Жанр: Фантастика
Князь Игорь 2. Дорога на тмутаракань
...мо слово, тягучее, словно
сопля, доставаемая из носа.
Виновником головной боли у домового стал Кий, днями напролет возившийся в своей
кузнице. Звон молота, гул мехов, раздувавших пламя в горне, вой воды в чане, куда попадали
раскаленные стальные лезвия. И так все время, кроме ночи.
Ночью же, как все знают, домовые не спят.
Храпуня, измученный многодневной бессонницей, решил пока перебраться за город, на
болота, в травяной шалаш подруги-кикиморы. Но та сама явилась нежданно-негаданно, когда
зашло солнце.
- Не приютишь ли на время, золотой мой?
Голос кикиморы был как никогда просительным.
- Аль случилось чего?
Храпуня, чтобы не потерять самоуважения в глазах избранницы, заговорил весомо и с
легким оттенком недовольства.
- Худые люди идут на город, теплый мой! Отсидеться бы мне... А?
- Наслышан.
На самом деле домовой только сейчас понял, отчего так много работал кузнец Кий в
последние дни. Но Храпуня считал, что мужчина всеведущ, как бог, и признаваться в
неведении не собирался.
- Что ж, - после раздумья, изображенного для порядку, сам-то он уж все решил сразу,
сказал Храпуня, - место найдется. В сарае, при мне, значит. И к воде, любимой твоей, рукой
подать. Вона где колодезь - птенец доплюнет!
- Заботливый ты мой! - восторженно прошептала кикимора.
И Храпуня растаял от предсказуемой, но все равно такой дорогой похвалы.
Кикимору, тем более болотную, обычное нападение кочевников на земли княжества
напугать не могло. Среди способностей, для людей сверхъестественных, лесной и болотной
нечисти дано было чувствовать приближение врага или друга. И кикимора поняла, что с юга на
Путивль накатывается зло, во много раз превосходящее все, что люди могли испытать от
беспокойных соседей, оставшихся от языческого прошлого.
Абдул Аль-Хазред сильно изменился за последние недели. Казалось, он еще больше
исхудал и вытянулся, превратившись в подобие иссушенной солнцем падали, расклеванной
стервятниками, которая регулярно попадалась на пути войска Гзака.
Однако доспехи сидели на нем не хуже, чем у прочих, а глаза под низко надвинутом на
брови бурнусом отливали матовым тоном. Блеск глаз - свидетельство молодости и
горячности. Аль-Хазред, как опытный воин, был спокоен.
Он шел убивать. Это так... буднично!
Смерть пришла за смертью. Магия, многократно усиленная волей Безымянного бога,
помогла арабу узнать, где оказалась недостающая страница
"Некрономикона", необходимая и желанная для грядущего воскресения Господина
безумного Аль-Хазреда.
Много крови должно пролиться в будущих схватках. Это было ценой за могучие и
страшные слова, написанные в утраченных строках "Некрономикона" на пергамене,
выделанном из человеческой кожи. Написанные человеческой кровью.
Кровопролитие требует новой крови.
Так вот несовершенно устроен наш мир.
Случайно ли?
Княгиня Ярославна в окружении бояр и воевод стояла на забрале одной из стен
путивльского детинца и молча глядела через проем бойницы на бесчисленные дымы,
поднимавшиеся с противоположного берега реки Сейм.
- Деревни горят, - тихо сказал кто-то за спиной княгини, и в голосе этом Ярославна
почувствовала укоризну.
- Ничего, - сказала Ярославна. - Главное - город отстоять. Спасем Путивль, тогда и
отстроим все заново. Не справимся же - восстанавливать княжество некому будет.
- Через реку половцам не перебраться, - сказал один из киевлян, прибывших вместе с
Олегом Святославичем. - Господь беды не позволит, отсидимся.
- Гзак не деревеньки зорить пришел, - это подал голос кто-то из местных. - Ему город
нужен.
- Ему - город, - подхватила княгиня, - мне же - он сам. Ха-ан!
