Жанр: Эзотерика
Записные книжки
...продолжалось
всю ночь, пока среди пальмовых деревьев не началось утро. Но и сейчас оно
присутствует здесь, как шорох среди листвы.
Что за необычайная вещь медитация. Если есть какое-то принуждение, попытка
заставить мысль соответствовать, подражать, она становится скучной, утомительной
нагрузкой. Безмолвие, которого желают, перестаёт бы просветляющим; если это
погоня за видениями и переживаниями, то она ведёт к иллюзиям и к самогипнозу.
Только в цветении мысли и поэтому лишь в окончании мысли медитация имеет смысл;
цвести мысль может лишь в свободе, а не в постоянно расширяющихся шаблонах
знания. Знание может давать дополнительные возможности переживания более сильных
ощущений, - но ум, который ищет переживаний, всё равно каких, - незрелый ум.
Зрелость есть свобода от любого переживания, любого опыта; на неё уже никак не
влияет быть или не быть чем-то. Зрелость в медитации означает освобождение ума
от знания, так как именно он формирует и контролирует все переживания, всякий
опыт. Ум, который сам себе свет, не нуждается в переживании и опыте. Незрелость
- это стремление ко всё более значительному и более широкому переживанию и
опыту. Медитация - это странствие через мир знания и освобождение от него, чтобы
войти в неизвестное.
3 декабря
Они ссорились в этой маленькой хижине, с масляной лампой, на этой славной
дороге; она пронзительно, визгливо кричала что-то о деньгах, их осталось
недостаточно для покупки риса, он же тихим, испуганным голосом что-то мямлил. Вы
могли слышать её голос, находясь очень далеко, и только переполненный автобус
заглушил его. Пальмовые деревья были безмолвными, тихими, и даже пушистые
верхушки казуарин прекратили своё мягкое движение. Луны не было, и было темно,
солнце уже село среди собиравшихся на небе облаков некоторое время назад.
Проехали автобусы и автомобили, великое их множество, все они ездили посмотреть
древний храм у моря, и теперь дорога снова стала тихой, уединённой и
заброшенной. Редкие крестьяне, проходившие мимо, разговаривали тихо, усталые
после трудового дня. Это удивительное беспредельное приходило и было здесь с
невероятной мягкостью и ласковой любовью; подобно нежному молодому листку
весной, который так легко разрушается, оно было абсолютно уязвимым и потому
вечно несокрушимым. Все мысли и чувства исчезли, и всякое опознание
прекратилось.
Удивительно, насколько важными стали деньги, - и для дающего и для получающего,
и для человека у власти и для бедняка. Они постоянно говорят о деньгах, или
избегают говорить о них, ибо это дурной тон, но постоянное них думают. Деньги
для добрых дел, деньги для партии, деньги для храма и деньги для покупки риса.
Если у вас есть деньги, вы несчастны, и если у вас их нет, вы также несчастны.
Вам говорят, чего человек стоит, когда рассказывают о его положении, о степенях,
им полученных, о его уме, его способностях, о том, сколько он зарабатывает.
Зависть богатого и зависть бедного, борьба за то, чтобы выделиться знаниями,
одеждой, блестящим разговором. Каждому хочется произвести на кого-либо
впечатление, и чем больше компания, тем лучше. Но деньги важнее, чем что-либо
другое, за исключением власти. Эти две вещи образуют замечательную пару; у
святого есть власть, хотя нет денег; он влияет и на богатого и на бедного.
Политик будет использовать страну и святого и богов и что угодно, чтобы
забраться на вершину и говорить вам об абсурдности честолюбия и безжалостности
власти. Деньгам и власти нет конца; чем больше у вас есть, тем больше вам
хочется, и конца этому нет. Но за всеми деньгами и властью стоит скорбь, от
которой невозможно избавиться; вы можете отодвигать её в сторону, пытаться
забыть о ней, но она всегда здесь; вы не можете переспорить её, она всегда
здесь, глубокая рана, которую, похоже, ничто не вылечит.
Никто не хочет быть свободным от скорби, слишком уж сложно понять её; она повсякому
объяснена в книгах, и книги, и слова, и выводы стали самым важным, но
скорбь всё равно здесь, хотя и прикрытая идеями. И важным становится бегство;
бегство - самая суть поверхностности, хотя степень его глубины и может
различаться.
