Жанр: Эзотерика
Записные книжки
...еторопливо пололи
траву; и они были не целиком здесь, они были также и где-то в другом месте,
унесённые своими мыслями, хотя пололи и разговаривали. Они выглядели
понятливыми, смышлёнными, и у них были живые глаза, - но, по-видимому, слишком
большое количество детей и отсутствие хорошей пищи сделали их старыми и
измученными. Вы стали ими, а они были вами, травой, облаками; это не было
словесным мостом, который вы переходили из жалости или из какого-то смутного,
неведомого чувства; вы вообще не думали, и ваши эмоции молчали. Они были вами, а
вы ими; расстояние и время исчезли. Подъехал автомобиль, и шофёр тоже вошёл в
этот мир. Его застенчивая улыбка и приветствие были вашими, и вы недоумевали,
кому он улыбается и кого приветствует; он ощущал лёгкую неловкость, так как это
чувство - быть вместе - было для него не совсем привычным. Женщины и шофёр были
вами, а вы были ими; барьер, который был выстроен, исчез, и с плывущими над
головой облаками всё это казалось частью расширяющегося круга, который включал в
себя так много всего, грязную дорогу, ослепительное небо и прохожего. Это не
имело никакого отношения к мысли, мысль в любом случае весьма ничтожная вещь; и
чувство никак в этом не участвовало. Это было как пламя, прожигающее себе дорогу
через всё, не оставляя следов, пепла; и это не было переживанием с его памятью и
повторением. Они были вами, вы были ими, и это умерло вместе с умом.
Какое странное желание - показать себя или кем-то быть. Зависть означает
ненависть, а тщеславие развращает. Кажется, что так невозможно трудно быть
простым, быть тем, что вы есть, и не притворяться. Очень трудно быть тем, что вы
есть, и не пытаться чем-то стать - что, как раз, не слишком трудно. Вы всегда
можете притворяться, носить маску, но быть тем, что вы есть, чрезвычайно сложное
дело, так как вы всё время меняетесь; вы никогда не бываете тем же самым, и
каждый момент открывает новую грань, новую глубину, новую поверхность. Вы не
можете быть всем этим в каждый момент, так как каждый момент несёт с собой свою
собственную перемену. Поэтому, если вы вообще разумны, вы откажетесь от того,
чтобы быть чем-то. Вы думаете, что вы очень чувствительны, и вот какой-то
случай, промелькнувшая мысль, показывает, что это не так; вы думаете, что вы
умны, начитаны, артистичны, моральны, но миновав какой-то жизненный поворот или
кризис, вы обнаруживаете, что ничего этого нет, что вы глубоко честолюбивы, вы
завистливы и неумелы, грубы и беспокойны. Вы - всё это, раскрывающееся шаг за
шагом и поворот жизни за поворотом, - вам же хочется чего-то длительного,
постоянного, но, конечно, только того, что выгодно и приятно. И поэтому вы
гонитесь за этим - а всё множество других ваших "я" устраивает шум и отстаивает
каждый своё право идти своим путём и реализовать себя. Поэтому вы становитесь
полем битвы - полем честолюбивых и вообще всяких устремлений со всеми их
удовольствиями и страданиями, достижениями, завистью и страхом. Слово "любовь"
включается во всё это ради респектабельности и чтобы удержать семью вместе, но
вы находитесь в плену своих целей, пристрастных идей и видов деятельности,
изолированы, и громко требуете признания и славы, вы и ваша страна, вы и ваша
партия, вы и ваш утешительный бог.
Так что быть тем, что вы есть, чрезвычайно трудное дело; и если вы не совсем
спите и хоть сколько-то чутки и бдительны, вы знаете всё это и скорбь всего
этого. Поэтому вы топите себя в своей работе, в своей вере, в своих
фантастических идеалах и медитациях. Тем временем вы стали старым и подошли к
краю могилы, если уже не мертвы внутренне. Отбросить все эти вещи с их
противоречиями и всё возрастающей скорбью и быть ничем - самое естественное и
разумное, что можно сделать. Но прежде чем вы сможете быть ничем, вы должны
откопать всё это, откопать всё, что скрыто, вытащить это на свет и тем самым
понять. Чтобы понять эти скрытые потребности и побуждения, вы должны осознавать
их, без выбора, как это происходит со смертью; тогда, в акте чистого видения,
они захиреют и отомрут, у вас не будет скорби, и вы будете как ничто. Быть как
ничто не означает негативного состояния; само отрицание всего, чем вы были, есть
с высшей степени позитивное действие - позитивное не в смысле реакции, которая
представляет собой бездействие; именно это бездействие является причиной скорби.
