Жанр: Фантастика
Дружина особого назначения 2. Западня для леших
...нно
и
несколько смутила доселе безнаказанных убийц. За их спиной лежало множество
трупов, и уже
поднимался в синее безоблачное небо черными столбами дым от пылавших разоренных
избенок. Перед ними на пустынной улице стоял всего один человек. Но он стоял
твердо, с гордо
поднятой головой и крутил в руке большую казацкую саблю, разминая плечо перед
рубкой. За
жизнью этого человека их и отправил в слободку Малюта, попутно приказав
уничтожить и все
осиное гнездо, жители которого посмели вот уже несколько раз не подставить
покорно свои
шеи под секиры палачей.
Хотя численное превосходство стаи было подавляющим, опричники все же не
решились
сразу броситься на Степана, который твердо стоял на своей земле и не собирался
никуда
убегать. Предводительствующий опричниками белокурый красавчик Егорушка, видя
нерешительность своих дружков, прибегнул к обычной тактике: словесному давлению,
предназначенному для того, чтобы внести смятение в душу и сознание намеченной
жертвы,
лишить воли к сопротивлению.
- Как осмелился ты, смерд, на царевых опричников, приказ государя нашего по
искоренению злодеев выполняющих, руку поднять?! - грозно обратился он к Степану.
- Ты
что же, предателем родины, бунтовщиком против царя хочешь стать, чтобы тебя во
всех
церквях прокляли и весь твой род до седьмого колена казнью позорной искоренили?
На колени,
пес смердячий, повинись перед слугами государевыми, за грех свой прощение у Бога
немедля
вымаливай, мразь!
- Я - Степа, страж московский. А ты - содомит, козел драный! Не тебе,
кровосос
подлый, меня любви к Родине учить, имя Богово поминать! Сдохни, гад! - выкрикнул
Степа и
неожиданно резким движением левой руки выдернул подпорку пищали из земли и
метнул ее,
как копье, прямо в лицо красавчику.
Острый железный наконечник глубоко вошел в глазницу опричника, он замертво
рухнул
на землю. Его дружки, взревев от ярости, кинулись на Степана. Если бы на месте
стражника
был кто-либо из леших, то он немедля прибегнул бы к хорошо знакомому и в
совершенстве
освоенному на практике приему Спартака: бросился бы бежать вдоль по улице или
через
огороды, чтобы растянуть неприятелей, свести на нет их численное превосходство и
затем,
внезапно останавливаясь, приканчивать поодиночке вырвавшихся вперед
преследователей. Но
Степа привык быть хозяином на своей земле и не бояться на ней никого. Его
ожесточение
против опричников и презрение к ним было настолько велико, что он не пожелал
отступить ни
на шаг перед четырьмя десятками врагов. Ослепительно чистой молнией сверкнув под
лучами
полуденного солнца, боевая казацкая сабля обрушилась на палачей. Еще несколько
раз
взметнулась она, уже не сверкающая, а покрытая черной кровью, но затем стая
смяла
стражника, сомкнулась над ним.
Низенький толстый дворянчик, с жиденькой бороденкой на лоснящемся от жира
лице, с
маленькими бегающими глазками, которые обычно выражали лишь жадность и похоть, а
сейчас
пылали лютой ненавистью, заслуживший среди своих почетное прозвище Хряк,
принявший
начальство над опричниками вместо поверженного красавчика, скомандовал:
- Готовьте кол, соколики!
Несколько опричников секирами заострили сверху кол в ближайшем плетне,
предварительно отломав от него жердины. Растерзанный Степан, из уст которого еще
вырывалось слабеющее дыхание, неподвижно лежал посреди пыльной улицы. Хряк с
мерзкой
улыбкой наклонился над стражником.
- Чего ж ты скрючился-то так, соколик? А то ужо стоял-то давеча перед нами
гордо,
возносился высоко! Ну, да ничего, сейчас мы тебя выпрямим да вознесем, смерд
поганый!
- Рано радуешься, гад, - с трудом разлепляя залитые кровью губы, прошептал
Степан. - Близко...подмога... Друзья... поморы... Михась... за меня воздаст...
