Жанр: Фантастика
Князь Игорь 2. Дорога на тмутаракань
...нелегкий путь прочь от места сражения. В то время, когда путивльский дружинник замахнулся
мечом на несшегося ему наперерез бродника, стрела с тонким острым наконечником
скользнула по поднятой руке мимо короткого кольчужного рукава, найдя не защищенный
сталью путь к сердцу Светибора.
Остановить замах меча уже ничто было не в силах, и бродник вывалился из седла, щедро
поливая траву собственной кровью. Но и Светибор, неловко пошатнувшись, не удержался на
коне, упав рядом с мертвым врагом. Древко стрелы тихо хрустнуло, и этот звук стал последним
в жизни путивльца.
Мертвые глаза дружинника неподвижно уставились в низкое грозовое небо. Оцепеневшие
в смерти веки не желали сомкнуться, дать зрачкам последнее успокоение. Душа Светибора,
сразу не решавшаяся покинуть остывающее тело, заметила, как странно и причудливо
изменился мир после гибели хозяина.
Прекрасный обнаженный юноша на бледном, как ноябрьская пороша, коне носился среди
сражающихся воинов, оставаясь невидимым и неприкосновенным для них. Кипенно-белый
конь часто натыкался на увлеченного схваткой человека и, казалось, обтекал его, как вода
камень. Душа Светибора оказалась наблюдательной, заметив, что соприкоснувшиеся с конем
воины вскоре неминуемо погибали. Заметила душа и то, что капли крови, орошавшие шкуру
коня, тотчас начинали бледнеть, словно втягиваясь внутрь.
Там, где в небе еще недавно сияло солнце, на слепящем золотом троне восседал
невысокий мужчина в расшитом серебром халате, коричневых сафьяновых сапогах с загнутыми
кверху носками и с алмазной диадемой в кудрявых черных волосах, немного тронутых сединой.
Руки мужчины покоились на резных подлокотниках, причем ладони свободно свисали вниз.
С внутренней стороны ладоней к земле тянулись широкие снопы пронзительно-ярких
лучей. Душа хотела, но не могла отвести от них взгляд; глаза на мертвом теле уже не
подчинялись ее воле.
Оказывается, в мире после смерти черный свет был ярче белого.
В свете слепящей черноты нетрудно было различить длинную вереницу человеческих
душ, неспешно удаляющуюся прочь от поля битвы. Первым, проводником, шел незнакомый
Светибору старик. Душа дружинника позволила себе удивиться, путивлец считал, что знал всех
среди свадебного каравана.
Старик вел души прямо к месту, где лежало тело Светибора. Подойдя ближе, проводник
откинул назад длинные волосы, извивавшиеся подобно выводку змей на сильном грозовом
ветру, и сказал:
- Идем, воин. Твой путь на земле подошел к концу!
- Кто ты, отец? - полюбопытствовал Светибор.
Простим ему любопытство, читатель! Путивльскому дружиннику только месяц как
исполнилось шестнадцать лет.
- Бог, - ответил старик просто. - Хозяин подземного мира.
- Здрав будь, Велес! - торжественно произнесла - или подумала? или что иное? -
душа Светибора.
- Благодарю...
Душа могла поклясться, что бог Велес отчего-то развеселился.
Битва длилась не часы - жизни, и нет счета точнее и основательнее.
Били в спину, набрасывались вчетвером на одного, затаптывали конскими копытами
раненых, притворно просили пощады, тут же пронзая припрятанным ножом горло по-глупому
благородного противника.
Преступали заповеди всех богов, учивших в старые времена своих грешных подопечных
хоть какой-то морали.
Сражались.
Нормально, в общем-то... Как обычно.
Нет грозы для богов и мертвых. Нет облаков для жрецов-хранильников, ведающих
многое.
Миронег глядел на небо и видел то, что не замечали его спутники, поглощенные скачкой.
Видел разгневанного Перуна, мечущего молнии в пожинающий жертвенный урожай
юного безумца Ярилу. Весенний бог впитывал энергию молний не хуже, чем капли крови, все
больше белея и светясь изнутри, словно небесный разряд.