Такое отрицание и есть свобода. Это позитивное действие даёт энергию, а только
лишь идеи энергию рассеивают. Идея - время, а жизнь во времени означает распад,
скорбь.
28 ноября
В густой, плотно засаженной казуариновой роще рядом с тихой и спокойной дорогой
была большая вырубка; к вечеру роща была тёмной, пустынной, и эта вырубка
приветливо принимала небеса. Дальше по дороге стояла тонкостенная хижина с
крышей из переплетённых пальмовых листьев; в хижине горел тусклый свет, фитиль,
зажжённый в блюдечке с маслом, и два человека, мужчина и женщина, сидели на полу
за ужином, громко переговариваясь и иногда смеясь. Двое мужчин переходили
рисовое поле по узкой тропинке, которая разделяла поля и сдерживала воду. Они
несли что-то на головах и беседовали, речисто и многословно. Была здесь также
группа крестьян, которые с резким смехом и усиленно жестикулируя что-то
объясняли друг другу. Женщина вела телёнка нескольких дней от роду, за ними шла
его мать, нежно подбадривая малыша. Стая белых птиц с длинными ногами летела на
север, они летели, медленно и ритмично взмахивая в воздухе своими крыльями.
Солнце село при ясном небе, и окрашенный розовым луч пересекал небо почти от
горизонта до горизонта. Это был очень спокойный вечер, и огни города были
далеко. Именно этот небольшой открытый участок в казуариновой роще вмещал в себя
вечер; проходя мимо него, осознавал его необычайное спокойствие; забыт был весь
свет и блеск дня и суета приходящих и уходящих людей. Сейчас он был спокоен,
окружённый тёмными деревьями в быстро угасающем свете дня. Он был не только
спокоен, но в нём была радость, радость безмерного одиночества, - и когда
проходил мимо него, пришло, подобно волне, то всегда незнакомое иное, заливая и
затопляя сердце и ум своей красотой и своей ясностью. Всякое время прекратилось,
следующий момент не имел начала. Только из пустоты появляется любовь.
Медитация - не игра воображения. Любые образы, слова, символы должны прийти к
концу для расцвета медитации. Ум должен освободиться от своего рабства у слова и
его реакций. Мысль - время, и символ, пусть даже древний, значительный, должен
потерять свою власть над мыслью. Тогда мысль не имеет продолжения, она
существует только от момента к моменту и поэтому теряет свою механическую
устойчивость; мысль тогда не формирует ум, не замыкает его в рамках идей, не
обусловливает его культурой и обществом, в котором он живёт. Свобода - это
свобода не от общества, а свобода от идеи; при свободе отношения и общество не
обусловливают ум. Всё сознание остаточно, оно изменяется, модифицируется и
приспосабливается, а его перемена возможна лишь тогда, когда время и идея пришли
к концу. Конец - это не умозаключение, не слово, которое можно истребить, не
идея, которую можно отвергнуть или принять. Его надлежит понять через
самопознание; знать или приобретать знание не означает учиться, познавать; ибо
знание и его приобретение есть опознание и накопление, которое препятствует
тому, чтобы учиться, познавать. Учиться, познавать, можно только от момента к
моменту, ибо "я", "эго" постоянно меняется, никогда не бывая постоянным.
Накопление, знание искажает и прекращает познание, тот процесс, в котором
человек учиться. Накопление знания, даже расширяющее его границы, становится
механичным, но механичный ум - это не свободный ум. Самопознание освобождает ум
от известного; постоянная жизнь в условиях активности известного порождает
бесконечный конфликт и несчастье. Медитация не является личным достижением,
личным поиском реальности; она становится такой, когда ограни-ничена методами,
системами; тогда рождаются и иллюзии, и обманы. Медитация освобождает ум от
узкого, ограниченного существования для вечно расширяющейся, вневременной жизни.
29 ноября
Без чувствительности, чуткости, не может быть сердечности; личная реакция вовсе
не означает чувствительности; вы можете быть чувствительным относительно своей
семьи, своих достижений, своего статуса, своих способностей. Этот вид
чувствительности - реакция, узкая и ограниченная, и это деградация.
