Жанр: Эзотерика
Записные книжки
...ество,
новая красота, новая строгость. Таким же оно было и в этой комнате, чем-то
совершенно новым и совершенно неожиданным. И оно было красотой, которая сделала
весь ум безмолвным, а тело неподвижным; оно сделало ум, мозг, тело интенсивно
бдительными и восприимчивыми; оно заставило тело трепетать, и через несколько
минут это приветливое иное ушло так же быстро, как и появилось. Никакая мысль,
никакая причудливая эмоция не смогли бы вызвать такое событие; мысль мелка, что
бы она ни делала, а чувство так хрупко и обманчиво; ни мысль, ни чувство даже
при неимоверных усилиях не могли бы быть творцами этих событий. События эти
непомерно огромны, слишком беспредельны по своей силе и своей чистоте для мысли
и чувства, у них нет корней, а у мысли и чувства корни есть. Их не призвать, не
удержать; мысль и чувство могут разыгрывать любые хитроумные и причудливые
трюки, но они не могут сочинить или вместить в себя это иное. Оно само по себе,
и ничто не может коснуться его.
Восприимчивость, чуткая чувствительность совершенно отлична от утончённости;
чувствительность - интегральное состояние, утончённость - всегда частична.
Частичной чувствительности не существует - либо она есть состояние всего
человеческого существа, целого сознания, либо её вовсе нет. Её не накопить малопомалу,
её невозможно культивировать, она не результат опыта и мысли, не
состояние эмоциональности. Она обладает качеством чёткости и точности - никаких
намёков на романтизм или фантазию. Только чутко восприимчивый, чувствительный
может смотреть в лицо факту, не прячась во всякого рода умозаключения, мнения
или оценки. Только чувствительный может быть одинок, и это одиночество
разрушительно. Эта чувствительность лишена всякого удовольствия, и поэтому
обладает строгостью - не желания и воли, а видения и понимания. В утончённости
есть удовольствие, оно связано с образованием, культурой и окружением. Путь
утончённости бесконечен; она -результат выбора, конфликта, боли, и при этом
всегда есть выбирающий, тот, кто совершенствует утончённость, цензор. И потому
всегда есть конфликт, противоречие и боль. Утончённость ведёт к изоляции, к
замкнутой на себя отстранённости, к отделению, которое порождается интеллектом и
знанием. Утончённость - это эгоцентрическая активность, пусть она даже является
просвещённой в эстетическом или в моральном отношении. Есть огромное
удовлетворение в процессе совершенствования утончённости, но нет радости
глубины; процесс этот поверхностен и мелочен, он не имеет значительного,
серьёзного смысла. Чувствительность и утончённость - две разные вещи; одна ведёт
к смерти в изоляции, другая - к жизни, которой нет конца.
26 октября
Здесь растёт дерево, как раз напротив веранды, с большими листьями и с
множеством крупных красных цветов; они эффектно выглядят, а зелёный цвет листвы
после недавних дожде и ярок и выразителен. Цветы оранжево-красные, и на фоне
зелени и скалистого холма они, казалось, вобрали в себя всю землю и покрыли всё
пространство раннего утра. Это было красивое утро, облачное, и с тем светом,
который делал любой цвет чистым и сильным. Ни один лист не шевелился, все они
ждали, надеясь на новый дождь; солнце будет жаркое, и земле нужно гораздо больше
дождя. Речные русла безмолвствовали уже немало лет, в них росли кусты, и вода
была нужна повсюду; вода в колодцах стояла низко, и жителям деревень придётся
страдать, если воды не прибудет. Облака над холмами были чёрные, тяжёлые, они
обещали дождь. Загремел гром, блеснула отдалённая молния, и вскоре начался
ливень. Он длился недолго, но пока этого было достаточно, и была надежда на
продолжение.