Не сказала, а словно выдохнула. И лицо окаменело на мгновение, обратившись в маску
смерти. С таким лицом, видимо, отец княгини, Ярослав Черниговский, сидя на золотом
престоле, подпертом железными дружинами, приказывал казнить бояр, осмелившихся
сопротивляться княжьей воле.
- Напрямую через реку Гзак действительно вряд ли сунется, - продолжила княгиня. -
Поэтому должно оставить на башнях дозоры, а всех прочих - убрать. Мало людей, каждый вой
на счету... Мыслю, что по посаду удар ждать следует, так ли, воеводы да бояре?
- Обычно половцы на город не идут, ждут боя в поле...
- То обычно, ты верно заметил, боярин Знат! Твои же слова повторю: Гзаку город нужен.
Приступу быть, где вот только?
- Считаю, с севера! Дозволь сказать, княгиня!
- Говори, воевода Тудор!
- Реку Гзак все равно обойдет, по правую ли руку от города, по левую - гадать не
берусь. Теперь сама погляди, княгиня. Вот мы стоим лицом к реке. Справа - большой
глубокий овраг, конница не пройдет. Так? Так. Дальше. Слева - ручей, небольшой вроде бы,
но стены намыл себе крутые да сыпучие, опять коня не проведешь! Потому и говорю -
обойдет Гзак город, с севера ударит!
- Согласны, воеводы да бояре? Тогда порешим так. Дружину конную у северных ворот
держать будем, и вам там быть, как прикажу. Ясно?!
Тысяцкий Рагуйла хотел что-то сказать княгине на ухо, но она ладонью остановила
старика:
- Знаю, что на языке у тебя, Рагуйла! Но прошу, повремени говорить. Верь - знаю, что
творю!
Рагуйла поклонился, не первый раз за последние годы повторив про себя, что непростую
жену взял за себя князь Игорь Святославич.
Гзак провел свое войско через брод восточнее Путивля. Путь показал один из немногих
бродников, увязавшихся вслед диким половцам. Бродник был родом из этих мест, однажды он
оказался уличенный в убийстве односельчанина и бежал в Степь, не желая накликать кровную
месть на своих близких. Годы, проведенные рядом со Свеневидом, вымели из памяти этого
человека любовь к родине и к родным, но оставили злобу и желание отомстить отвернувшимся
от него людям, изгнавшим его от родного очага. Винить в своих несчастьях других - как это
естественно для многих из нас!
- Обогнем город и ударим по посаду с северной стороны, - возбужденно говорил Гзак
собравшимся вокруг него воинам. - Башня над воротами там наверняка деревянная, утыкаем
стрелами с горящей паклей да и высадим створки, если на то будет соизволение духов!
- Уррагх! - кричали в ответ дикие половцы, ничего не понимавшие в осаде и взятии
городов, но хорошо чувствовавшие, как близка вожделенная добыча.
- Уррагх! - вторил всем Абдул Аль-Хазред, протискиваясь ближе к хану.
Гзак, словно желая облегчить арабу задачу, коленями сжал бока коня, посылая его вперед.
- Дай слово сказать, великий хан!
- Говори, араб, да помни, как дорого мое время!
И Гзак щелкнул в воздухе зажатой в потной ладони плетью.
- С севера, - зачастил Аль-Хазред, - стены посада действительно слабее. Значит, там
нас и будет ждать путивльская дружина...
- Сечи нет, а ты уже струсил? - громогласно поинтересовался Гзак под хохот воинов.
Араб окаменел лицом, но продолжал говорить, словно не расслышал слов Гзака:
- Прикажи у северных ворот только шуметь. Пусть русы решат, что они могут читать
наши мысли. Основной же удар нанесем прямо здесь, через ручей!
- Что ты говоришь? По тем склонам не лошадям, горным козам прыгать! Из ума вышел,
араб?!
- Погоди сердиться, великий хан! Оглядись лучше. Видишь, где мы стоим?.. Видишь,
как невысока трава на этом лугу, а ведь косари сюда не заходили, рано еще косарям... Взгляни,
как перебирает ногами твой прекрасный конь, сторонясь зловония и нечистоты коровьих
лепешек. Скажи мне, хан, как здесь оказалось коровье стадо? Не с пристани ли его пригнали?