Чувствительность не есть хороший вкус, потому что хороший вкус имеет личный
характер, а свобода от личной реакции есть осознание красоты. Без понимания
красоты и без чувствительного, чутко-восприимчивого её осознания нет любви. Это
чувствительное, чуткое осознание природы, реки, неба, людей и грязной дороги
означает сердечность. Сущность сердечности - чувствительность, чуткая
восприимчивость. Но большинство людей боится быть чувствительными; для них быть
чувствительными означает быть уязвимыми, и потому они делаются бесчувственными и
черствеют, сохраняя тем самым свою скорбь. Или они укрываются во всякого рода
развлечениях, в церкви, в храме, в болтовне, кино, социальных реформах. Но быть
чувствительным - это не нечто личное, если же это имеет личный характер, то
ведёт к несчастью. Прорываться через эту личную реакцию значит любить, а любовь
- и для одного и для многих; любовь не ограничивается одним или многими. Чтобы
быть чувствительными, нужно, чтобы все чувства были вполне живыми, активными,
страх же стать рабом чувств - это просто стремление уйти от естественного факта.
Осознание факта не ведёт к рабству, это страх перед фактом ведёт к зависимости.
Мысль исходит из чувств, и мысль ведёт к ограничению - но вы всё же не боитесь
мысли. Наоборот, её почитают респектабельной и тщеславно лелеют. Чувствительно
осознавать мысль и чувство, мир вокруг себя, свой офис и природу - значит каждое
мгновение вспыхивать сердечностью. Без сердечности всякое действие становится
тягостным и механичным - и ведёт к упадку.
Было дождливое утро, и небо было плотно закрыто облаками, тёмными и
беспокойными; дождь начался очень рано, и вы могли слышать его шум среди
листьев. И было так много птиц на маленьком газончике, больших и маленьких,
светло-серых и коричневых с жёлтыми глазами, больших чёрных ворон и маленьких,
меньше воробья; они скреблись, толкались, трещали, щебетали неугомонно, жалуясь
или выражая удовольствие. Дождь моросил, и они, похоже, ничего не имели против
этого, но когда полило сильнее, они все улетели, громко сетуя. Но кусты и
большие старые деревья радовались; их листья были дочиста отмыты от многодневной
пыли. Капли воды висели на кончиках листьев; и одна капля падала на землю, а уже
появлялась другая, готовая упасть; каждая капля была дождём, рекой и морем. И
каждая капля была яркой, блестящей; она была роскошнее всех алмазов и прекраснее
их; капля формировалась, пребывала некоторое время в своей красоте и исчезала в
земле, не оставляя следа. Это была бесконечная процессия, исчезающая в земле.
Это была бесконечная процессия за пределами времени. Шёл дождь, и земля
наполнялась на все жаркие дни многих месяцев. Солнце было скрыто за массой
облаков, и земля отдыхала от жары. Дорога была очень скверная, с множеством
глубоких рытвин, заполненных бурой водой; небольшой автомобиль то переезжал их,
то объезжал, но продвигался вперёд. Там были розовые цветы на ползучих
растениях, вившихся вокруг деревьев и по заборам из колючей проволоки, буйно
разрастаясь над кустами, и дождь делал их окраску более мягкой и более нежной;
такие цветы были повсюду, и их нельзя было не принять. Дорога прошла мимо
грязного посёлка с грязными лавчонками и грязными закусочными, но когда она
повернула, появилось рисовое поле, окружённое пальмами. Они окружали его, как бы
присваивая его себе, чтобы люди его не испортили. Рисовое поле следовало
изгибающейся линии пальм, а за ними были рощи бананов, большие блестящие листья
которых были видны сквозь пальмы. Это рисовое поле было как бы заколдованным;
оно было таким изумительно зелёным, таким роскошным и восхитительным; оно было
невероятным, оно захватывало ваш ум и сердце. Вы смотрели на него и исчезали,
чтобы уже никогда не быть прежним. Этот цвет был богом, был музыкой, был любовью
земли; небеса приближались к пальмам и покрывали землю. Это рисовое поле было
блаженством вечности. Дорога шла к морю; море было бледно-зелёное, с огромными
катящимися валами, они обрушивались на песчаный пляж; волны были грозные,
насыщенные яростью множества штормов; море выглядело угрожающе спокойным, а
волны демонстрировали его опасность. Лодок на море не было, этих непрочных
катамаранов, очень грубо связанных куском верёвки; все рыбаки находились в
тёмных и крытых пальмовыми листьями хижинах на песке, очень близко к воде. И
облака продолжали накатываться, гонимые ветрами, ощутить которых вы не могли. И
снова придёт дождь, с приятной улыбкой.
