Жанр: Фантастика
Князь Игорь 2. Дорога на тмутаракань
...ьно разработанная
интрига. Что ж, бывает. Непрочная нить портит самые хорошие силки, и даже слабая птичка
способна разорвать подгнившие или перетертые путы.
Другое хуже.
Аль-Хазред перестал чувствовать близкую опасность. Где-то здесь, в войске русов, был
человек, владевший силой, сопоставимой не с человеческой даже - с могуществом
Неведомого бога. Этот человек не погиб и не был ранен, в этом араб мог поручиться хоть
головой. Возможно, он отъехал от войска, найдя некий предлог для князя или просто сбежав,
предоставив русов своей судьбе.
Человек, бывший врагом Неведомого, оставался в живых и ехал к Тмутаракани, в город,
куда ему было нельзя. Человек нарушил волю многих богов, живущих и сущих. И по причинам,
непостижимым для безумного араба, этот человек не подвергся достойному наказанию за
прегрешение.
Абдул Аль-Хазред был бессилен что-либо предпринять, чтобы стать орудием возмездия.
Обретенный недавно "Некрономикон", книга страшных заклинаний и черного могущества,
оказался без единственного листка, выпавшего когда-то из неумело сделанного переплета. Но
там, на грубо выделанном из человеческой кожи и неровно обрезанном пергамене, было
главное заклинание. Заклинание мощи, превращающее "Некрономикон" из обычной книги в
существо, не живое, конечно, но и не мертвое. Есть третья форма существования, для которой в
нашем языке нет понятия. Карпатские угры, осевшие в местах, где магия стала частью быта,
говорят о носферату , неумирающей нежити. Примитивный европейский ум сведет позже
рассказы о носферату к скучноватым историям о вампирах, вызывающим не столько ужас,
сколько недоуменное и неловкое молчание.
"Некрономикон" был таким же носферату, как сам Абдул Аль-Хазред или его господин,
Неведомый бог. Как и полагается по сказке, ему требовалась мертвая вода, чтобы воспрянуть от
долгого сна. Аль-Хазред чувствовал не только врага, но и друга. Лист пергамена не затерялся,
он был вплетен в другой кодекс, только не ясно было, где он хранится.
Араб чувствовал, что только два города могли быть полезны для поисков. Путивль, куда
направлялись орды Гзака. И город со странным именем Римов, римский город где-то на Руси.
Путь на Путивль требовал меньших затрат магической энергии, поэтому Аль-Хазред
незаметно смешался с толпой диких половцев, не способных сохранять стройность построения.
Если же в Путивле его постигнет неудача - что ж, Римов всегда под рукой. А то, что
расстояние между городами составляет несколько дневных переходов... так это для людей, а не
для обезумевшего араба. Над пространством, если невежды не знают, есть свой господин,
Йог-Сотот, кто Один-Во-Всем и Все-В-Одном. Сколько может продлиться переход от
Йог-Сотота к Йог-Сототу? Сколько нам надо, чтобы добраться к самому себе? Кому - миг, а
кому и всей жизни окажется мало.
Но кто же говорит, что Абдул Аль-Хазред был живым?
Носферату.
Живший так, что даже смерть отвергла его.
Дама, не знающая жалости. Но знающая стыд. И омерзение.
Сладкий дым человеческих жертвоприношений пропитал Тмутаракань. Жители города
ходили с безумными пьяными глазами, покрасневшими от хлопьев копоти, щедро
разлетавшейся с синеватого пламени факелов.
Только так, факелами и масляными светильниками, освещались ночные сборища у
мрачного храма, выстроенного на земле древнего святилища. Портал храма беззубым ртом
раскрывался в сторону идола Неведомого бога, на алтаре перед которым каждую полночь
убивали по несколько человек.
Но Неведомого бога уже не радовали жертвы. Мысленная связь, что была у него со
всеми слугами, донесла до бога все мысли безумного араба Абдула Аль-Хазреда.
И бог испугался.
Потому что не знал, откуда ждать опасность.
Как просто - сражаться с равным себе!