От ворот северных, через рощи и овраги?
- Тропа, - догадался Гзак. - Здесь должна быть пастушья тропа!
- Истинно говоришь, великий хан!
- Где пройдет корова, животное неповоротливое и тяжелое, там боевая конница тем
более найдет себе дорогу.
Вскоре вернулась разведка, разыскавшая ясные следы пастушьей тропы, и Гзак приказал
своему войску разделиться на две неравные части. Меньшая направилась к северным воротам
Путивля дразнить укрывшуюся за ними княжескую дружину. Большая выжидала. Гзак смотрел
на север, ожидая, когда к небу потянутся первые нити дыма от подожженных городских ворот.
Осажденные постараются отразить удар, втянутся в бой и не смогут быстро перебросить силы
против основной части войск Гзака. Либо, если место путивльской дружины определено ханом
неправильно, северные ворота посада будут взяты половцами, и тогда уж точно путивльская
дружина бросится защищать горожан.
Как ни смотри, удар самого Гзака станет нежданным и - духи, помогите! -
безответным. А русская дружина, зажатая на узких улочках посада меж двух огней, будет
вырезана. Жалкие ее остатки, стремясь спасти свои жизни, бросятся к детинцу, на плечах
отступающего в панике войска туда же ворвется и Гзак.
Не начав еще боя, самозваный хан диких половцев уже праздновал в душе победу.
Абдул Аль-Хазред скромно держался в хвосте половецкого войска, не желая попадаться
Гзаку на глаза.
Многие из высокорожденных и еще больше - из сделавших карьеру не любят, когда им
подсказывают решения. Гзак хочет взять город - пусть. Хочет считать себя отцом нехитрой
уловки, придуманной арабом, - пожалуйста!
Аль-Хазред хочет иного.
Недостающая страница "Некрономикона" значила для последовательного в своем
безумии араба больше, чем весь Путивль купно с войском выскочки Гзака.
Когда у северных ворот посада появились первые половцы, жителей города это особо не
взволновало. Незадолго до этого по улицам к воротной башне проехали дружинники в полном
вооружении, а это вселило в горожан уверенность, что все обойдется.
Кузнец Кий вышел за ворота, проводил взглядом удаляющихся дружинников и вернулся
во двор, к дочери.
- С Божьей помощью - отобьемся.
Он привык уже говорить так, зная, как болезненно Любава относится ко всему
относящемуся к вопросам веры. Эта же фраза, с одной стороны, не резала слух христианина, с
другой же - кто знает, про одного бога сказано или про многих.
- Будем молиться...
- Что ж... Пока они на стены не полезли - будем! В бою же добрый меч не хуже любой
молитвы.
Любава только вздохнула, не желая спорить с отцом.
Княжич Владимир решил последовать совету сестры и вернуться к книгам.
Теперь он разбирал строки, старательно обойденные на прошлых занятиях. Строки,
сочащиеся ядом зла и темной магии. Волшебства, несущего несчастья и гибель.
Владимир Ярославич понимал, как опасно выпускать на волю силы зла, таящиеся в
колдовских книгах. Но он успокаивал себя тем, что порожденное заклинаниями зло направлено
будет против не менее злых и жестоких людей. Пламя лесного пожара может остановить только
встречный огонь, зло, столкнувшееся с не меньшим злом, должно самоуничтожиться. Должно.
Хотя есть должники, не желающие платить по обязательствам.
Княжич часами вглядывался в рукописные строки, отгоняя нехорошую мысль о том, что
занятия колдовством для него не больше чем средство успокоить разыгравшееся самолюбие.
Доказать всем, и сестре первой, что он не так беспомощен, как говорят.
Успокоить гордыню, которая для христиан, если кто забыл, грех смертный.
В полете обмотанная вокруг древков пакля разгоралась сильнее, и стрелы впивались в
частокол городского посада и сруб приворотной башни, полыхая от крепления наконечника до
оперения. Но вымазанные глиной бревна не желали загораться, и первое нападение половцев
удалось отбить без особых волнений. Не желая подставляться под ответные выстрелы, степняки
кружили на почтительном расстоянии от города. Защитники Путивля только посмеивались,
глядя на чрезмерно осторожного противника.