Для так называемых религиозных людей быть чувствительным - грех, зло, присущее
мирскому; для религиозного человека прекрасное есть искушение, которому надлежит
сопротивляться, пагубное отвлечение и помеха, которую следует отвергнуть. Добрые
дела не заменят любовь, без любви же любая деятельность ведёт к страданию, или
возвышенному или низменному. Сущность сердечности - чувствительность, и без неё
всякое поклонение есть бегство от реальности. Для монаха, для саньяси, чувства -
путь страдания; исключение делается для мысли, которая должна быть посвящена
богу их воспитания, их обусловленности. Но мысль происходит от чувств. Это мысль
создаёт время, и это мысль делает чувствительность грешной. Выйти за пределы
мысли - добродетель, эта добродетель - повышенная чувствительность, которая есть
любовь. Любите - и греха нет; любите - и делайте, что хотите, и тогда нет
скорби.
30 ноября
Местность без реки пустынна. Это маленькая река, если её вообще можно назвать
рекой, но на ней довольно большой мост (Эльфинстоун-бридж через реку Адьяр. Дом,
где он остановился, находился на северо-западной стороне моста)из кирпича и
камня, не слишком широкий, автобусам и автомобилям приходится здесь ехать
медленно; на нём всегда есть пешеходы и неизбежные велосипеды. Она и претендует
на то, чтобы быть рекой, и во время дождей выглядит и глубокой и полноводной, но
теперь, когда дожди почти закончились, она выглядит широкой полосой воды с
большим островом и множеством кустов посреди него. Она течёт к морю прямо на
восток, с большим воодушевлением, радостно. Но теперь здесь широкая песчаная
отмель, и она ждёт следующего сезона дождей. Коровы вброд переходили на остров;
немногочисленные рыбаки пытались поймать хоть какую-нибудь рыбу, и рыба всегда
была мелкая, примерно с большой палец; когда её продавали поддеревьями, от неё
шёл ужасный запах. Этим вечером в спокойной воде стояла большая цапля, застывшая
в полной неподвижности. Это была единственная птица на реке; по вечерам вороны и
прочие птицы обычно летали через реку, но в этот вечер не было ни одной, кроме
этой одинокой цапли. Вы не могли не увидеть её; она была такая белая,
неподвижная под солнечным небом. Жёлтое солнце и бледно-зелёное море виднелись
на некотором удалении, а на простиравшемся в их направлении участке суши лицом к
лицу с рекой и морем стояли три пальмы. Вечернее солнце освещало их и море за
ними, беспокойное, опасное, отливавшее приятной голубизной. С моста небо
выглядело таким огромным, таким близким и чистым; аэропорт отсюда был далеко.
Этим вечером та единственная цапля и три пальмовых дерева были всей землёй,
временем прошлым и настоящим, и жизнью, у которой не было прошлого. Медитация
стала цветением без корней и потому умиранием. Отрицание есть чудесное движение
жизни, а позитивное есть реакция на жизнь, это сопротивление. При сопротивлении
нет смерти, а только страх; страх порождает новый страх и деградацию. Смерть -
это расцвет нового; медитация - это умирание известного.
Удивительно, что человек никогда не может сказать: "Я не знаю". Чтобы
действительно это и сказать и почувствовать, необходимо смирение. Однако человек
никогда не признаёт факт своего постоянного незнания; это тщеславие питает ум
знанием. Тщеславие - это удивительная болезнь, вечно возбуждающая надежды и
вечно ввергающая в угнетённое состояние. Но признать, что не знаешь, - это
остановить механический процесс приобретения знания. Есть несколько способов
сказать: "Я не знаю", - притворство со всеми его тайными и хитрыми методами,
желание произвести впечатление, приобрести какую-то значительность и так далее;
есть "Я не знаю", которое по сути указывает на время, необходимое для того,
чтобы узнать, и есть "Я не знаю", которое не ищет способа узнать; в одном
состоянии никогда не учатся, только накапливают и потому никогда не учатся, а
другое - всегда состояние человека, который учится без всякого накопления. Нужна
свобода учиться, и тогда ум может оставаться молодым и невинным; а накопление
заставляет ум деградировать, стареть и увядать. Невинность - не недостаток
опыта, но свобода от опыта; это свобода умирать для всякого переживания и не
позволять ему пускать корни в почве скапливающего богатства мозга. Жизнь не
бывает без переживаний и опыта, но жизни не может быть и тогда, когда почва
полна корней.