Видел иноземца Хорса, занявшего освобожденный занемогшим Дажьбогом солнечный
трон и освещавшего землю жутким мертвым светом.
Видел, как Дева-Обида, сильно взмахнув лебедиными крыльями, потеряла их, и поплыли
в небе не крыла уже, а прозрачные девушки верхом на крылатых драконах. Миронег видел
таких зверей на фарфоровых вазах из Поднебесной империи, любимой забаве Кончака.
Видел Миронег, как многие души, шедшие следом за Велесом в мир мертвых, взмыли в
воздух, навстречу девам, и растворились, соприкоснувшись с ними. Девы смеялись, как от
щекотки, задорно и искренне, и каждая новая душа, уловленная ими, делала дев менее
прозрачными. Настоящими. Из плоти.
Есть ли разница, чья плоть - своя или чужая?
Насытившись, девы повернули драконов на север, где притаились в тревожном ожидании
русские земли. То был для них путь проторенный, ибо гостьи явились привычные:
Карна-Скорбь и Желя-Плач.
Знаем мы их на Руси лучше, чем многих родственников, хотя в гости звать не хотим.
Скорбь и плач сами идут, щедро раздавая свои дары, никому не нужные.
Мы же своими действиями только приумножаем скорбь, приманивая ее к себе, как
случайно обласканную бродячую собаку. Почто? Ты, Господи, ведаешь, - вот и расскажи. Нам
же путь держать за князем Игорем.
"Дойду, - думал Игорь Святославич, прорубая себе дорогу к холму. - Я дойду к тебе,
брат..."
Княжеская хоругвь была упрямо наклонена в сторону склона, где стояли нерушимой
стеной курские кмети, где горделиво и невозмутимо, словно то не бой был, а ристалище,
возвышался на белом коне Буй-Тур Всеволод и извивался за его спиной пардус на стяге, будто
желая спрыгнуть вниз и принять участие в схватке, поддержать своего князя. Вокруг князя
Игоря падали убитые и раненые враги, падали северские дружинники, отдавшие жизнь за
своего господина. Нет дороги дороже, чем путь воина в бою, оплачена она не золотом и
драгоценными камнями - жизнями!
Я дойду к тебе, брат!
Отшатнулись в сторону рыльские дружинники, по приказу князя своего переметнувшиеся
на сторону Гзака. Князь убит, весь позор измены теперь придется принимать тем, кто выживет.
Стоит ли рваться в бой не по приказу, по охоте, повышая цену расплаты?
Бродники, осиротевшие после гибели Свеневида, разделились на две группы. Те, для кого
бой стал смыслом жизни, остались в схватке, разменивая чужие жизни на свои. Но большая
часть давно ушла прочь. Кончак не простит. Им же еще жить в Степи, а враги Кончака долго не
жили...
Я дойду к тебе, брат!
Принять удар на щит. Ответный удар - острием меча по глазницам, и, когда руки врага
поднимутся отереть кровь, туда же еще раз, лезвием, чтобы ладони отлетели прочь, а верх
головы с надетым на нее шлемом открылся крышкой кубка, показав желтоватую массу мозга.
Снова - щит, вздрогнувший даже от сильного удара стрелы по стальному умбону.
Оглядеться, увидеть, где лучник. Вот он, на расстоянии броска копья, тянется за новой стрелой.
Где копье достанет, там и засапожный нож сгодится - полетел с гудением, вонзился в горло
лучника, но не остался в ране. Упал в траву, скрылся в ней, как и не было его, как не убил он
сейчас человека.
Я дойду к тебе, брат!
Буй-Тур Всеволод давно заметил, что Игорь Святославич двинул в бой свою дружину, но
считал, что он поведет ее на прорыв, расчищая дорогу обозу Гурандухт. Оказалось же, что
князь Игорь доверял сыну больше, чем думал Буй-Тур. Владимир Путивльский сам должен был
спасать свою жену, северская же дружина, вломившись в расположение врага, как рогатина в
медвежье подбрюшье, шла навстречу курянам. На помощь.