Хряк открыл было рот, собираясь продолжить словесные издевки над
находящимся в его
власти беспомощным противником, получая от этого процесса ни с чем не сравнимое
сладострастное наслаждение, как вдруг с противоположного конца слободки раздался
условный
свист. Из проулка показался верховой опричник, поставленный "на стремя"
(выражение,
почерпнутое опричниками у своих дружков-разбойников), чтобы вовремя предупредить
шайку
о приближении возможной опасности.
- Братие! Поморы к нам скачут! - крикнул верховой.
Опричники, как по команде, кинулись наутек, волоча полторы дюжины трупов
своих
дружков. Хряк даже не попытался их остановить. Он схватил лежавшую на земле
рядом со
Степаном его казацкую саблю, судорожно протянул ее здоровенному опричнику,
отрубившему
недавно голову женщине, который увлекся возней с колом, и потому не успел еще
стартовать в
нужном направлении.
- Охлобыся, прибей злодея! - приказал здоровяку Хряк.
Опричник схватил саблю, замахнулся и с силой воткнул ее в грудь Степану,
пригвоздив
его к теплой земле, а затем бросился вслед за своими улепетывающими дружками.
Опричники попрыгали в стоящие за слободкой возки и галопом помчались
восвояси.
Когда они отъехали на безопасное расстояние, укрывшись в узких запутанных
улочках
стольного града, и наконец-то дали отдых хрипящим коням, Хряк привстал на возке
и
преувеличенно веселым голосом произнес подобающую случаю речь:
- Что ж, соколики! Не щадя животов своих, выполнили мы приказ отца нашего,
Малюты,
покарали злодея паршивого, подручника подлого разбойников и ненавистников
государевых,
московской стражи предателя. Теперь и в гнездо свое пора возвращаться с чувством
долга
хорошо исполненного, друзей, героически погибших за дело правое, хоронить!
После его слов опричники одобрительно загудели и окончательно успокоились.
Они
вдоволь насытились убийствами и были не слишком опечалены гибелью полутора
десятков
своих дружков, доля добычи которых, награбленной в многочисленных погромах,
теперь
достанется им самим. Проклятые дружинники-поморы, задержавшиеся, видно, в
слободке, не
смогли организовать погоню по горячим следам. Хотя, как точно знали опричники,
поморам
сейчас не до погони, поскольку их собственные беды должны надолго сковать
действия этих
дикарей, заставить не нападать, а обороняться.
Михась, получив задание от сотника перед самым полуднем, прямо с рынка
отправился на
другой конец столицы в плотницкую слободку в сопровождении боевой тройки леших.
Они
мчались по кривым улочкам широкой плавной рысью, почти не встречая на своем пути
людей,
по старинной русской привычке завалившихся спать после обеда. Тревожный стук
копыт их
коней звучал резким диссонансом в умиротворенном спокойствии и пустоте
разомлевшего от
жары города. Внимание леших было сосредоточено на дороге, чтобы не налететь на
неожиданно возникшее за очередным изгибом улицы препятствие или не сбить конем
случайного зазевавшегося пешехода, поэтому черный дым, занимавшийся над
плотницкой
слободкой, они увидели только тогда, когда приблизились к ней вплотную и выехали
на
пустырь, на котором прежде располагалась застава леших, положившая в ночном бою
больше
сотни лучших Малютиных бойцов.
Сейчас на пустыре лишь одиноко торчали покосившиеся обломки столбиков от
навеса,
когда-то принадлежавшего заставе. Возле одного из столбиков, судорожно
вцепившись в него
ручонками, скорчился в пыли малец лет десяти. Он уже не мог даже плакать и лишь
еле
слышно хрипел, судорожно сотрясаясь всем телом. Михась на ходу соскочил с коня,
поднял
ребенка на руки. Тот забился всем телом, пытаясь вырваться, но, открыв глаза,
увидел
знакомую серо-зеленую ткань мундира, оскаленную лесную рысь на рукаве, затем
поднял
голову и узнал Михася. Паренек обхватил лешего ручонками, прижался к нему и
закричал
громким, как ему казалось, голосом:
- Дяденьки, помогите, ради Бога! Скорее!!! Стражник Степан бьется насмерть
с
опричниками в слободке! Они мамку, братьев и сестриц поубивали!