Бог не боялся единоборства с другим богом. Не боялся и схватки со всеми соперниками
сразу. Кто они и что он!
Но тот, кто ехал сейчас к Тмутаракани, не был богом.
Был ли он человеком?
Если да - то с какого времени люди осмелились бросать вызов богам?
Нет, что ни говори, а Неведомый бог все больше укреплялся в мысли, что мир нуждался
не просто в правке. В уничтожении.
Так ему же, миру, и будет лучше. Зачем хаосу бороться с порядком? Пусть лучше будет
что-либо одно. И если полный порядок невозможен - будет порядок иной. Новый.
ХАОС!
6. Путивль.
Конец весны - начало лета 1185 года
Княжич Владимир, сын великого князя черниговского Ярослава Осмомысла, брат княгини
новгород-северской Ефросиньи Ярославны, влюбился в дочь кузнеца Любаву.
Знал, что так нельзя, - и любил! Может, так и проверяется чувство? Когда понимаешь,
что не положено, что есть обычаи, традиции, устоявшиеся правила морали, гнев родичей, косые
взгляды знакомых - и плевать на все, кроме своей любви?! Когда ласковый взгляд любимой
важнее, чем всеобщее непонимание и осуждение. Когда - Господи, за что же счастье такое? -
чувство не надо проверять, и так все ясно...
Кузнец Кий, отец девушки, воспитавший Любаву без матери, умершей через год после
появления дочери, только вздыхал и покачивал головой, глядя, что творится с молодыми. Тоже
знал, что так нельзя, но как пойти против искреннего чувства? Запретить? Знал кузнец, что
Любава будет послушна его воле, отвергнет чрезмерно знатного поклонника. И будет несчастна
всю оставшуюся жизнь. Может, не сказав отцу ни слова упрека, и в монастырь податься... И
Кий терпел, надеясь на разум дочери и добрую волю богов.
Любава не умела любить разумом. Могла бы такое - не полюбила бы княжича или же
принудила бы его к венчанию. И не было бы тогда ни встреч в вечерних сумерках, ни жаркого
шепота при расставании до следующего дня, расставании на вечность, не меньше. Не было бы и
того поцелуя, случайного в общем-то, когда губы влюбленных сблизились, как никогда ранее...
Когда княжича обожгло сильнее, чем в то далекое утро, когда занялся подожженный по злой
боярской воле княжий терем в далеком Галиче и молодого наследника Осмомысла едва сумели
вынести из жаркого пламени. Когда Любава слабо ахнула, попыталась отстраниться,
поскользнулась на сырой траве. Чтобы удержаться на ногах, приникла к груди княжича,
уткнувшись стыдливо лицом в золотое шитье кафтана.
Тем вечером все изменилось. Княжич сразу понял, что Любаву что-то угнетает. Она
говорила о пустяках, рассказывала о перипетиях жизни кузнечного конца города. Владимир
был готов выслушивать ее монологи часами, не важно, о чем она говорила. Главное было -
слушать любимый голос. Смотреть в ее глаза, стараясь углядеть полет мелко подрагивающих
длинных ресниц. Следить за движениями ее губ, таких нежных и одновременно
требовательных - в том поцелуе, ты не забыла еще о нем, родная?
- Сейчас, - говорила Любава, торопливо, несвойственно для себя обращаясь со
словами, - скоро уж договорю... Про Пребрану, собственно, уже и все... Дура она круглая,
конечно. Как и я... О Господи!
- Что случилось? - старался разобраться княжич. - Тебя кто-то обидел?
- Никто не может меня обидеть сильнее, чем я сама. Знаешь, я просто устала.
"От чего?" - хотел спросить княжич. И осекся.
Он понял.
Любовь - не только счастье. Это испытание. У любви много врагов, и не каждому
человеку дано защитить собственное чувство. Невыносимо тяжело таиться ото всех, зная, что
не поймут, высмеют, осудят. Когда любовь против всех, то чаще побеждают - все... И чем ты
моложе, тем проще кажется сдаться на милость победителей. Жизнь так длинна, и многое еще
впереди. Иная любовь, быть может, большая, чем нынешняя... Только в старости, когда усталая
память отвергает новые события и живешь прошлым, становится ясно, как ошибались мы
тогда, в годы столь наивной молодости. Но прожить жизнь дважды не удавалось даже
сказочным героям.