- Здравствуй, брат! - прошептал Буй-Тур Всеволод про себя. - Мы, как всегда, заодно,
не правда ли? Мы - Святославичи!
Сказал же другое:
- Поглядите, куряне! Северцы идут к нам, убогим! Помогать решили, увидев, как плохо
саблями по шлемам вражеским постукиваем. Слюнки младенческие вытирать...
- Молочко с бород, - добавил кто-то из кметей.
- Портки загаженные менять...
- И что, - продолжил Буй-Тур громовым голосом, - будут мои кмети вторыми в бою?!
- Первыми будем! - заверили кмети.
- Тогда - за пардусом, да и поможет нам Святая Неделя!
Хоругвь с пардусом склонилась, показав направление атаки. С холма, вниз, навстречу
северцам. Здравствуй, брат!
Беловод Просович остановил коня.
- Не могу. - Он нервно сжал ладонью поводья, затем вовсе отбросил их на луку
седла. - Не могу вернуться. Как скажу, что ковуи стали предателями? Как объясню, почему
выжил?
- Черных вестников не любят, - подтвердил болгарин Богумил.
- Не в любви дело, - сказал ковуй, - в вестях. Они действительно черные!
- Но вернуться придется, - сказал Миронег. - Чтобы знали, что есть ковуй, который
остался верен клятвам.
- Надо... Ненавижу это слово!
- Надо. А можно совет, ковуй?
- Говори, лекарь. Обещаю если не исполнить - выслушать.
- Слушай тогда. Как вернешься в Чернигов, не стремись свидеться с князем Ярославом
наедине. Расскажи все при свидетелях. Лучше - вообще на Торгу либо у ворот в храм, где
народа побольше.
- Зачем?
- Серьезно не понимаешь?
- Господи... - выдохнул Беловод, страдальчески сморщившись. - Господи, за что же
Ты сотворил нас такими?..
- Смеем ли мы задавать Богу такие вопросы? - спросил Богумил. - И правильно ли
понимаем деяния Божьи?
- И понимают ли сами боги, что творят? - продолжил Миронег.
- Креста на тебе нет! - вспыхнул Беловод. - По-язычески твердишь!
- Креста - нет, - согласился Миронег. - Только оберег.
Три всадника мчались к югу, прочь от места битвы. Беловод, неприязненно
поглядывавший на Миронега после этого разговора, заявил, что у безымянной реки, которая
виднелась у горизонта, он отделится. Путь ковуя - на север, к Чернигову, лекаря же с
болгарином он не неволит. Земля большая, хватит места для многих путей. Непересекающихся
путей, подчеркивал Беловод.
Миронег не спорил.
Река была неширокой, грязной и пахла падалью.
И это не самое плохое.
Навстречу нашим всадникам, неведомо как не замеченный ранее, выскочил вооруженный
отряд. Это были бродники, сбежавшие от Гзака; но уж дармовую и легкую добычу они
упускать не собирались.
Трое против двадцати. И кажется, Чернигов не дождется гонца, Богоматерь недосчитается
одного из паломников, а Русь, даже и не заметив того, потеряет последнего хранильника.
Твои шутки, Хозяйка, думал Миронег. Твоя воля.
И брал свои мысли обратно, благо это так легко сделать. Богиня унизилась однажды,
предлагая себя. Второго унижения она не допустит; месть богини обязана быть изощренней.
Скорее всего, это была случайность. Несчастливая, смертельно опасная, но случайность.
А человеку для того боги и дали волю, чтобы бороться со случаем.
Миронег повелительным движением удержал руку Беловода, потянувшегося к висевшему
за спиной луку.
- Не понадобится, - сказал он.
И голос Миронега был так убедителен и страшен, что ковуй поверил и подчинился.
Давно, в те годы, когда юный Миронег обучался в северных землях своему искусству, он
слышал от учителя одно заклинание. Учитель запретил вспоминать его без крайней нужды. Это
был не устный, а магический запрет, и только сейчас, в миг смертельной опасности, чары
спали, и Миронег вспомнил, что нужно сказать.