На самом деле он едва шептал высохшими почерневшими губами.
Михась скорее почувствовал, чем расслышал мольбу ребенка.
- Держи! Охраняй! - Он протянул мальчонку одному из леших и скомандовал тем
особым хриплым и грозным голосом, вырывающимся из глубины груди, которым
отдаются
самые суровые и ответственные военные приказы: - К бою!!!
Вскочив в седло, он с места поднял коня в галоп. Сквозь грохот копыт сухо и
отчетливо
щелкнули взводимые курки пистолей.
Они домчались до дома стражника за считанные минуты. Михась, позабыв обо
всем на
свете, бросился к растерзанному телу Степы, поднял его голову обеими руками,
попытался
заглянуть в закатившиеся глаза. Бойцы с двух сторон прикрыли своего командира,
внимательно
осматривая с высоты седел улицу, строения и огороды, держа пистоли на изготовку.
На улице
лежали несколько трупов слободчан и стояла мертвая тишина.
- Кто это сделал?! - закричал Михась, обращаясь к опаленному зноем летнему
небу. -
Выходи, падлы, всех порешу!!!
Вдруг со стороны соседнего двора раздался шум приближающихся шагов,
свидетельствующий, что невидимый лешим человек бежит не разбирая дороги, путаясь
в ботве
огородов. Михась резко повернулся, поднял пистоль. Из-за плетня показался
высокий
широкоплечий молодец. Он одним движением перемахнул через плетень и застыл,
глядя не на
целившегося в него Михася, а на тело стражника.
- Степа, братик, - глухим сдавленным голосом произнес он.
Михась, уже спустивший курок, за те два мгновенья, пока горит порох на
полке, успел
отвести выстрел в сторону.
Трофим, не заметив просвистевшей в вершке от его головы пули, не обращая
внимания на
леших, медленно подошел к телу брата, опустился на колени, обнял его неподвижные
ноги и
зарыдал.
Михась, опомнившись и оценив обстановку, скомандовал:
- Рысью - до конца слободы и немедленно назад, один за другим в пятидесяти
футах,
на поворотах сближаться, видеть друг друга, приготовить гранаты, боя не
принимать, отступать
отстреливаясь!
Он расстегнул поясной подсумок с гранатами, перезарядил пистоль. Потом
подошел к
рыдающему возле мертвого тела человеку, тронул его за плечо. Тот медленно поднял
голову, в
упор посмотрел на лешего.
- Ну, здравствуй, атаман, - первый нарушил молчание Михась.
Теперь он понял, почему лицо и весь облик Степы показались ему смутно
знакомыми при
первой встрече. Братья были довольно похожи внешне.
- Здравствуй, дружинник, - печально произнес Трофим. - Лучше бы ты зарубил
меня
тогда в лесу, чтобы не видеть мне гибели брата любимого.
- Кто это сделал? - намеренно жестко спросил Михась, заставляя собеседника
забыть о
своем горе, сосредоточиться на том, что было сейчас главным.
- Не знаю, - медленно произнес Трофим. - Но скоро узнаю и не прощу!
Раздался приближающийся топот копыт, условный свисток, и из-за изгиба улицы
показались оба бойца. Один из них, осадив коня, доложил Михасю:
- Слобода вырезана поголовно, часть домов горит. Издали видели на пригорке
отъезжающие возки. - Боец сделал паузу и почти выкрикнул, как ругательство: -
Опричники!
Трофим взревел, вскочил на ноги.
- Стой! - Михась успел схватить атамана за пояс, завалил подсечкой, сам
упал сверху,
обнял его за плечи. - Куда ты один, без оружия? Погибнешь почем зря!
Михась поднялся, отряхнул пыль, подал руку Трофиму, понуро сидевшему на
земле. Тот
тяжело встал на ноги.
- Ладно, правда твоя, дружинник! Тебя как зовут-то?