И там, где дорога идёт вниз и через мост над сухим речным руслом из красного
песка, холмы на западе были тёмными, тяжело нависающими; и в вечернем свете
сочная зелень рисовых полей выглядела невероятно красивой. Посреди полей
высились тёмно-зелёные деревья, холмы на севере были фиолетовыми; долина лежала
открытой небесам. Тем вечером в этой долине присутствовали все цвета, и
знакомые, и невиданные; каждый из них о чём-то говорил, на что-то намекал,
скрыто и явно, и каждый лист или стебелёк риса взрывался блаженством цвета. Цвет
был богом, вовсе не мягким и кротким. Облака собирались, чёрные и тяжёлые,
особенно над холмами, и видны были зарницы, беззвучные отблески молний далеко
над холмами. Уже падали редкие капли; среди холмов шёл дождь, и скоро он будет
здесь. Благословение для жаждущей земли.
После лёгкого обеда мы все разговаривали о делах, связанных со школой, - как
необходимо то или это, как трудно найти хороших учителей, как нужны дожди и так
далее. Разговор продолжался, и тут внезапно, неожиданно, появилось иное; это
иное пришло с такой необъятностью, с такой сокрушительной силой, что человек
стал сразу абсолютно спокоен; глаза видели его, тело ощущало его, и мозг был
бдителен, без всякой мысли. Беседа не была слишком серьёзной, и в этой
случайной, повседневной обстановке происходило нечто потрясающее. С ним
отправился в постель, и в течение ночи шёпот его продолжался. Нет никакого
переживания его; оно просто здесь, с неистовством и благословением. Чтобы
переживать, должен быть переживающий, когда же его нет, это уже совсем другой
феномен. Нет ни его принятия, ни его отвержения; оно просто здесь, как факт.
Этот факт ник чему не имел отношения, ни к прошлому, ни к будущему, - и мысль не
могла установить никакого контакта или общения с ним. Иное не имело ценности в
смысле пользы или выгоды, из него нельзя было ничего извлечь. Но иное было здесь
- и в силу самого его существования здесь были любовь и красота и
беспредельность. Без него ничего нет. Без дождя земля погибла бы.
Время - иллюзия. Есть завтра и было множество вчера; это время - не иллюзия.
Мысль, которая использует время как средство для того, чтобы осуществить
внутреннюю перемену, психологическую перемену, являет собой стремление к неперемене,
ведь такое изменение есть всего лишь модифицированное продолжение
того, что было; такая мысль медлит, откладывает и ищет убежища в иллюзии
постепенности, в идеалах, во времени. Изменение со временем невозможно. Само
отрицание времени уже есть перемена; перемена происходит, когда всё, что вызвано
к жизни временем, привычка, традиция, реформа, идеалы - всё это отвергнуто.
Отвергайте время, и произойдёт перемена - полная перемена, а не изменение
шаблонов и стереотипов или замена одного стереотипа другим. Но обретение знания
и изучение техники требуют времени, которое нельзя и не нужно отрицать, - это
необходимо для нашего существования. Время, чтобы дойти отсюда туда, - это не
иллюзия, но всякая другая форма времени есть иллюзия. В такой перемене
присутствует внимание, и из этого внимания выходит действие совершенно другого
рода. Такое действие не становится привычкой, повторением ощущения, переживания
и знания, которое притупляет мозг, делает его невосприимчивым к перемене.
Поэтому добродетель - это не более хорошая привычка, не более хорошее поведение;
у добродетели нет шаблона, ограничений, на ней нет печати респектабельности; она
- не идеал, которому следуют и который сформирован временем. Добродетель поэтому
- опасность, а не послушное орудие общества. Любовь поэтому - разрушение,
революция, не экономическая или социальная, а всего сознания.
27октября
Некоторые из нас пели, разучивая новые песни и гимны; комната выходила окнами в
сад, содержать который было очень трудно, поскольку здесь было мало воды; цветы
и кусты поливали маленькими ведёрочками, фактически, банками из-под керосина.