Древний язык помнили только несколько магов на всей земле. Он не был приспособлен
для человеческого горла, говорили на нем в далеком прошлом гиганты, населявшие утонувший
после неудачной для них войны с богами остров. Гиганты не были людьми, и Миронегу
пришлось долго тренировать гортань, чтобы правильно выговаривать странные звуки
заклинаний.
На древнем языке произнесено было заклинание ускорения времени. Эти же слова,
прочитанные в обратном порядке, время замедляли.
Беловод и Богумил с объяснимым для христиан отвращением и невольным ужасом
смотрели за творимым на их глазах языческим действом. Грех ведь не только в неверии, грех и
в нежелании удержать от неверия другого. Грех - не остановить убежденного язычника.
Но не грех ли - смиренно ждать бессмысленной гибели?
Да, Христос умер на кресте - но ведь со смыслом...
Миронег преобразился. Обострились черты лица, стали резкими, внушающими страх и
почтение. И это у лекаря, в обычные дни такого незаметного и добродушного.
Со скомороха спала маска, а под ней - воин. Или волхв.
Не шутите с шутами. Странные звуки заклинания, то захлебывающиеся, то
задыхающиеся, сиреневым облачком вылетали изо рта Миронега, растворялись в воздухе.
Ковуй и болгарин растерянно молчали. Пар - в середине мая, в полдень? Да, видимо, слова эти
были на редкость холодны.
И смертельны.
Сиреневое облако росло в размерах, как тесто в кадке. Оно упорно не желало растворяться
в воздухе, окрашивая все вокруг себя. Границей облака стала тонкая радужная полоса, змейкой
извивавшаяся в воздухе.
Миронег сказал еще что-то гортанное.
Плохое.
И облако исчезло, сгинуло, словно и не было его никогда. Змейка же осталась, радужная,
красивая.
Быстрая, как удар кнута.
Вытянувшись в ровную линию, радужная змея полетела к бродникам. Не головой, не
хвостом, - где они у светящейся полосы? - а боком. Режущей кромкой без лезвия меча.
Бродники погоняли коней, боясь, не ушла бы добыча, застывшая в страхе на
противоположном берегу безымянной речушки. Лошадиные копыта уже смочила речная вода,
когда воздух перед бродниками вскипел и стал твердым, как щит катафракта.
Миронег уже видел такое, давно, там, на Севере, но все равно его едва не вывернуло
наизнанку. Болгарин побледнел, сжал рукой нательный медный крест с такой силой, что с
ладони скатилась капля крови. Ковуй Беловод наклонился в сторону, чтобы струя рвоты не
забрызгала седло и одежду.
Полоса стала квадратом, змея превратилась в дверной косяк, и через эту дверь бродники
рванулись в реку.
Умирая, они не чувствовали боли. Просто, за мгновение прожив отпущенные им годы,
состарились и рассыпались в прах, тотчас подхваченный и разнесенный вездесущим ветром.
Так просто. Были молодые воины на прекрасных боевых конях, и вот уже костлявые
одры, не в силах удерживать тяжелых всадников на своих спинах, падают наземь, а сами
всадники не могут подняться, потому что они очень стары, ноги, покрытые вспухшей сетью вен
и желтыми лоскутами отмирающей кожи, не слушаются, иссохшие руки подгибаются. По
груди, видимой через лохмотья расползающейся одежды, ползут зеленоватые пятна тления,
выпавшие зубы перекатываются во рту, как камешки, попадают в горло, вызывая приступы
кашля, натужного, старческого. Вот бьется в агонии один из упавших, второй, третий... Коней
рядом с ними уже нет, кони живут меньше людей, на месте, где они упали, лежат костяки с
комьями гнилого мяса.
И все это - за мгновение; лишь затем изумленная память, прокручивая раз за разом
образы случившегося, восстановит подробности.
- "Прах есть, и в землю отойдешь", - шептал Богумил, не отрываясь глядя на
происходящее. Не отрываясь - сил не было, Господь знает отчего, сам же болгарин и не
задумывался об этом.
Беловод заметил, что после заклинаний Миронега он не слышал ни единого звука.
Бродники умирали в полной тишине. Такое бывает, если вода попадет в уши или когда
смотришь на улицу через окно, закрытое толстым куском слюды. Но слюда не бывает
абсолютно прозрачной.
