниры и игрища и п
...Закладка в соц.сетях