Княгиня Ярославна внимательно наблюдала со смотровой площадки одной из башен
городского детинца за развитием боя.
- Дозволь ударить, княгиня, - горячились бояре, столпившиеся рядом с ней под низким
башенным навесом. - Их, поганых, мало, сомнем одним ударом.
- В том-то и дело, что мало, - цедила Ярославна сквозь вытянутые ниткой губы. - С
таким войском Гзак не осмелился бы на вторжение.
- Справимся, - гудели бояре. - А если что - так вон еще полдружины внутри детинца
упрятано!
- Я говорю - ждать, господа бояре!
Брови княгини немного поднялись наверх, и над переносицей наметилась небольшая
вертикальная складочка. Так в далеком Новгороде один мазок белил, нанесенный кистью
иконописца, делал умиротворенный лик Христа яростным и непрощающим Спасом Грозные
Очи.
Бояре отшатнулись на шаг, склонившись перед волей своей госпожи.
- Вижу дымы! - воскликнул один из половцев.
- И я вижу, - откликнулся Гзак. - Скоро придет и наше время!
Половцы взвыли от радости.
- Что невесел, сын? - Голос Гзака был далек от отеческой заботы. - Соскучился по
своему богу? Будь спокоен, все доски, на которых он нарисован, станут твоими после взятия
города. Все равно это добро никому, кроме тебя, в моем войске не нужно.
- Мы настроили против себя всех - Кончака, русов... У тебя больше нет друзей, отец!
- Друзья... Вот мой единственный друг! - Гзак рванул из ножен саблю. - С этим
другом у меня будет все - богатства, женщины, почтение... В Степи больше друзей нет!
Увидев, что хан обнажил оружие, половцы решили, что им дан сигнал к атаке, и
устремились к частоколу городского посада. Гзак, не ожидавший этого, хотел было остановить
своих людей, но передумал. Не все ли равно, когда начинать!
- Вот что, сын! - решил он договорить. - Твои отношения с богом меня не касаются.
Сейчас же ты перестанешь вести себя, как рабыня на невольничьем рынке, и пойдешь в первые
ряды нападающих. Я - воин, будь же достоин отца!
Роман Гзич молча склонился перед отцом и повернул коня прочь, стараясь нагнать
несущийся к Путивлю конный вал. Гзак же подозвал четверых бродников, державшихся после
гибели Свеневида вблизи хана, и приказал:
- Приглядите за ним! Мало ли что...
Бродники кивнули.
С восточной стороны посад, как и везде, ограждал частокол из заостренных сверху бревен
высотой до макушки всадника и толщиной в пол-обхвата. Лет сорок назад, когда последний раз
обновляли ограду, бревна стояли прямо, и заточенные на конус зубцы надежно преграждали
дорогу возможным злоумышленникам, собиравшимся проникнуть в посад. Теперь же зарытые
в землю комли подгнили, бревна покосились и расшатались, как зубы у старика.
Не лучше выглядела и приворотная башня, ветхая и ненадежная. Разболтанные дверные
петли нещадно скрипели каждый раз, когда открывались ворота, словно жалуясь на старость и
непосильный труд.
Трех стражников, плотной группой собравшихся на площадке башни, половцы, первыми
перебравшиеся через коровий брод, сбили стрелами. Еще один залп отогнал выбежавших из
караульной воев, заставив их искать убежища за углами выстроенных у частокола домов. Один
из дружинников побежал по улицам посада, криком оповещая жителей о приходе врага.
Из дворов выскакивали вооруженные чем попало мужчины, для которых ожидание боя
оказалось худшим испытанием, чем перспектива погибнуть от руки более опытного и лучше
защищенного противника.
Половцы же не теряли времени даром. Пока несколько всадников осыпали стрелами
хорошо различимые с высоты седла улицы посада, не давая приблизиться защитникам города,
другие прочными волосяными арканами зацепили бревна частокола, потянув их на себя. Гнилое
дерево подалось, и целая секция частокола рухнула, подняв при падении тучу пыли.