А бывает, что за мгновение человек проживает жизнь и умирает?
Бывает, заверят нас влюбленные. Когда поцелуй равен жизни, а размыкание губ - это
смерть.
Бывает, согласимся мы, сами испытывали подобное. Но давайте не совмещать душу и
тело, мы не боги, это их работа. При поцелуе живет и умирает душа, а у нее много жизней. У
тела же жизнь одна, и чтобы ее так вот, за миг, растратить... Большая сила нужна, чтобы отдать
такое повеление, и еще большая, чтобы тебя послушали.
Страшный человек, оказывается, лекарь северского князя Игоря Святославича.
Миронег, не обращая внимания ни на попутчиков, что невежливо, но объяснимо, ни на
бродников, - души в нем нет, что ли? - грыз травинку и разглядывал собственные ногти.
Внимательно так, словно не было для него сейчас занятия более важного. Так и не вынув
травинку изо рта, лекарь сказал еще несколько слов на древнем языке.
Дверь закрылась, радужная змейка исчезла, и тогда только Миронег посмотрел на
содеянное им.
На берегу безымянной речушки не было ни одного живого бродника. Да и мертвым счет
шел на единицы. Когда раскрылась дверь в иное время, три всадника попытались отвернуть в
сторону. Им удалось не попасть в ловушку, но даже близость со смертью означала гибель,
однако не такую быструю. Они тоже состарились и умерли, но кости не рассыпались в
желтоватую пыль, оставшись на берегу реки надгробным памятником всем жертвам
колдовства.
Кости пролежат тут еще многие годы, и редкие половцы, кочевавшие в этих
негостеприимных местах, дадут из-за них речке ее имя.
Каяла. Скелеватая.
- Дедушка, расскажи, как князь Игорь в засаду попал!
- Что ж не рассказать. У речки Каялы то случилось, внучек...
- Только не говорите мне, что можно было иначе, - попросил Миронег спутников.
Я здесь, брат!
Игорь Святославич рубился с ожесточением, усиливавшимся от того, что на пути к
Буй-Туру так много препятствий. Вот одно, с бородой, волосы в ней уставились в разные
стороны. Ррраз! Нет препятствия, стонет под копытами... Вот еще, в надвинутом на глаза
шлеме. Буммм! Мечом по маковке шлема, тот пополам. Кожа с деревом, это от солнца
полуденного защита, не от булата. Вот, как цепь приворотная, кистень на кожаном ремне,
утыканном железными шипами. Щелк! Летит в сторону кисть руки, продолжающая сжимать
злополучный кистень, воет от боли дикий половец, зажимая оставшейся ладонью сочащуюся
кровью культю. Нечего на пути становиться, сам виноват!
Телохранители-гридни, не чинясь, отстреливали из луков самых прытких из нападавших,
не давая приблизиться к князю слишком большому числу противников. Оскорбительно лишить
воина радости боя, но преступно подвергнуть князя чрезмерной опасности.
Я здесь, брат!
Буй-Тур Всеволод Святославич устал рубиться и только убивал - скупыми точными
движениями, едва, как казалось, шевеля мечом. Откуда в таком случае на телах опрометчиво
вставших на пути князя брались страшные рубленые раны, спросите вы? А я почем знаю,
отвечу я. Может, сами они напоролись на клинок... Как этот вот бродник, например. Чего полез
на князя, аж вперед весь подался, примериваясь ударить поточнее. А для Буй-Тура дел-то
осталось, что меч подставить к груди вражеской под углом особым, чтобы острие прикоснулось
легонько к переплетениям кольчужным, раздвинуло их да и впилось укусом осиным через
рубаху нижнюю в грудь. Железо же против булата, что молодка против добра молодца.
Нипочем не отбиться, да и охоты к тому, в общем-то, нет как нет. Что той кольчуге несколько
порванных звеньев? Час-другой в кузне пролежать, и все. Мелом же натирать до блеска
слепящего, может, следующий хозяин еще старательнее будет.
Много крови было на князе, но ухмылялся он так, что понятно становилось - чужая это
кровь, не своя.