Но от скорби не так-то легко жульнически увернуться. Чтобы покончить с ней, вы
должны войти в самую её сердцевину и исследовать её; вы должны провести очень
глубокие раскопки и исследования в самом себе, ни одного угла не оставляя
незамеченным. Вы должны видеть каждый изгиб и поворот хитрой мысли, каждое
чувство, чего бы оно ни касалось, каждое движение каждой реакции, без
ограничения и без отбора. Это всё равно что проследить реку до её истока, сама
река и приведёт вас к нему. Вы должны проследить каждую линию и каждую
путеводную нить к сердцу печали. Вам нужно только следить, видеть, слушать; всё
это здесь, ясно и открыто. Вам нужно совершить путешествие, не на луну, не к
богам, а в себя самого. Вы можете шагнуть в себя быстро, так же быстро покончив
со скорбью, или продолжать путешествие, лениво, праздно и без горячего интереса.
Чтобы покончить со скорбью, вам нужна страсть, но страсть не приобретается
бегством. Она есть, когда вы перестаёте убегать.
4 декабря
Под деревьями было очень спокойно; здесь было так много птиц, зовущих, поющих и
щебечущих бесконечно и неугомонно. Ветви были огромные, красивые, гладкие, вид
их совершенно потрясал, в них были такой размах и такое изящество, что слезы
навёртывались на глазах и вы изумлялись чудесам плодов земли. На земле не было
ничего прекраснее этого дерева, и когда оно умрёт, оно всё равно будет
прекрасным, с голыми ветвями, открытое небу и выбеленное солнцем, и птицы будут
отдыхать на его безлиственной обнажённости. Здесь будет убежище для сов, в этом
глубоком дупле, и яркие, крикливые попугаи станут гнездиться наверху, в дупле
той ветви; прилетят дятлы с красными хохолками перьев, торчащими прямо из
головы, чтобы занять некоторые дупла, и конечно, здесь будут эти полосатые
белки, бегающие по веткам, вечно жалующиеся на что-то, но всегда любопытные; и
прямо на верху, на самой верхней ветке усядется белый с красным орёл,
обозревающий землю с достоинством и в одиночестве. Здесь будет и множество
муравьев, красных и чёрных, взбирающихся вверх по дереву, и других, что спешат
вниз, и их укусы будут весьма болезненны. Но сейчас это дерево было живым и
чудесным - оно давало много тени, и палящее солнце совсем не могло коснуться
вас; вы могли просидеть здесь час, видеть и слышать всё, что есть живого и
мёртвого, внутри и снаружи. Вы не можете видеть и слышать внешнее без обращения
к внутреннему. На самом деле внешнее есть внутреннее, а внутреннее есть внешнее,
и очень трудно, почти невозможно разделить их. Вы смотрите на это величественное
дерево; вам трудно понять, кто кого наблюдает, а вскоре наблюдающего и вообще
нет. Всё такое интенсивно живое, и есть только жизнь, а наблюдающий мёртв, как
этот лист. Нет разделяющей границы между деревом и птицами и тем человеком, что
сидит в тени, и самой землёй, такой обильной. Добродетель присутствует здесь без
мысли, так же как и порядок; порядок не существует постоянно и прочно, он здесь
только от мгновения к мгновению, и это беспредельное приходит с заходом солнца
так непреднамеренно, с таким свободным радушием. Птицы умолкли, так как
становилось темнее; всё постепенно успокаивалось, подготавливалось к ночи. Мозг,
этот чудесный, чувствительный, живой инструмент, полностью спокоен, только
наблюдает, слушает без малейшей реакции, без регистрации, без переживания, он
только видит и слушает. С этой беспредельностью приходит любовь и разрушение, и
разрушение это - неприступная сила. Всё это слова, как то мёртвое дерево, символ
того, что было и чего больше нет. Оно ушло, устранилось из слова; слово мертво,
безжизненно, оно никогда не охватит этого всеобъемлющего ничто. Только из этой
беспредельной пустоты и выходит любовь, с её невинностью. Как может мозг
осознать эту любовь, мозг, который так активен, переполнен, отягощён знанием и
опытом? Всё должно быть отвергнуто, чтобы это имело место.
Привычка, даже удобная, разрушительна для чувствительности; привычка даёт
ощущение безопасности, и какая же может быть чуткость, чувствительность, когда
культивируется привычка; это не означает, что небезопасность приводит к чуткому
осознанию. Как быстро всё становится привычкой, скорбь, так же как и
удовольствие, и тогда появляется скука и то особое состояние, которое называется
праздностью. После следования привычке, которая работала сорок лет, у вас есть
свободное время или досуг в конце дня. Есть очередь привычки, теперь же
наступает очередь праздности, которая в свою очередь превращается в привычку.