И тотчас в образовавшийся провал рванулась половецкая конница. Запели песнь смерти
выхваченные из ножен сабли, чьи клинки обагрились первый за сегодня раз. Посадские,
зачастую не защищенные доспехами, отмечали дорогу половецкой конницы своей кровью,
щедро пролитой на деревянный настил узких городских улиц.
- Уррагх! - сорванным от постоянного крика голосом сипел Роман Гзич, ворвавшийся в
Путивль одним из первых.
Не христианином, ценящим чужую жизнь, пришел он в город, но воином. Прощающий
врагов Христос остался там, за проломленным частоколом, за солтаном Романом мчался тот,
кто принес людям не мир, но меч.
- Уррагх!
Кузнец Кий тоже услышал предупреждение о прорыве половцев. Быстро, но тщательно,
зная, что от этого, возможно, зависит его жизнь, он накинул войлочную безрукавку, поверх нее
- кольчугу. Метнувшись в кузницу, он вынес один из своих молотов с приемистой рукоятью
длиной в сажень. Таким молотом и железо ковать сподручно, особенно когда неудобно
тянуться над раскаленной заготовкой, и сминать это железо вместе с гораздо более хрупким
человеческим телом под ним. Любава расширенными глазами смотрела на приготовления отца.
- Не бойся, - обронил кузнец. - Боги подсобят - отобьемся.
Любава словно не заметила, что отец опять заговорил, как язычник. "Боги", не Бог!
- Ты же, - продолжал Кий, - схоронись в доме и не высовывайся, пока не вернусь. А
чтобы нестрашно было - вот, держи!
Кузнец, отставив в сторону молот, снял со стола оставленный там несколько дней назад
самострел. Крутанув ворот, Кий натянул стальную тетиву, заложил в желоб толстую кованую
стрелу.
- Не забыла, где пусковая скоба?
- Помню. Ты... не можешь остаться?
- Я скоро вернусь. Жди. И ничего не бойся. Сюда они не доберутся, остановим!
Кузнец ошибся.
- Взгляни, княгиня! - воскликнул один из бояр. - Половцы ворвались в посад!
- Вижу, - сказала Ярославна.
Она переоделась. Бояре и воеводы подумали, - про себя, ясное дело! - что боевые
доспехи не изуродовали красоту молодого женского тела. Княгиня несла на плечах тяжесть
пластинчатого доспеха, словно не из стали и кожи он был сделан, а из тонкого шелка,
привезенного желтолицыми купцами Срединной Империи. Позолоченный шлем княгиня
держала под мышкой, не постеснявшись выставить на обозрение волосы, убранные в две косы,
заколотые на затылке.
Не княжья жена сейчас стояла перед боярами, но князь. Воин!
- Прикажи, княгиня, ударить навстречу ворогу!
- Зачем?
Ярославна обвела взглядом свое окружение и повторила:
- Зачем? Все идет как нельзя лучше.
Половецкая стрела по самое оперение вошла в солому на крыше.
Выскочивший за ворота Кий увидел, как прямо на него мчатся несколько всадников в
запыленных приплюснутых шлемах. Посвистом погоняя коней, половцы стремились к детинцу,
щедро рассыпая по пути стрелы с пылающей паклей, повязанной у крепления наконечника к
древку. Мигом опустевшая улица испуганным эхом множила перестук некованых копыт
степных лошадей по деревянному настилу, потрескивание смоляного факела в руке одного из
половцев, пламенем которого занимались вражеские стрелы, надсадное дыхание коней и
всадников.
Они увидели друг друга в тот же миг - кузнец Кий и половец в богатом раззолоченном
доспехе. И одновременно нанесли удар. И половецкая стрела пробила грудь кузнеца точно там,
где сердце, именно тогда, когда пущенный недрогнувшей рукой огромный молот, смяв
кольчужный ворот, сорвал с плеч голову так и не успевшего понять, что происходит, солтана
Романа Гзича.