- Михась.
- Я - Трофим. Вот и познакомились, - горько усмехнулся он. - Так что же,
опять
безнаказанными кровопийцы уйдут?
- Ну уж нет! - твердо произнес Михась.
Он снял берет, встал на колени перед телом стражника, крепко пожал его
мертвую руку.
- Ребята, - окончательно придя в себя, произнес Трофим, - нельзя мне тут с
вами
больше оставаться: кабы не увидел кто невзначай! А у меня еще дела есть с
людьми, меня
приютившими, защиту-помощь против опричников треклятых посулившими! Уверен, что
матери сообщите и похороните брата по-христиански! Меня не ищите - все равно не
найдете.
Сам к вам приду!
Он также встал на колени перед телом брата, поцеловал его в лоб, прощаясь
навек, резко
поднялся и исчез за плетнями. Михась, проводив атамана взглядом, повернулся к
телу Степана,
взялся было за рукоять сабли, чтобы выдернуть ее из груди мертвого друга, но
донесшийся из
проулка шум заставил его резко обернуться и выхватить пистоли. На улицу въехало
несколько
закрытых возков. Все они были темного цвета, не имели никаких украшений, лишь
золоченые
православные кресты тускло поблескивали на дверцах.
Дверца переднего возка распахнулась, из нее, слегка пригнувшись, выбрался
монах,
ступил на землю, выпрямился. Михась почему-то сразу же понял, что перед ним
стоит
митрополит, хотя до этого ни разу его не видел. Леший поспешно вложил пистоли в
кобуры,
подошел к митрополиту строевым шагом, как к самому высокому начальнику, доложил
обо
всем произошедшем. Митрополит печально кивнул, приказал сопровождавшим его
монахам
позаботиться об убиенных слободчанах, о единственном оставшемся в живых
мальчике. Затем
еще раз пристально взглянул на стоящего перед ним навытяжку Михася и промолвил:
- Ступай, сыне, исполняй далее свою службу. Страдальцев сих захороним мы с
христианскими молитвами о невинно убиенных. Но помни наказы мои твердо. Отмщение
злодеям Господь воздаст!
Михась, скомандовав бойцам следовать за ним, вскочил в седло и помчался по
направлению к рынку, на котором располагался оперативный штаб леших.
Митрополит приблизился к телу Степана, склонился над ним. Вдруг он резко
распрямился, окликнул по именам нескольких человек из своей свиты. Те поспешно
подбежали, бережно и проворно подняли тело стражника, отнесли его в один из
возков,
который тут же развернулся и плавно тронулся по направлению к монастырю.
Когда Михась, домчавшись до рынка, доложил Кириллу и Дымку о произошедшем,
дьякон нахмурился и долгое время молчал, сосредоточенно размышляя.
- Что думаешь, отче? - прервал его молчание Дымок, которому некогда было
сидеть на
месте и скрупулезно рассуждать, а необходимо было непосредственно руководить
действиями
отряда в окрестностях рынка.
- Создается у меня впечатление, брат сотник, что все это - не случайное
совпадение.
Диверсии сии против нас происходят согласованно и синхронно. Предполагать же я
обязан
самое худшее: кто-то хочет нас боем связать, от основной цели - библиотеки -
отвлечь. Но,
слава Богу, пока на ходе основной операции, которую Фрол в одиночку, без
прикрытия
проводит, наши беды нынешние отразиться никак не должны. Тем не менее не
исключено, что
враг наш неведомый сейчас готовит нам еще один удар в месте самом неожиданном и
незащищенном. Догадаться бы, в каком именно?
Дымок, больше думавший о том, как усилить эффективность облавы, рассеянно
кивнул,
поднялся и направился к выходу. Он уже вышел за порог, когда вдруг окончательно
осмыслил
заключительную фразу Кирилла, и от смутного предчувствия беды у него внезапно
все
похолодело внутри. Но он усилием воли отогнал это мелькнувшее было неясное
предчувствие и
двинулся к поджидавшим его бойцам очередной прибывшей из резерва полусотни.