- Понимаю, - удалось выговорить Владимиру. - Со мной действительно тяжело...
- Я виновата...
- Не стоит каяться, - прервал княжич любимую. - Так будет больнее... Наверное, ты
права. Знай только, что мне будет сложно забыть тебя. А нужен буду - только дай знать...
Княжич и Любава замолчали.
- Иди, - нарушил молчание Владимир. - А то я начну просить тебя остаться.
- Свидимся, - вырвалось у Любавы.
Она тотчас пожалела о сказанном, больно уж равнодушно прозвучало слово. Но еще хуже
было бы просить прощения за неловкость. Девушка сильнее, до кровавого прикуса сжала губы
и, повернувшись, пошла быстрым шагом к своему дому.
Княжич глядел ей вслед, пока сумерки не скрыли тонкий девичий силуэт. Затем пошел в
противоположную сторону, не домой, а так просто, куда глаза глядят.
В голову все время лезли умные и очень умные доводы в пользу того, что их расставание
преждевременно, возможно, ошибочно. И все они разбивались об одно. Любава сама захотела
расстаться. Сама, вот в чем дело.
Я же не лгал, думал княжич, утверждая, что никогда не перейду через твое "нет". Ты так
решила, так для тебя лучше. Значит, надо покорно делать, что велят. Рабство?
Бесхарактерность?! Любовь, будь она проклята?
Любовь... И проклинать ее не буду даже в мыслях.
Плохо быть сильным. Плохо убеждать себя, что ты все делаешь правильно и не нужно
слов для расставания, что все и так понятно, что так будет лучше.
Будет ли?
- Нет, не будет, - сказал Владимир Ярославич вслух.
- О чем ты, господин? - сонно спросили сверху.
Княжич поднял голову, только сейчас сообразив, что стоит у фундамента одной из башен
путивльского детинца. Как он попал сюда, Богу одному было ведомо да, возможно,
стражникам, получившим нежданное развлечение на всю ночь. Расстался с Любавой он под
вечер, теперь же красная полоса на горизонте говорила о скором рассвете. "Сторож, сколько
ночи?" - припомнил княжич Святое Писание. "Еще ночь, но скоро утро" - так, кажется,
отвечал библейский сторож.
- Скоро утро, говорю, - сказал княжич Владимир стражам на башне.
- Да уж, - сказали сверху. - Спать бы шел, господин, всю ночь как неприкаянный
возле стен бродил... Мы уж беспокоиться стали, не случилось ли чего.
- Ничего не случилось, - эхом откликнулся княжич.
Ничего. Не случилось. Просто не стало любви. Какой пустяк для тех, кто не любил
по-настоящему. Какая глупость для тех, кто любит.
Ничего не случилось!
И княжич миролюбиво добавил:
- И правда, пора возвращаться.
Помахав рукой стражам, он пошел к дому, где не спала всю ночь обеспокоенная прислуга.
Отвечая на безмолвные расспросы челяди, княжич рассеянно заметил:
- Что может случиться с благородным человеком в княжеском городе?
Правда, что? Нежданное прощание с любовью? Но от этого так редко умирают, куда реже,
чем от татей в лесных чащобах...
Недобрым был тот рассвет. Начинался день, когда войско Игоря Святославича скрестило
мечи с саблями половецкими у берегов Сюурлия и безымянной речки, позднее прозванной
Каяла, что означает - Скелеватая.
Одним только княжич Владимир мог заглушить постоянную тоску, облепившую
прокисшей медовой патокой страдающую душу. Целыми днями он разбирал клад, когда-то
щедро подаренный говорливым домовым Храпуней и его кокетливой подругой-кикиморой.
Пергаменные страницы древних книг вели с княжичем разговор на добром десятке языков
Востока и Запада, заставляли забывать обо всем, даже о личных невзгодах.