Однако смирение не является сознательным очищением от известного - это тщеславие
достижения; смирение - та полнота незнания, которая и есть умирание. Страх
смерти присутствует лишь в том, чтобы знать, но не в том, чтобы не знать. Страха
неизвестного нет, страх есть лишь к изменению известного, к окончанию
известного.
Но привычка к слову, эмоциональное содержание слова, его скрытые значения,
подтексты, препятствуют свободе от слова. Без этой свободы вы - раб слов,
выводов и идей. Если вы живёте словами, как многие, внутренний голод оказывается
ненасытным; это значит всё время пахать и никогда не сеять. В этом случае вы
живёте в мире нереальности, лицемерия и скорби, что не имеет смысла. Верование,
убеждение - это слово или мысленный вывод, состоящий из слов, и это то самое,
что извращает и портит красоту ума. Разрушить слово - разрушить внутреннюю
структуру безопасности, которая всё равно не обладает никакой реальностью.
Небезопасность, происходящая от насильственного лишения безопасности, ведёт к
разнообразным недугам, но небезопасность, исходящая из цветения медитации, -
смирение и невинность, и её силы человек самонадеянный и гордый никогда не
сможет узнать.
1 декабря
Дорога была очень грязная, с глубокими колеями, многолюдная; дорога эта
проходила за городом, где постепенно строился пригород, но сейчас она была
невероятно грязна, с множеством рытвин, собак, коз, бродячих коров, автобусов,
велосипедов, автомобилей, но больше всего было людей; магазины, торгующие
разноцветными напитками в бутылках, магазины, продающие ткани, еду и дрова,
банк, мастерская по ремонту велосипедов, опять еда, козы, но больше всего людей.
По обе стороны дороги здесь тихая сельская местность, пальмы и рисовые поля и
огромные лужи воды. Солнце выглядывало из облаков за пальмовыми деревьями,
которые взрывались красками и отбрасывали огромные тени; пруды блестели, и
каждый куст, каждое дерево изумлялись небесному простору. Козы занимались
обгладыванием их корней, женщины стирали одежду у крана, дети продолжали свои
игры; повсюду какая-то деятельность, и никто не давал себе труда посмотреть на
небо или на эти облака с их красками; это был вечер, которому предстояло вскоре
исчезнуть и никогда больше не появиться снова, но, похоже, никого это не
заботило. Безотлагательное было важнее всего, то безотлагательное, которое можно
распространить в будущее, за пределы видимости. Дальнее видение - видение
безотлагательного. Загрохотал мчавшийся автобус, никому не уступая ни дюйма,
уверенный в себе; и все уступали ему дорогу, но огромный буйвол остановил его:
он шёл прямо посередине, он передвигался своей тяжёлой поступью, не обращая
никакого внимания на его сигнал, и сигнал раздражённо умолк. В глубине души
каждый человек - политик, озабоченный безотлагательным и пытающийся всю жизнь
превратить в безотлагательное. И позднее, там, за поворотом, будет скорбь, - но
её можно будет избежать, так как существуют таблетки и выпивка, храм и целое
семейство разных видов безотлагательного. Вы могли бы покончить со всем этим,
если бы горячо верили во что-то или ушли с головой в работу или стали ревностным
приверженцем какого-нибудь образа мысли. Но вы всё это уже испробовали, и ваш ум
оставался таким же бесплодным, как и ваше сердце, и вы перешли на другую сторону
дороги и затерялись в безотлагательном. Облака в небе теперь сгустились, пятно
света осталось только там, где было солнце. Дорога шла дальше, мимо пальм, мимо
казуарин, рисовых полей, всё дальше и дальше, и вдруг, как всегда неожиданно,
пришло то иное с той чистотой и силой, которую ни мысль, ни безумие не могли бы
выразить, и оно было здесь, и ваше сердце, казалось, взрывалось в экстазе в
пустые небеса. Мозг был совершенно спокоен и неподвижен, но чутко-чувствителен и
бдителен. Он не мог войти в пустоту, он связан с временем, но время
остановилось, и он не мог переживать; переживание есть опознание, а то, что
опознано, оказалось бы временем. Поэтому мозг был неподвижен, просто спокоен, он
не спрашивал и не искал. И эта полнота любви - или чего хотите, слово не
является самой реальностью, - вошла во всё и пропала. Всё имеет своё
пространство, своё место, но у этого не было ничего такого, и поэтому его нельзя
найти; что бы вы ни делали, вы этого не найдёте. Этого нет ни на рынке, ни в
каком-либо храме; всё должно быть разрушено, ни один камень не оставлен
неперевернутым, ни один фундамент не сохранён, но даже и в таком случае эта
пустота останется неповреждённой, и тогда, возможно, непознаваемое сможет
пройти. Оно было здесь, и с ним красота.