Практически в тот же самый момент, когда дьякон Кирилл, сидя в залитом
кровью леших
кабаке на окраинном рынке, предполагал, что с тайной операцией по поиску
подходов к
библиотеке все обстоит нормально, особник Фрол усталой походкой приближался к
другому
кабаку. По обе стороны кабацкого крыльца, как всегда, сидели и лежали мертвецки
пьяные
посетители, выпровоженные сноровистыми целовальниками по причине исчерпания
наличных
средств, а также мало-мальски приличной верхней одежды и серебряных нательных
крестов.
Некоторых счастливчиков волочили на себе прочь от кабака сердобольные друзья, и
они имели
шанс вернуться домой хоть с каким-то не пропитым имуществом. Кабак этот,
расположенный
возле Сенного рынка столицы, был одним из самых больших, имел несколько
помещений, и в
нем собирался самый что ни на есть разнообразный люд: мелкие купцы, писари,
стрельцы и
еще Бог знает кто - не всех можно было сразу определить по одежде и речам.
Именно
разнообразие посетителей и многолюдность привлекали Фрола, и он вот уже в пятый
раз шел в
кабак для поисков каких-либо намеков о расположении царской библиотеки.
Несмотря на то что едва перевалило за полдень, в просторных помещениях с
низкими
потолками народу было битком и царила привычная атмосфера бесшабашного и
одновременно
надрывного разгула. Фрол сел за длинный стол, как всегда - спиной к дощатой
стене, помахал
рукой ближайшему молодцу, разносившему кружки, ковши и блюда. Вдруг из-за стола,
стоявшего чуть поодаль, поднялся невысокого роста писарь в замызганном кафтане,
с большой
медной чернильницей на веревочном поясе и торопливо направился к нему. Он
опустился на
скамью напротив Фрола и с радостной пьяной ухмылкой на раскрасневшемся от
употребления
изрядной дозы лице проникновенно произнес:
- Здорово, приятель!
- Здорово, коль не шутишь, - дружелюбно откликнулся Фрол.
С писарьком он выпивал за одним столом в этом самом кабаке два дня назад и,
как всегда,
поведал ему и другим собутыльникам, громогласно, со слезой, жалостливую историю
о своей
загубленной жизни и чудесном спасении, которое надеялся получить от
прикосновения к
стенам царской библиотеки.
- А знаешь ли, мил человек, что попал ты в сей вертеп исчадный как раз во
благовременье? - перегнувшись через столешницу и дыша прямо в лицо Фролу жутким
запахом пива и чеснока, поведал писарек слегка заплетающимся языком. - Ибо... -
(он
поднял вверх палец и икнул) - ...Ибо за столом соседним пребывают люди из числа
дружков
моих, коим я твою историю душещипательную поведал. И, проникшись состраданием к
своему
брату - писарю, людьми необразованными и злобными зазря обиженному, они готовы
горю
твоему помочь и стены, к которым ты припасть с лобзаньями жаждешь, указать!
Фрол встрепенулся, изобразив на лице одновременно благодарность и
удивление:
- Да неужто, брат? Да я за такое благодеяние с себя последнее отдам, лишь
бы мечтание
мое сбылося!
- А вот пойдем-ка за тот вон стол, там и узнаешь про то, о чем спрашивал
намедни!
Они поднялись, пошли в глубь помещения. Фрол опустился на лавку и ощутил
смутную
тревогу, поскольку стол стоял торцом к стене и ему пришлось сесть так, что спина
его была
открытой, и он не мог контролировать происходящее сзади. За столом сидели пятеро
неизвестных ему личностей неопределенного рода занятий. Они приветствовали
особника с
преувеличенным пьяным радушием. Фрол в ответ расплылся в широчайшей улыбке, чуть
откинулся назад, развел руки в стороны, как бы желая приветственно обнять новых
дорогих
друзей, и убедился тем самым, что за спиной было пока чисто. Тем не менее он тут
же
подвинул к себе налитую ему кружку, ухватил лежащий на столе замызганный
подозрительного вида ржаной каравай и замотивированно достал из-за голенища
чухонский
нож, нестрашный и неказистый на вид, с простой деревянной рукояткой, но светлым
зеркально-гладким лезвием, и принялся неверными движениями отрезать себе ломоть.