В выделанной коже книжных страниц, казалось, продолжалась жизнь. Давно сгинувшие
мудрецы и маги, волхвы и колдуны говорили завитушками арабской вязи и штакетником
латинского письма, подмигивали округлыми глазами ромейского греческого, щерились
славянским уставом.
Книги из клада, найденного в ночь на Ивана Купалу под монастырем, были
завораживающими и странными, пугающими и жестокими, мудрыми и беспощадными.
Княжич, разбирая при свете восковых свечей написанное поблекшими за долгий срок
чернилами, признавался сам себе, что ему не дано познать всей глубины знаний, заключенных
меж деревянных крышек книжных переплетов. Признавался с явной радостью. Есть мудрость,
оставленная богами в наказание роду человеческому за беспримерную гордыню, и высшим
проявлением разума было бы отказаться от вредоносных знаний.
Царь Соломон, слышал ли ты княжича Владимира? Услышав, одобрил ли? Великий
правитель и мудрец, ты перехитрил прекрасную ликом царицу Савскую, заставив ее поднять
подол платья у края бассейна, искусно сделанного из стекла и слюды... Мудрец, стало ли тебе
лучше, когда под царственной пурпурной каймой ты увидел волосатые козлиные ноги? Доказав
беспримерную мудрость, не лишился ли ты большего - воспоминаний о несравненной
красоте? Не возжелай большего - это не нами сказано!
Поэтому княжич пробегал взглядом заклятия и рецепты, магические чертежи и описания
таинственных ритуалов, обещавшие, казалось, все на свете. Великое могущество требовало
огромной цены, а Владимир не желал расплачиваться вечными адскими муками за десятилетия
иллюзорного всевластия.
Интереснее было расшифровывать сознательно затемненные или просто попорченные
тексты. Для настоящего книжника открытие истины сродни познанию девственницы для
сластолюбца. Еще приятней было покорить ту, кто раньше подверглась грубому насилию,
никому не желая сдаваться вновь.
Несколько дней назад княжич впервые развернул длинный свиток, небрежно сшитый из
множества листов, варварски выдранных из сгинувших в небытии кодексов. Не сразу Владимир
Ярославич понял, что перед ним был греческий перевод знаменитой арабской поэмы "Рай
Мудрости", написанной, как говорит легенда, принцем Халидом ибн Язидом почти
полтысячелетия назад в Александрии. Полного текста поэмы не видел никто, но слухи
доносили, что арабский принц зарифмовал в ней секрет получения золота, вычитанный, в свою
очередь, в одной из рукописей, хранившейся в тайниках Александрийской библиотеки.
Владимир смог сложить разрозненные листы в первоначальной последовательности. Все,
кроме одного. Возможно, он был вообще из другой книги, очень уж отличался пергамен своим
неважным качеством. Сравнивать почерк бесполезно; ромейские школы приучали своих
выпускников писать одинаково и безлико.
Не подходило под алхимическое творение и содержание листка. Странные слова, где за
согласным следовал согласный, и так по много раз, не могли, казалось, быть произнесены
человеческим языком. Княжич пробовал проговорить хоть что-то из прочитанного про себя и
не смог. Решил выговорить вслух. И остерегся.
Если слово - бог, то стоит ли поминать его всуе? Как знать, какого бога призываешь.
Вдруг - недоброго?!
Княжич Владимир расправил заворачивающийся по краям лист пергамена, придавил его
сверху толстым кодексом и отошел от стола. На сегодня труды следовало завершить.
Пусть место работы займет печаль, и пусть ничто не отвлечет княжича от болезненных и
сладких одновременно мыслей об утраченной любви!
Полями пыльными пластался поход половецкий. Гзак, хан самозваный, вел войско на
земли путивльские, осиротевшие без своего князя. Правило есть - не обижать сироту, но нет
закона для изверга, преступившего через него. Нет совести у отнимающего, нет души у убийцы.
Нет жалости к земле Русской у обезумевшего из-за упущенной добычи Гзака. Нет разума у
позабывшего - отвергнувший все сам всеми отторгнут будет.