Без чувствительности нет сердечности и той искренности, которая не является
принуждённой, управляемой реакцией противоречивого существования. Механизм
привычки - сама мысль, которая всегда ищет безопасности, какого-либо
комфортабельного состояния, которое никогда не будет нарушено. Но именно этот
поиск постоянства исключает чувствительность. Чувствительность никогда не ранит,
не наносит вреда; только то, в чём вы нашли убежище, причиняет боль. Быть
полностью чувствительным означает быть полностью живым - а это и есть любовь. Но
мысль очень хитра; она будет ускользать от преследователя, которым является
другая мысль; мысль не может проследить другую мысль. Только цветение мысли
может быть увидено и услышано, и то, что цветёт в свободе, приходит к концу,
умирает, не оставляя следа.
5декабря
Та кукушка, что куковала с рассвета, была меньше вороны и более серая, с длинным
хвостом и с живыми красными глазами; она сидела на маленьком пальмовом дереве,
наполовину скрытая, издавая отчётливые, тихие звуки; её хвост и голова были
видны, а на маленьком дереве сидела её подруга. Она была поменьше, более робкая,
она лучше спряталась в листве; потом самец перелетел к самке, которая вышла на
открытую ветку; они оставались там, самец куковал, а потом они улетели. В небе
были облака, и лёгкий ветерок играл среди листвы; толстые пальмовые ветви были
неподвижны; их время исполнять свой тяжеловатый танец ещё придёт, позже днём,
ближе к вечеру, но сейчас они были неподвижные, сонные и безразличные. Ночью,
должно быть, прошёл дождь, земля была мокрая, а песок рассыпчат; сад был
исполнен мира, поскольку день ещё не начался; большие деревья дремали, а
маленькие полностью проснулись, и две белки игриво гонялись друг за другом туда
и сюда по веткам. Облака раннего утра уступали место дневным облакам, и
казуарины раскачивались.
Акт медитации никогда не бывает прежним, в нём всегда есть какое-то новое
дыхание, новое потрясение; нет системы, которую следует разрушать, ибо нет
строительства другой, новой привычки, скрывающей старое. Все привычки, даже
недавно приобретённые, стары; они формируются из старого, но медитация - не
уничтожение старого ради новой системы, нового шаблона. Она была новой и
разрушительной; она была новой, не в поле старого; она никогда не ступала на эту
почву; она была новой, поскольку никогда не знала старого; она была
разрушительна сама по себе; она не была разрушением чего-то, она сама была
разрушением. Она разрушала, и потому она была новой, и это было творением.
В медитации нет игрушки, которая поглощает вас или поглощается вами. Именно
разрушение всех игрушек, всех видений, идей, переживаний входит в медитацию. Вы
должны заложить фундамент для истинной медитации, иначе попадёте во власть
различных форм иллюзии. Медитация - чистейшее отрицание, отрицание, которое не
является результатом реакции. Отрицать и оставаться с этим отрицанием в полном
отсутствии положительного является действием без мотива, которое и есть любовь.
6 декабря
Там была серая птица в пятнышках, величиной почти с ворону; она совершенно не
боялась, и можно было наблюдать за ней, сколько угодно; тщательно выбирая, она
ела ягоды, которые свешивались тяжёлыми зелёными и серебристыми гроздьями.
Вскоре ещё две птицы, почти такие же большие, как пятнистая, прилетели, чтобы
приняться за другие грозди; это были вчерашние кукушки; на этот раз не было
мягкоголосых призывов, обе они сосредоточенно ели. Обычно они осторожные птицы,
эти кукушки, но, похоже, они не обращали внимания, что кто-то стоит так близко,
наблюдая за ними, всего в нескольких футах. Попозже появилась полосатая белка,
чтобы присоединиться к ним, но все трое улетели; белка пристроилась и с
жадностью ела, пока с карканьем не прилетела ворона; это было для неё слишком, и
она убежала. Ворона не ела никаких ягод, но, видимо, ей не нравилось, когда
другие получали удовольствие. Было прохладное утро, солнце медленно поднималось
за густыми деревьями; тени были длинные, и нежная роса всё ещё оставалась на
траве, а в маленьком пруду были видны две голубые лилии с золотой сердцевиной;
золото было светлое по цвету, голубизна была голубизной весенних небес, листья
на воде были круглые, очень зелёные, и на одном из них сидел лягушонок,
неподвижно, с выпученными глазами. Две лилии были источником наслаждения для
всего сада, даже большие деревья смотрели на них сверху, не отбрасывая тени; они
были изящны, нежны и спокойны в своём пруду. Когда вы смотрели на них, всякая
реакция прекращалась, ваши мысли и чувства угасали, оставались только они в
своей красоте и своём спокойствии; они были интенсивны, как интенсивно всё
живое, кроме человека, который вечно занят собой. Когда вы наблюдали за ними,
мир изменялся, - не в сторону какого-то лучшего социального порядка, с меньшей
тиранией и большей свободой или же с устранением бедности, но не было больше
боли, скорби, приходящих и уходящих тревог, не было утомительной скуки; он
изменялся потому, что здесь были эти двое, голубые с золотой сердцевиной. Это
было чудо красоты.