Я здесь, брат!
Владимир Путивльский обернулся, встретился взглядом с женой. Гурандухт ободряюще
улыбнулась:
- Прошли, муж мой...
Муж! Есть ли для молодого князя слово более сладкое, чем это?
- Как обоз? - Владимир не забывал, что отвечает за многое.
- До последней вежи вывели, - гордо сказал половец, все время державшийся
неподалеку от Гурандухт. Кончак хорошо воспитал своих людей, за жизнь его дочери они были
готовы заплатить собой.
- Убитых у нас много?
Страшный вопрос, но необходимый после боя.
- На глаз - терпимо...
Страшный ответ, но после боя объяснимый.
Мечи и сабли возвращались в ножны, пряча следы крови. Чистить клинки можно и
позднее, пока же - хоть немного пожить, не сжимая в руках рукоять, пропитанную кровавой
слизью.
Странно, испачкав руки в чужой крови, человек просто обмоет их, и - все. Следов нет.
Сталь же, залитая кровью, начнет ржаветь, как ни чисти, ни полируй металл. Человек
выдерживает то, что не переносит железо.
Мы прочнее стали? Или бесчувственнее?..
- Прошли... - князь Владимир ответил жене широкой улыбкой, совершенно
мальчишеской.
Затем, погасив улыбку, проговорил:
- А отец и дядя остались там, на поле...
Гурандухт промолчала. Дочь воина знала, когда слова не нужны. Она протянула к мужу
ладонь, положила ее на закрытое кольчужным переплетением запястье князя.
- Князь должен думать в первую очередь о своих людях, не правда ли? - Владимир не
спрашивал, кажется, вспоминал. И голос его звучал иначе. Как у отца. - О своих людях. Не о
себе. И не о своих близких...
- Войско на горизонте!
Кто первый заметил пыль, потянувшуюся от земли к низким грозовым тучам, неизвестно.
Но кто-то заметил, сказал, и мечи, не успевшие отдохнуть в ножнах, снова извлекали на теплый
ветер, тянувший с юга сладкие ароматы степного разнотравья.
- Обоз в середину! - приказал князь Владимир, привычно уже. И, повернувшись к жене,
добавил: - На всякий случай - прощай...
Придется вести бой, когда за князем воины, уставшие от ожесточенной сечи, частью
раненые, противник же, появившийся неведомо откуда, не участвовал в сражении, да и людей
там было побольше. Вон какой столб пыли подняли, больше их, намного больше! И проститься
было нужно не от слабости, платя дань высокой, как ни крути, вероятности того, что этот бой
- последний.
- Я с тобой, - насупилась Гурандухт.
- В обоз!
Гурандухт, дочь воина, понимала, когда нельзя спорить.
Я здесь, брат!
Им немного осталось, Святославичам, до того, чтобы встретиться посреди битвы. Полет
стрелы, быть может, несколько жизней, пара царапин и синяков под кольчугой.
Немного.
Но Гзак показал, что не просто так, от внезапного безумия, решился напасть на степную
свадьбу, перессориться одновременно с Русью и - что страшнее! - с Кончаком, а значит, со
Степью.
Неприметный овраг, скупо оберегавший единственное сокровище полудня, серую тень,
немногим прохладнее, чем солнечный зной, родил зло. Оттуда, из тени, из небытия - в степи
если что-то не видишь, то оно и не существует - вырвались сначала боевые рогатые стяги, а за
ними и их хозяева.
- Колобичи!
Курских кметей сложно было удивить, тем более во время боя, но сейчас это удалось. Это
половецкое племя жило через пролив от Тмутаракани, близ развалин древнего Пантикапея.
Слухи доносили, что колобичи занимались темными делами, практикуя дикие и кровавые
обряды в лабиринтах пещеры, жадно раскрывшей пасть входа рядом с вежами половцев этого
племени.
Странным было видеть колобичей так далеко от родных стойбищ, еще удивительнее -
то, что их перемещение никто в степи не приметил.
Так не бывает.
Но так случилось.
Свежая конница колобичей клином вошла между русскими дружинами, отбросив их друг
от друга.