Резко осадив коней, половцы остановились у двух трупов, разбросавшихся в
окровавленной пыли один подле другого. Конь Романа Гзича, нервно поводя ушами, отошел в
сторону, волоча за собой поводья.
- Нехорошо получилось, - сказал один из половцев, откидывая с лица пропитанный
потом и посеревший от пыли бурнус.
Из-под бурнуса миру явилось широкоскулая бородатая физиономия, немного рябая, но в
целом довольно симпатичная.
- Хан будет в гневе, - добавил второй из нападавших.
Восточные черты его лица не оставляли сомнений в том, что на этот раз перед нами точно
степняк.
- Э-э-э, брат, - заметил первый, - здесь еще посмотреть надо, страдает ли ваш Гзак
отеческими чувствами...
- Убит сын хана, - весомо сказал доселе молчавший половец. Седины у него было не
меньше, чем шрамов, это был испытанный опытный воин. - Пролитая кровь не может остаться
не отомщенной. И вопрос только в том, на кого будет направлено мщение!
- Чур, не на меня, - сказал русский и суеверно перекрестился, сделав, на всякий случай,
еще и знак, отводящий злых духов.
- Может, на него? - предложил второй половец, указав на остывающее тело кузнеца.
- Один? За сына хана?! - удивился опытный воин. - Гнев Гзака нам в этом случае
обеспечен...
- Так надо сжечь все дома окрест! - загораясь идеей не хуже сухой соломы на крыше,
воскликнул русский бродник. - Гайда!
И, не дожидаясь реакции половецких воинов, повернул коня в приоткрытые ворота,
откуда незадолго до этого вышел в поисках своей смерти кузнец Кий.
Любава не слышала, как погиб ее отец. Только конский храп, затем - затишье, гортанные
переговоры на тюркском, и...
Взлохмаченный страшный всадник ворвался во двор, и створки ворот жалобно заскрипели
ему вслед. На обнаженной сабле бродника зловеще отблескивали солнечные лучи, слепящими
сполохами разлетаясь красновато-кровавыми зайчиками. В левой руке бродник сжимал
чадивший факел, тут же полетевший на крышу кузни.
Любава сама не поняла, как у нее в руках оказался стреломет. Спусковая скоба прижалась
к ложу смертоносной машины словно сама по себе, тетива басовито щелкнула, и бродник стал
навзничь заваливаться на круп своего коня. На лбу бродника, куда вонзилась стрела, крови не
было, зато с наконечника, на палец высунувшегося из затылка, хлестал фонтан, заливая в
испуге ржущего коня.
Любава в ужасе глядела на убитого ею человека, не замечая ничего вокруг.
К действительности ее вернул удар кнута, ожегший руки и выбивший стреломет на
землю.
- Плохо себя ведешь, девушка, - с укоризной, растягивая слова на восточный манер,
сказал половецкий воин с седыми прядями в волосах. - Ай как плохо! Духи создали женщин
не для смерти, для удовольствия... Что же ты, а?..
Прорвавшиеся на улицы посада половецкие воины вызвали переполох на стенах
путивльского детинца. В тени навесов-забрал дружинники засуетились, подтаскивая поближе к
бойницам связки стрел, разводя огонь под чанами с водой. Кипяток при осаде - оружие не
менее страшное, чем стальной меч. Ошпаренная ладонь не удержит человека, взбирающегося
по лестнице на верх стены.
Стараясь не мешать, княжич Владимир Ярославич стоял у бойницы, с ужасом глядя на
поднимающийся над посадом черный дым пожаров. Горело там, где жила Любава, и княжич
молился, чтобы все обошлось.
- Поредеет народец путивльский, - с горечью сказал кто-то за спиной княжича. -
Дом-то что, дом отстроить можно, а вот человека... Как пропустили ворогов, не сдержали
только?!
Владимир невольно бросил взгляд наверх, где в окружении бояр и воевод стояла у края
башенного ограждения его сестра, княгиня новгород-северская Ефросинья Ярославна. Стояла,
подобно серебряной статуе, недвижно и бесстрастно, глядя на пожар, как тысячелетие назад
презренный Нерон на пожираемый огнем Рим. Оттуда, с высоты, не слышны были крики
умирающих от стали и пламени людей; только лето сменилось будто осенью, и в зеленой
листве больше стало желтого и красного.