Эта дорога была теперь знакома со всеми нами: с крестьянином, с длинной полосой
запряжённых в волов повозок, и рядом с каждой повозкой шёл человек, - их было
пятнадцать или двадцать в этой длинной веренице, с собаками, с козами и с
созревающими рисовыми полями; в тот вечер дорога была приветливо открытой, и
небеса были очень близки. Было темно, а дорога светилась светом неба, и ночь
окружала её.
Медитация - не путь усилий; каждое усилие противодействует, сопротивляется;
усилие и выбор всегда порождают конфликт, и медитация тогда становится всего
лишь бегством от факта, того, что есть. Но на этой дороге медитация уступила
тому иному, погрузив в полное безмолвие уже спокойный мозг; мозг был просто
коридором к тому неизмеримому; как глубокая, широкая река меж двумя крутыми
берегами, двигалось это удивительное иное, без направления, без времени.
7 декабря
Из окна вы могли видеть молодую пальму и дерево с множеством больших цветов с
розовыми лепестками среди зелёной листвы. Листья пальмы раскачивались во всех
направлениях тяжело и неуклюже, а цветы были бездвижны. Вдалеке было море, вы
слышали его всю ночь, глубокое и проникновенное; оно никогда не прекращало и не
ослабляло своего громкого гула накатывающихся валов; в нём были угроза, вечное
беспокойство и грубая сила. С рассветом рёв моря ослабел и возобладали другие
звуки - птицы и автомобили и барабан. Медитация была огнём, выжигавшим всякое
время и расстояние, достижение и переживание. Была только огромная безграничная
пустота - но в ней было движение, творение. Мысль не может быть творческой, она
может только комбинировать, соединять что-то на холсте, в словах, в камне или в
изумительной ракете; мысль, даже утончённая, даже изощрённая, пребывает в
границах времени; она может только покрывать пространство; она не может выйти за
пределы самой себя. Мысль не может очистить себя, мысль не может проследить
себя; мысль может только цвести и умирать, если она не препятствует самой себя.
Всякое чувство есть ощущение, переживание тоже от него; чувство вместе с мыслью
создаёт границы времени.
9 декабря
Уже издалека вы могли слышать море, грохочущее бесконечно, волна за волной; эти
волны не были безобидными, они были опасны, яростны, безжалостны. Море выглядело
так, как будто оно было спокойным, сонным, терпеливым, волны же на нём были
огромные, высокие и устрашающие. Людей уносило, и они тонули, а течение здесь
было сильное. Волны здесь никогда не были смирными, их высокие изгибы
величественны, великолепны, когда смотришь на них на расстоянии, однако в них -
грубая сила и жестокость. Катамараны, такие непрочные, с худыми тёмными людьми
на них, проходят сквозь эти волны бесстрастно и беззаботно - без всякой мысли о
страхе; они уплывают так далеко к горизонту и, наверное, возвратятся к вечеру со
своей тяжёлой добычей. В этот вечер волны были особенно неистовы; высоко
вздымаясь в своём нетерпении, они с оглушительным грохотом обрушивались на
берег; берег этот протянулся с севера на юг, чисто промытый песок, желтоватый,
обожжённый солнцем. И солнце тоже не было нежным и ласковым; всегда горячее,
жгучее, лишь ранним утром, только-только выходя из моря, или когда садилось
среди собирающихся облаков, оно было мягким и приятным. Яростное море и палящее
солнце терзали землю, люди здесь были бедные, худые, вечно голодные; здесь жила
нищета, она была здесь постоянно, а смерть, которую очень легко было тут
встретить, легче, чем рождение, порождала безразличие и упадок. Состоятельные
люди тоже были вялы и безразличны ко всему, кроме делания денег и стремления к
власти или строительства моста; вот в такого рода делах они очень ловки, получая
всё больше и больше, всё больше знания, больше возможностей, - но всё время
теряя, и смерть всегда тут как тут. Она так окончательна, её нельзя обмануть,
никакой аргумент, пусть самый тонкий и хитрый, не может отвратить её, - она
всегда здесь. Вы не можете построить стены, которые защитили бы от неё, но
можете отгородиться ими от жизни, можете обманывать её, убегать от неё, ходить в
храм, верить в спасителей, полететь на луну; вы можете делать с жизнью что
угодно - но скорбь всегда здесь и смерть тоже. Вы можете прятаться от скорби, но
не от смерти. Даже на таком расстоянии вы могли слышать, как грохочут волны, и
пальмы выделялись на фоне красного вечернего неба. Пруды и каналы полыхали в
заходящем солнце.