- А где же наш братан Вася, который вот этому несчастному пропойце обещал
про
библиотеку царскую поведать? - отхлебнув из кружки и шумно рыгнув,
поинтересовался
пригласивший Фрола писарек.
- До ветру отошел... Да вот он уже и возвернулся, - последовал ответ
собутыльников. - Иди скорее, Васек! Человек тебя заждался уж! Долго что-то ты
писаешь,
небось, дырочка на конце засорилась!
Приблизившийся к столу молодец в распоясанной шелковой рубахе, не обращая
внимания
на продолжавших отпускать плоские шутки дружков, подошел к Фролу слева, протянул
руку и
гаркнул во весь голос:
- Ну, здорово, грамотей-пропойца!
Фрол, отвечая на его приветствие, поневоле повернулся на лавке всем
корпусом, чтобы
пожать протянутую руку своей правой рукой. При этом он неловко и суетливо
переложил еще
не откромсанный ломоть и нож в левую руку, повернув плоскость лезвия к себе. Повидимому,
как и рассчитывали молодцы, стоявший за столом отвлекающий громкий гвалт и хохот
не дали
особнику возможности расслышать или почувствовать, как справа и сзади от него из
темного
закутка выскользнул человек, мягким кошачьим броском достиг стола и умело нанес
Фролу
сильный оглушающий удар по голове короткой тяжелой дубинкой. Особник мгновенно
обмяк и
ткнулся лицом в грязную залитую пивом столешницу. Нож, которым он так и не успел
воспользоваться по прямому боевому назначению, выпал из его руки на заплеванный
пол.
- Смотрите-ка, друг-то наш упился в дым! А не пора ли его, сердешного,
домой вести, к
хозяину? - насмешливо произнес маленький писарек.
Двое из сидевших за столом подхватили Фрола под руки, и вся компания,
громко и весело
переговариваясь между собой, направилась к выходу. Когда Фрола сносили с
крыльца,
укладывали в стоящую невдалеке телегу и накрывали попоной, в кабак поднимались
трое
местных ремесленников.
- Вот видите, - громко, с явной завистью в голосе, произнес один из них,
обращаясь к
двум своим спутникам и обиженно шмыгая лиловым носом. - Настоящие-то друзья
товарища
своего пьяным не бросают, небось, на позор и разорение, а до дому бережно
доставляют! А вы,
срамники, меня третьего дни прямо в луже забыли, а сами отправились дальше
гулять!
- Так ты, дядя, друзей-то выбирай осмотрительно! - подмигнул ему маленький
писарек,
усаживаясь вместе с остальными в телегу прямо поверх лежащего в ней Фрола, и
толкнул в
спину возницу, разбиравшего вожжи. - Трогай, милай, а то у нас еще забот полно!
Ехали они недолго, и вскоре бесчувственного Фрола выгрузили во дворе,
примыкавшем к
тыльной стороне обширного городского поместья Малюты Скуратова. Молодцы
соскочили с
телеги, остановившейся у приземистого сруба, стоявшего в некотором отдалении от
главных
палат, выволокли Фрола, попытались поставить на ноги. Фрол не подавал признаков
сознания,
только слабое дыхание едва вырывалось из его полуоткрытых губ.
- Еще не очухался али притворяется? - поинтересовался маленький писарек.
- А что тут гадать-то? - ответил один из державших особника молодцов и
обратился к
другому: - А ну-ко-ся, давай, благословим гостя!
Они привычным согласованным движением качнули тело назад и затем с размаху
бросили
вперед, головой об массивный дубовый косяк ведущей в подвал двери.
- Надо же, промахнулись! Да и подзабыли, видать, что дверь-то наружу
открывается, -
загоготали они, произнеся свою любимую, много раз повторявшуюся шутку.
- Будет вам, а то еще убьете раньше времени, - строго одернул их писарек,
явно
бывший начальником над всей компанией.