Осыпаются, оставаясь омерзительным облаком около отряда, отцветшие одуванчики. В
прах растирают копыта половецких коней ломкие стебли. Степь - кладбище непогребенных
останков растений. Кони убивали траву и цветы, неся своих всадников убивать людей. Разница
лишь в одном - животное не сознает, что убивает.
Ледяным ливнем льется лавина легковооруженных людей. Половцы шли, оставив во
временном лагере тяжелые доспехи. Не число воинов и качество оружия - внезапность решала
все. Гзак рассудил, что важнее не то, у кого сабля длиннее, а кто ею раньше взмахнет. Одним
ударом отвалив назад голову противника.
Езда едва-едва - елей сопернику! Собрался в поход - погоняй коней или жди беды.
Враг, предупрежденный соглядатаями либо сторожей, соберет силы и отобьется, а то и устроит
засаду незадачливому противнику. Гзак людей не щадил, останавливался лишь затем, чтобы
дать отдых коням.
Поле, что за мерзость ты на себе носишь? Пес бездомный - и тот выкусывает настырных
блох из шерсти.
Не пора ли вычистить Степь от нечисти?
Княгиня Ефросинья Ярославна смотрела с забрала путивльского детинца на заречную
равнину.
- Пока дымов нет, можно продолжать укреплять стены, - сказала она.
- Сколько дружинников прикажешь отправить в сторожи? - спросил тысяцкий Рагуйла,
опытный воин, оставленный Игорем Святославичем в помощь жене.
- Никого. На приграничных заставах хватит людей, чтобы подать сигнал опасности.
Разжечь дымный костер на башне - большого войска не надобно. Другое нужно. Всех воинов,
свободных от службы в детинце, немедленно отправить по деревням. Будем смердов в город
собирать, под защиту стен. Поле за рекой не удержим, а гоняться за Гзаком, стараясь
предугадать, где он нанесет удар, - только коней притомить. Собирать людей придется тебе,
воевода Тудор, и тебе, тысяцкий. Нам же, княжич, предстоит размещать беглецов.
Вчера в Путивль прибыли три дюжины киевских дружинников под командой воеводы
Тудора. С ними явился один из сыновей Святослава Киевского, Олег, доставивший грамоту от
отца со словами сочувствия и ободрения. Княгиня Ярославна с поклоном поблагодарила за
доброту и помощь, про себя же просчитала, как скоро киевский князь получил известия о
поражении Игорева войска на реке Сюурлий. Получалось, что непосредственно в день битвы.
В родном для княгини Галиче повелось так, что если кто-то знал о заговоре раньше князя
- тот и есть заговорщик, достойный смерти. Как назвать того, кто, находясь за много конных
переходов от места битвы, знает ее исход лучше сражающихся? Может, провидец? А может...
Но мысли свои княгиня Ярославна приберегла для мужа. Игорь Святославич вернется, тогда
все и обговорим. Пока же - почти четыре десятка конных воинов от князя киевского - добрая
помощь в грядущей сече!
- Приказывай, княгиня! - княжич Олег, видимо, не язвил, искренне стараясь помочь.
Из змеиных яиц не всегда вылупляются змееныши. Такая мысль на мгновение возникла у
Ярославны и, устыдившись сама себя, сгинула. Отобьемся от половцев - тогда и оценим, кто
чего стоит.
- Прикажу. В ближайшие дни - не раз прикажу, - пообещала княгиня.
По лестнице, змеей - опять змея! наваждение просто! - изогнувшейся внутри
крепостной башни, Ярославна спустилась вниз. Там ее ожидал родной брат.
- Мир тебе, княгиня.
- Здрав будь, Владимир. Давно не виделись, хотя город Путивль не так уж и велик.
Ефросинья Ярославна не скрывала своего недовольства. Воевода и тысяцкий предпочли
тихо протиснуться между княгиней и башенными воротами и отойти на расстояние, безопасное,
с их точки зрения, от грома и молний княжеского гнева. Олег Святославич, подумав, поступил
так же.