Нами правят разнообразные мотивы, у каждого действия имеется мотив, поэтому у
нас нет любви. И мы не любим то, что делаем. Мы считаем, что не можем
действовать, существовать, жить без мотива, и этим делаем существование своё
скучным и заурядным. Функцию - то есть обязанность или дело - мы используем,
чтобы обрести статус; дело, служебная обязанность, - только средство достижения
чего-то другого. Нет любви к самому делу, поэтому всё превращается в подделку, а
отношения становятся чем-то ужасным. Привязанность - всего лишь способ скрыть
свою ограниченность, недостаточность, одиночество; зависть лишь порождает
ненависть. Любовь не имеет мотива, и раз любви нет, в сердце прокрадываются
самые разные мотивы. Жить без них не трудно - для этого требуется честность, а
не приверженность идеям и верованиям. Обладать честностью - самокритично
осознавать, осознавать, чем ты являешься от момента к моменту.
10 декабря
Совсем юный месяц казался подвешенным между пальмами; вчера его не было; он,
должно быть, скрывался за облаками, застенчиво прячась, так как был просто узкой
полосочкой, чем-то вроде изящной золотой чёрточки, и между пальмами, тёмными и
торжественными, он был восхитителен, чудом. Облака собирались на небе, чтобы
скрыть его, но пока он был открытым, нежным, таким близким. Пальмы были
безмолвны, строги, суровы, а рисовые поля, созревая, начинали желтеть. В этот
вечер листья постоянно беседовали между собой, и море грохотало в нескольких
милях отсюда. Крестьяне не осознавали красоты вечера; они привыкли к ней; они
принимали всё: свою бедность, свой голод, эту грязь, убожество и собирающиеся
облака. Человек привыкает ко всему, к скорби, к счастью; не привыкнув к
положению вещей, вы были бы более несчастны, у вас было бы больше неприятностей,
больше беспокойства. Лучше быть бесчувственным, вялым и отупевшим, чем навлечь
новые неприятности; умирайте постепенно - так легче. Вы сможете подыскать и
экономические и психологические причины всему этому, но остаётся фактом для
богатого и для бедного, что проще привыкнуть к положению вещей, к хождению в
контору или на фабрику в течение следующих тридцати лет, к скуке и тщетности
всего этого, ведь человеку нужно жить, у него есть обязанности, и поэтому
безопаснее ко всему привыкнуть. Мы привыкли к любви и к страху и к смерти.
Привычка становится благом и добродетелью, как бегство и боги. Задавленный
привычкой ум является мелким и тупым умом.
11 декабря
Рассвет медлил с приходом; ещё ярко блистали звёзды, и деревья всё ещё
оставались погружёнными в себя; ни одна птица не подавала голоса, даже маленькие
совы, которые всю ночь перекликались и с шумом перелетали с дерева на дерево.
Стоял запах множества цветов, гниющих листьев и сырой земли; воздух был
совершенно неподвижен, и этот запах стоял повсюду. Земля ожидала рассвета и
наступающего дня; и было ожидание, терпение и удивительное спокойствие.
Медитация шла в этом спокойствии, и это спокойствие было любовью. То была не
любовь к кому-то или чему-то, образу и символу, слову и картине, это была просто
любовь, без настроения, без чувства. Она была чем-то завершённым в себе,
обнажённым, интенсивным, без корня, без направления. Голос той далёкой птицы был
этой любовью; она была направлением и расстоянием, она была вне времени и слова.