Пожар - что осень. Умирание бытия.
В глазах княгини не было ни слезинки.
- Воевода Тудор!
Ярославна не оборачивалась, зная и без того, что воевода постарается подойти поближе и
ничего не упустить из сказанного княгиней.
- Ты по-прежнему хочешь ударить на половцев от северных ворот? - И, не дожидаясь
ответа, княгиня продолжила: - Пришло время, воевода! Бери свою дружину и дай волю мечам!
- А как же посад? - прошептал кто-то из бояр.
Шепнул он тихо, но княгиня услышала.
- Тысяцкий Рагуйла!
Как будто не слабая женщина, но сам Ярослав Осмомысл, поседевший в сражениях,
отдавал приказы! И не громко, может, но не ослушаешься...
- Со мной пойдешь, тысяцкий! Посад выручать. А как побегут половцы, так воеводе
Тудору им дорогу к отступлению хорошо бы закрыть. Успеешь, воевода?
- Надо успеть, княгиня!
- Верно говоришь, надо! Хочу здесь, под Путивлем, схоронить воинство Гзака с самим
самозваным ханом в первую очередь.
Князь Ярослав Черниговский, ты, подпирающий горы венгерские своими железными
полками, стреляющий с отцова княжьего золотого стола в солтанов степных, - гордишься ли
ты своей дочерью? Взгляни в глаза ее, глядящие на окружающих с достоинством сознающей
свою всесокрушимость ледяной глыбы. Не страшно, что тебя, лично рубившего головы
непокорным боярам, превзошла женщина, хотя и твоих кровей? Или лестно?!
- К бою, господа воины!
И княгиня первая повернулась и пошла по лестнице вниз, где истомились в ожидании
дружинники.
Встрепенулись, как на ветру перед бурей, стальные кроны копийного леса. Воинам,
испытанным в сражениях, все стало ясно уже по выражению лиц княгини и спешивших за ней
бояр. И, как первый гром, прозвучали слова Ярославны:
- К бою, господа воины!
Воину с седыми прядями в волосах понадобилось только несильно толкнуть Любаву,
чтобы та упала на утоптанную траву родного двора.
- Нехорошо, - неожиданно севшим голосом продолжал твердить воин. Затем,
повернувшись к подоспевшим товарищам, сказал: - А ну, пособите!
Отбросив кнут, половец опустился на одно колено рядом с девушкой, провел рукой в
кольчужной перчатке вверх по ее бедру. Уткнулся пальцами в прикрепленное к поясу
полированное металлическое зеркальце. Вздохнул едва слышно.
- Как у наших девушек, зеркало это. И сама ты хороша, как половчанка!..
Любава почувствовала, как рвется под сильной рукой подол сарафана, забилась, но
бесполезно. Два воина, бродник и еще один половец, распяли ее на траве, и не гвоздей хватило
Любаве для смертной муки - ладоней да коленей незваных врагов.
Боль была до странного терпимой. Куда горше и больней было насилие над душой.
Пустые глаза насиловавших ее воинов Гзака. Гнетущее равнодушие.
Неужели даже такое может стать привычкой?!
Господи! Помоги рабе Своей!
Господи! Господи!
Где же Ты, Господи?
ЕСТЬ ЛИ ТЫ, ГОСПОДИ?!
- С нами Бог!
Воевода Тудор вел застоявшихся без дела дружинников к северным воротам Путивля, и
посадские со вздохами облегчения провожали идущую на рыси конницу. Господь помог,
считай, отбились!
Скрипнули на петлях створки ворот северной башни. Несколько половецких стрел, не
веря собственной удаче, влетели по открывшейся дороге в посад, с визгом выискивая на излете
хоть какую-нибудь жертву.
У стрелы одна жизнь, и прожить ее надо так, чтобы кому-то стало мучительно больно...
Навстречу бесцельно истраченным стрелам, ощетинившис
...Поділитися у соцмережах