Брата от брата.
Я здесь, брат!
Игорь Святославич взвыл раненым волком, завидев, как отборная конница колобичей
рванулась на кметей, методично пробивая путь к всаднику в золоченом шлеме.
- Нет! Боги, не его, меня!
И послал коня вперед.
Северские дружинники всего мгновение помедлили в растерянности, но этого оказалось
достаточно, чтобы за их князем сомкнулись вражеские ряды.
Князь Игорь в одиночку пробивался навстречу Буй-Туру, и княжеский меч упился кровью
колобичей по навершие рукояти.
Я здесь, брат!
- Остановись, князь, там идет не твой бой!
Навстречу северскому князю во главе своих ковуев выехал боярин черниговский и
изменник Ольстин Олексич.
- Остановиться? Мне?! Боярин приказывает князю?!
Игорь Святославич сорвал с головы шлем, бросил на перепаханную копытами землю.
- Я - князь Игорь Святославич! - воскликнул он, оглядев ковуев. - Кто из вас,
предателей, осмелится скрестить свой клинок с моим? Чья честь умерла настолько?!
Ковуи замялись.
- Что же вы? Давай, Ольстин, ты же знаешь, что княжеская кровь того же цвета, что и
боярская! Бейся или дай дорогу!
Будь в словах Игоря хоть немного воинственности, Ольстин Олексич не отказался бы от
поединка. Но слышалось иное... Князь не просто говорил, выблевывал слова.
Ольстин отвел коня, за ним отступили ковуи. Князь Игорь рванул поводья, повернул
голову, в последний раз бросив взгляд на черниговцев.
- Трусы, - сказал он, совершенно не желая оскорбить. Просто объясняя, а то вдруг
кто-то из ковуев не понял.
Ольстин Олексич побагровел, зная, что об этом не расскажет никому, даже господину,
которому служил верой и правдой, ради которого пошел на предательство. Даже князю
черниговскому Ярославу...
Я здесь, брат!
- Ты еще здесь? - Владимир Путивльский взглянул на жену, упрямо не желавшую
отъехать в относительную безопасность обоза. - Впрочем, это к лучшему... Гурандухт, надо
собрать всех свободных лошадей: заводных, упряжных, каких угодно. Вежи пригодятся для
битвы, а вас они вяжут почище любых пут. Будем пересаживать девушек. Удержатся они на
коне, если без седел и стремян?
- Половецкие девушки?..
- Да уж, дурость сказал, извини. Сделай это, Гурандухт, собери девушек и уведи их к
отцу. Тогда и нам будет легче воевать. Глядишь, и уцелеем... Веди своих вон к той речке,
успеешь на противоположный берег, значит, спасешь всех. С крутого обрыва вы любое войско
остановите, если тетивы в луках не пооборвутся.
- Я буду ждать тебя, муж мой. Сколько надо - буду!
- Верю.
Это было последнее, что Гурандухт услышала от мужа. Он уже простился с ней, а
времени на новые слова просто не было, дружина ждала приказов.
- Мне нужно десятка два хороших лучников, - распоряжался князь. - Пусть остальные
отдадут им все оставшиеся стрелы. Хорошо... Лучники, выдвигайтесь вперед, к тем кустам, и
ждите приказа к началу. Вы же, - оборот к дружинникам, - цепляйте вежи, тяните их в нитку
и вот так, месяцем, да чтобы рогами к противнику. И быстрее, они приближаются!
Князь Владимир и сам не смог бы сказать, откуда в нем бралось знание того, что и когда
надо делать. Разум, обостренно работавший при угрозе не только лично ему, но и
доверившимся ему людям, извлекал из своих хранилищ один приказ за другим. Дело
спорилось. Вскоре дружинники стали понимать план своего предводителя.
У лучников были две задачи. Во-первых, выбить побольше нападающих еще до прямого
столкновения, чтобы меньше половецких сабель скрестилось с русскими мечами. Во-вторых,
расстроить наступательные порядки врага, дабы он дорвался до русской обороны не строем, но
стадом. А там уже в дело вступали кон
...Поділитися у соцмережах