Она не была эмоцией, которая увядает, которая жестока; заменить можно символ,
слово - но не реальность. Обнажённая, она была полностью уязвима и тем
несокрушима. Она обладала недоступной силой того иного, непознаваемого, которое
приходило сквозь деревья и распространялось дальше моря. Медитация была голосом
этой птицы, зовущим из той пустоты, и грохотом моря, бьющегося о берег. Любовь
же может быть только в полной пустоте. Сероватый рассвет был там, на далёком
горизонте, деревья же стали ещё более интенсивными и тёмными. В медитации нет
повторения, постоянства привычки - это смерть всего известного и расцвет
неизвестного. Звёзды угасли, и облака пробудились с приходом солнца.
Переживание разрушает ясность и понимание. Переживание - это ощущение, отклик на
разного рода стимулы, и каждое переживание укрепляет стены, что окружают нас,
каким бы широким и растущим в своей широте ни было это широкое переживание.
Накапливаемое знание механично, как все накопительные процессы, и они необходимы
для механического существования, но всякое знание сковано временем.
Жажда переживания бесконечна, как любое ощущение. Жестокость честолюбивого
устремления есть укрепление переживания ощущения власти и ожесточение в
приобретаемых возможностях. Переживание не может дать смирения, но именно
смирение есть сущность добродетели. Только в смирении можно учиться; учиться не
означает приобретать знания.
Ворона положила начало утру, а все птицы в саду присоединились, и вдруг всё
пробудилось; ветерок был среди листвы, и было великолепно.
13 декабря
Длинная полоса чёрных, несущих дождь туч протянулась от горизонта до горизонта,
к северу и к югу, белые облака были исключением. Дождь лил на севере, постепенно
смещаясь на юг, и с моста над рекой была видна длинная белая линия волн на фоне
чёрного горизонта. Автобусы, автомобили, велосипеды и босые ноги свершали свой
путь через мост, а дождь в неистовстве подходил всё ближе. Река была пуста, как
обычно в это время, и вода была такая же тёмная, как и небо; не было даже той
симпатичной цапли, всё опустело. За мостом находилась часть большого города,
перенаселённого, шумного, грязного, претенциозного, процветающего, а немного
дальше налево были грязные хижины, ветхие строения, мелкие грязные лавочки,
маленькая фабрика и весьма оживлённая дорога, а посреди неё лежала корова,
автобусы и автомобили объезжали её. На западе виднелись полоски ярко-красного,
но вскоре и они также накрывались наступающим дождём. За полицейским участком и
узким мостом есть среди рисовых полей дорога, ведущая на юг от шумного и
грязного города. Потом начался дождь, сильнейший ливень, он в секунду образовал
на дороге лужи и потоки воды там, где была сухая земля; это был яростный дождь,
взрыв дождя, он умыл, очистил землю. Крестьяне промокли насквозь, но, похоже, не
обращали на это внимания; смеясь и болтая, шагали они своими босыми ногами по
лужам. Маленькая хижина с масляной лампой протекала, автобусы рычали, обливая
каждого, велосипеды с их слабыми фонарями, позванивая, уезжали в сильный дождь.
Всё было начисто смыто, прошлое и настоящее, не было ни времени, ни будущего.
Каждый шаг был вне времени, и мысль, продукт времени, прекратилась; она не могла
идти ни вперёд, ни назад, она не существовала. И каждая капля этого яростного
дождя была рекой, морем и нерастаявшим снегом. Здесь была всеобъемлющая, полная
пустота, а в ней - творение, любовь и смерть, которые были нераздельны. Вам
приходилось следить за тем, как вы идёте, автобусы, проезжая, почти касались
вас.
15декабря
Вечер был прекрасный; несколько облаков собралось вокруг заходящего солнца; и
было ещё несколько блуждающих облаков, окрашенных в ярко-огненные цвета, а между
ними, будто ими пойманный, молодой месяц. Рёв моря, проходя через казуарины и
пальмы, умерял свою ярость. Высокие, стройные пальмы казались чёрными на фоне
яркого, пылающего розовым цветом неба, и целая стая белых водяных птиц
направлялась на север, группа за группой; они летели, вытянув назад свои тонкие
ноги и медленно двигая крыльями. Длинная череда скрипучих, запряжённых волами
повозок с грузом дров, срубленных казуарин, держала свой путь к городу. Какое-то
время дорога была забита, но при дальнейшем продвижении, когда стало темнее, она
сделалась почти пустынной. Как раз когда садится солнце, на землю тихо
спускается удивительное ощущение мира, нежной доброты, очищения. Ощущение это -
не реакция; оно есть
...Закладка в соц.сетях