- Опять пил?
- Читал. Теперь же пришел узнать, чем могу быть полезен. Перед осадой каждый
человек на счету.
- Ты не воин, брат, иначе знал бы, что половцы не любят осаждать города. Пожгут все
вокруг, пограбят, что смогут... И двинутся назад, в привычную степь. Не осада будет, сеча.
Извини, брат, но не забыл ли ты, как биться верхом?
Владимир Ярославич покраснел. По примеру отца, жестокого и властного Осмомысла,
сестра считала его сухой ветвью в роду, с пренебрежением относясь ко всему, что было дорого
брату. Даже убежище в Путивле она дала Владимиру не потому, что проснулись родственные
чувства, а просто от желания доказать, что ее воля не слабее отцовской.
- Продолжай чтение, брат! Авось найдешь в своих книгах, как нам отогнать кочевников.
- Постараюсь, княгиня.
Владимир Ярославич поклонился, вскочил в седло и погнал коня в сторону ворот детинца,
явно собираясь выехать из города.
Княгиня, привыкшая замечать мелочи, размышляла, можно ли считать случайностью то,
что брат так и не назвал ее ни разу за разговор не только по имени, а просто - сестрой.
В последние дни Любава привыкла видеть отца только затемно. Кий днями не выходил из
кузницы, поправляя затупившееся и погнутое оружие, в изобилии приносимое знакомыми и
соседями. Путивль готовился к нападению половцев. Детинец был неприступен для степной
конницы, но Гзак мог попробовать ворваться на улицы слабо укрепленного городского посада.
Поэтому и вел для мечей и сабель нескончаемую песнь кузнечный молот: "Будь силь-ней, будь
силь-ней", и насвистывали мехи пламени горна: "Раз-зи с-смелей!"
Вечером Любава накрывала ужин отцу прямо во дворе, на невысоких распилочных
козлах, застланных расшитыми полотенцами. Кузнец, пропахший дымом, с влажными от пота и
омовения волосами на голове и обнаженной груди, усаживался на деревянный чурбак и
принимался за еду, одобрительно урча, как изголодавшийся пес. Любава сидела рядом, готовая
исполнить любую просьбу отца.
После расставания с княжичем дочь Кия заметно присмирела, стала тиха и задумчива. И
кузнец, с легкостью превращавший подкову в прямую железную полосу, не мог найти в себе
сил, чтобы поговорить с дочерью по душам. Лучше могучих рук здесь пригодился бы длинный
женский язык, способный легко перемолоть пустое в порожнее, отбросив вместе с
бессмысленной болтовней тяжкий груз, давящий на исстрадавшуюся душу.
Новые заботы о хозяйстве, свалившиеся на плечи Любавы в последние дни, могли отвлечь
девушку от грустных мыслей. Кузнец Кий, по обыкновению, помалкивал, предоставив времени
залечить то, с чем не смогла справиться отцовская любовь.
- Почему такой страх в посаде, батюшка? - спросила тем вечером Любава. - Столько
сабель да ножей поправлено, словно княгиня собирается выводить за стены города ополчение.
Но ведь такого не будет, правда?
- Правда.
Кий понимал, что не просто любопытство толкнуло дочь задать такой вопрос. Знала
Любава, что отец непременно напросится в ополчение. А стать круглой сиротой - что за
судьба для молодой девушки?
- В другом дело, дочка, - продолжил кузнец. - Частокол вокруг посада подгнил и
покосился. Как бы половцы не прорвались внутрь. Быть тогда большой беде. Ты понимать
должна, что княгиня Ярославна будет держать только детинец, на нас у нее дружины нет.
- Как мыслишь, выдержим?
- С моим-то оружием?! Вестимо, выдержим! Диким половцам неведомо, что припасено в
наших закромах. Вот взгляни-ка!
Кий отставил пустую тарелку, обтер бороду ладонью и в бессчетный уже раз за сегодня
скрылся в своей кузнице. Скоро он вернулся обратно, держа в руках устройство, походившее
больше всего на заступ с истончившимся лезвием.