Любой продуманный, сознательно разработанный способ изменения - это неизменение;
такое изменение имеет мотив, цель и направление, и потому это просто
продолжение - видоизменённое - того, что было. Такое изменение бесполезно; это
всё равно что менять одежду на кукле, которая остаётся механической,
безжизненной и непрочной и которая, после поломки, будет выброшена. Смерть -
неизбежный конец изменения; экономическая, социальная революция есть смерть в
форме перемены. Это вообще не революция, просто видоизменённое продолжение того,
что было. Перемена, всеобъемлющая и полная революция, имеет место только тогда,
когда изменение как структура времени осознаётся как ложное, и в самом этом
полном отказе происходит перемена.
2декабря
Море было бурным, громко ревели приходившие издалека валы; поблизости находилась
деревня, построенная вокруг большого глубокого пруда, водоёма, как они его
называли, и разрушенный храм. Вода в водоёме была бледно-зелёная, и со всех
сторон к ней спускались ступени. Деревня была запущенная, грязная, без каких бы
то улиц, дома же стояли вокруг этого водоёма, и с одной стороны от него
находился древний храм в руинах и другой храм, сравительно новый, с красными
полосами на стенах; дома обветшали, но деревня эта вызывала ощущение чего-то
знакомого, дружественного. У дороги, ведущей к морю, группа женщин громко
торговалась, обсуждая какую-то рыбу; казалось, что их всех всё это очень
волнует; это было и их вечерним развлечением, поскольку они также ещё и
смеялись. Сметённый с дороги мусор кучей лежал в углу, и грязные деревенские
собаки совали в него свои носы; расположенная поблизости лавочка продавала
напитки и еду, и бедная женщина с ребёнком, одетая в лохмотья, просила милостыню
у её дверей. Суровое и безжалостное море грохотало совсем близко, но за деревней
простирались восхитительные зелёные рисовые поля, полные мира и надежды в
вечернем свете. Облака неторопливо шли над морем, освещённые солнцем, но повсюду
была суета, и никто не смотрел на небо. Мёртвая рыба, шумная группа, зелёная
вода в этом глубоком пруду и полосатые стены храма, казалось, скрывали и прятали
от вас заходящее солнце. Когда вы идёте этой дорогой через канал, вдоль рисового
поля и казуариновых рощ, все прохожие, которых вы знаете, очень дружелюбны; они
останавливаются и говорят вам, что вам следует приехать и пожить здесь среди
них, что они будут заботиться о вас, а небо темнеет, зелень рисовых полей
исчезает, и звёзды очень ярки.
Во время прогулки по этой дороге, в темноте, при свете города, отражающемся в
облаках, эта несокрушимая сила приходит в таком изобилии и с такой ясностью, что
у вас буквально перехватывает дыхание. Вся жизнь была этой силой. Это не была
сила тщательно воспитанной, укреплённой воли, сила защиты и сопротивления; это
не была сила смелости, сила ревности, смерти. У неё не было никаких качеств,
никакое описание не могло вместить её, но всё же она была здесь, как те тёмные
отдалённые холмы и те деревья у дороги. Она была слишком огромна, чтобы мысль
могла вызвать её или рассуждать о ней. Это была сила, у которой нет причины, и
потому ничего нельзя было добавить к ней или отнять от неё. Эту силу знать
нельзя; она не имеет очертаний, формы, и к ней нет подхода. Знание и его
приобретение есть опознание, она же всегда новая, нечто, что не может быть
измерено во времени. Она была здесь весь день, неопределённо, ненавязчиво, как
шёпот, а сейчас она присутствовала с такой настойчивостью, в таком изобилии - не
было ничего, кроме неё. Слова затасканы, и они сделались обыденными - слово
"любовь" есть и на рынке, но во время прогулки по этой пустынной дороге это
слово имело совсем другой смысл. Она пришла вместе с той непостижимой силой, они
были нераздельны, как лепесток и его цвет. Мозг, сердце и ум были полностью
поглощены этим, не осталось ничего, кроме этого. И всё же автобусы тарахтели,
проезжая мимо, крестьяне громко разговаривали, и Плеяды стояли прямо над
горизонтом. Это продолжалось, шёл ли один или же с другими, и это
...Закладка в соц.сетях