- Да мы что ж? Мы - ничего, только лишь в дверь постучали, чтобы стража
вышла! -
продолжали зубоскалить молодцы.
Действительно, почти сразу же тяжелая окованная железными полосами створка
распахнулась и из нее показались двое здоровяков с короткими секирами в руках,
одетые в
кафтаны и шапки, похожие на стрелецкие, только имевшие характерный, наводящий
ужас,
грязно-бурый цвет запекшейся крови.
Их появление вызвало новый взрыв веселья среди тайных дел Малютиных
подручных.
- Обыскать, связать и в темницу одиночную! Поставьте там бадью с водой,
чтобы
полакал, когда очухается. Он для занимательной и душевной беседы нам
понадобится. До того
чтобы с ним никто ни слова, ни полслова - головой ответите! - сурово приказал
писарек.
Тюремщики молча кивнули, подхватили Фрола и поволокли его вниз по крутой
лестнице
в смрадную темноту подземелья. В узкий длинный проход, скупо освещенный
несколькими
чадящими лампадками, выходило множество дверей, сплошь окованных железом,
запертых
снаружи на огромные висячие замки. Открыв одну из дверей, здоровяки заволокли
особника в
довольно обширную темницу с земляным полом, кое-где прикрытым охапками гнилой
соломы.
Они бросили его на пол, зажгли специально принесенные лампадки и принялись
сноровисто
снимать и обшаривать сапоги и одежду, но не нашли ничего подозрительного или
интересного,
кроме тощего кошелька с несколькими медными монетами. Тюремщики попытались
развязать
тряпицу на кисти руки Фрола, прикрывавшую обширный гнойник, но тот смердел
настолько
отвратительно и выглядел столь безобразно, что даже эти отнюдь не брезгливые
заплечных дел
мастера почли за благо поскорей замотать тряпицу обратно. Закончив обыск, они
заломили все
еще не пришедшему в сознание особнику руки за спину и связали их сыромятным
ремнем.
Затем, как было велено, внесли бадью с водой, заперли дверь темницы на тяжелый
засов,
навесили замок. Один из тюремщиков поднялся во двор, отдал обнаруженный у Фрола
кошель
с монетками писарьку, который прохаживался возле двери в подземелье, ожидая
результатов
обыска.
Писарек осмотрел кошель, пожал плечами и быстрым шагом отправился в хоромы.
Взбежав на резное крыльцо, он прошел по узким запутанным переходам, в которых
многочисленные охранники молча приветствовали его, прошел в любимую палату
Малюты,
запрятанную в глубине терема. В палате, как всегда, горело множество свечей,
освещавших все
углы, и стоял простой на вид палисандровый стул с невысокой гнутой спинкой, на
котором
восседал сам хозяин, просматривавший груду свитков, лежавших на специальном
столике с
инкрустацией.
Малюта поднял глаза от свитка, вопросительно взглянул на вошедшего. Тот
поклонился и
доложил:
- Взяли мы придурка, к библиотеке интерес проявлявшего. В темнице нашей
прохлаждается сейчас. Обыскали, но кроме убогого кошеля с мелочью не нашли
ничего, разве
что ножичек при нем был неказистый, которым он и хлеб-то толком отрезать не мог,
-с
опрометчивым презрением охарактеризовал Малютин соглядатай чухонский нож,
который и
через несколько веков, в отличие от мечей и сабель, сохранится на вооружении под
коротким и
резким, как колющий удар, названием "финка".
- Твердо ли уверены, что один он был, без дружков тайных, издали за ним
наблюдающих?
- Уверены твердо, отец-боярин, два дня его водили непрерывно, ночевать даже
с ним
ложились рядом в избе ночлежной. Один был, без связи и прикрытия.
- Ладно, допустим. Может, и вправду не заговор это, а следствие помутнения
рассудка у
писаря-забулдыги с воображением живым и хлопотливым. Однако никак нельзя нам
промашку
тут допустить. Посему вечером нынешним придурка сего допросить с пристрастием.
Поскольку
дело тайное, чужих ушей не терпящее, даже тебе,
...Закладка в соц.сетях