- Мне рассказывали монахи, как это называется по-ромейски, да уж извини, не упомнил.
По-нашему же будет - стреломет. Здесь вот - видишь? - я приспособил ворот, как тот, что в
колодце, только с шестерней. Покрутишь ручку - вот так! - и крюк натянет тетиву сюда, к
замку. Теперь нажми на эту скобу... Давай же!
Любава осторожно взяла тяжелый стреломет, заметно оттянувший ее руку книзу. Правая
ладонь нащупала прохладу металлической скобы, и девушка легко сжала пальцы. Раздался
хлесткий щелчок, настолько неожиданный, что Любава в испуге отпустила стреломет.
- Не бойся! - заулыбался Кий. - Видишь теперь сама, как просто с ним обращаться. А
бьет он дальше, чем сможет метнуть стрелу самый лучший стрелок.
- Ужасное оружие! С таким люди вскоре просто перебьют друг друга...
- Не думаю. Пока один натягивает тетиву стреломета, другой из простого лука выпустит
несколько стрел. Это - оружие обороняющихся. Не ужасное, доброе.
- Может ли быть оружие добрым?
- То, что спасает твою жизнь, - конечно!
Любава не нашлась, что ответить.
Черный дым.
Черный вестник.
На приграничных заставах спокойно ждали врага. Прошло время смятения, когда со
стороны Степи примчался на усталом коне одинокий всадник и принес весть о разгроме войска
русских князей. Ковуй Беловод, не пожелав завернуть в Путивль, чтобы переговорить с
княгиней Ярославной, сменил коня на первой же заставе и умчался в родной Чернигов. Давно
не было на Руси такого, чтобы князья доставались степнякам пленниками.
Шептались, правда, что не все так просто. Игорь ведь побратался с Кончаком, и негоже
было бы брату поднимать руку на брата. Хотя пусть вспомнится история Бориса и Глеба,
страдальцев за веру, убийца их Святополк за то и прозван был Окаянным, что руку поднял на
братьев...
Знали в приграничье, что не куманы Кончака вышли в поход. Радовались тому, потому
что против великого хана не совладали бы. Знали, что ведет на Путивль диких половцев и
остатки бродников самозваный хан Гзак, вождь хотя и боевитый, но мелкий, предсказуемый. И
снова - хотя... Хотя разбил ведь он как-то князя Игоря Святославича, воина удачливого и
опытного. Да и Буй-Тур Всеволод, брат его, не лыком шит, а кмети его из лона роженицы сразу
на конский круп пересаживаются.
И когда с юга заметили поднимающийся столб пыли, то на сторожевых башнях воины
высыпали из обмазанных глиной корзин тлевшие там угли на заранее приготовленные охапки
хвороста. Пламя быстро охватило сухие ветви, и легко занявшийся костер глумливо выбросил
навстречу небу скоморошьи огненные языки. Но танец пламени был недолог, свежесрезанные
ветки тут же закрыли влажной лиственной преградой путь огню.
Умирая, огонь стал дымом.
Черным дымом.
Вестником появления врага, несущего смерть.
К дымам с сигнальных башен вскоре прибавился дым пожарищ. Запылали брошенные
хозяевами и подожженные половцами деревни около Путивля. В одной из них не пожелавшие
спасаться бегством смерды встретили незваных гостей залпами стрел, частым гребнем
вычесавшими передовой ряд войска Гзака.
- В обход! - прокричал самозваный хан, чудом уклонившийся от русской стрелы. - Не
время для мести! Впереди добыча побогаче!
- Путивль! - вырвалось из десятков глоток.
Путивль... Там, за рекой...
Домовой Храпуня как-то обратил внимание на то, что близкое проживание рядом с
людьми привело к тому, что человеческие недостатки и хворобы исподволь перешли и к нему.
Сейчас вот он маялся головной болью, неведомой нелюдям.
Храпуня гордился тем, что он - нелюдь. Люди - это так... примитивно. Определение
накрепко засело в голове домового, хотя он уже забыл, что означает са
...Поділитися у соцмережах