Это был довольно красивый сад, там множество цветов, и доминирующую роль в нём
играли деревья; они были статные, развесистые и в определённые времена года на
них было много цветов; но сейчас цвело только одно дерево - оранжево-красные
цветы с большими лепестками, множество их. Там было несколько деревьев с
красивыми листьями, маленькими, нежными; там были мимозоподобные деревья, с
огромным изобилием листвы. Очень много птиц прилетело; сейчас, после двух
сильных ливней, у птиц этих перья намокли, они выглядели взъерошенными,
промокшими почти до костей. Там была жёлтая птица с чёрными крыльями, крупнее
скворца, почти как чёрный дрозд; желтизна была такой яркой на фоне тёмно-зелёной
листвы, а её живые и умные продолговатые глаза видели всё - и легчайшее движение
среди листьев и прилёт и отлёт других птиц. Были там две чёрные птицы с
намокшими перьями, поменьше ворон, сидевшие рядом с жёлтой на том же дереве; они
растопырили хвостовые перья и хлопали крыльями, чтобы просушить их; ещё
несколько птиц разных размеров прилетели на это дерево, все в мире друг с
другом, все настороженно наблюдающие. Долина очень сильно нуждалась в дожде,
каждая капля была радостью; уровень воды в колодцах был очень низкий, большие
городские резервуары были пусты, и дожди должны были помочь наполнить их. Они
были пусты уже много лет - и вот теперь появилась надежда. Долина стала очень
красивой, омытая дождём, свежая, полная разнообразной густой зелени. Скалы
отмылись дочиста и утратили свой жар, и чахлые кусты, выросшие среди скал на
холмах, выглядели довольными, и сухие речные русла запели снова. Земля опять
улыбалась.
Гимн и песня продолжали звучать в этой почти пустой комнате без мебели, и сидеть
на полу казалось и нормально и удобно. Посреди песни внезапно и неожиданно
появилось иное; другие продолжали петь, но и они тоже стали безмолвными, не
осознавая своего безмолвия. Оно было здесь вместе с благословением и наполняло
пространство между небом и землёй. Относительно обычных вещей, вплоть до
определённой точки, общение возможно с помощью слов; слова имеют смысл, но они
теряют этот свой ограниченный смысл полностью, когда мы пытаемся сообщить о
событиях, которые невозможно выразить в словах. Любовь - не слово, и она
оказывается чем-то совсем иным, когда прекращается всякое использование слов и
глупое разделение на то, что есть, и то, чего нет. Это событие - не переживание,
не продукт мысли, не узнавание вчерашнего события, не продукт сознания, сколь
угодно глубокого его слоя. Оно не отравлено временем. Оно за пределами и выше
всего этого; оно было, и этого достаточно для неба и земли.
Всякая молитва есть просьба, но нечего просить, когда есть ясность и сердце не
обременено. Инстинктивно, при несчастье какая-то просьба оказывается на губах,
чтобы отвратить несчастье или боль, или получить какое-то преимущество.
Есть надежда, что какие-то земные кумиры, идолы ума, ответят удовлетворительно,
и иногда, по случайности или какому-то странному стечению обстоятельств, молитва
исполняется. Значит, бог вам ответил, и вера была оправдана. Боги людей,
единственные реальные боги, существуют, чтобы утешать, укрывать и отвечать на
все низменные и благородные требования человека. Такие боги бесчисленны; они
есть в каждой церкви, в каждом храме и мечети. Земные боги даже более
могущественны и более близки; они есть у каждого государства. Но человек
продолжает страдать, несмотря на все просьбы и молитвы. Только с неистовством
понимания может завершиться скорбь, но другое легче, респектабельнее, менее
требовательно. И скорбь изнашивает мозг и тело, делает их тупыми,
бесчувственными, усталыми. Понимание требует самопознания, а самопознание - не
дело одного мгновения; изучение себя бесконечно, красота и величие его именно в
том, что оно бесконечно. Но самопознание происходит из момента в момент; оно
существует лишь в активном настоящем; у него нет продолжения, такого, как
знание. То, что имеет продолжение, есть привычка - механический процесс мысли.
Понимание не имеет продолжения.
28 октября
Здесь среди тёмно-зелёных листьев - красный цветок, и с веранды вы видите только
его. Есть ещё холмы, красный песок речных русел, большой высокий баньян,
множество тамариндов, но вы видите только этот цветок; он такой веселый, он так
полон цвета; нет никаких других красок; пятна голубого неба, пылающие светом
облака, фиолетовые холмы, густая зелень рисовых полей - всё это меркнет,
остаётся лишь удивительный цвет этого цветка. Он заполняет всё небо и долину; он
увянет и осыплется, перестанет существовать, а холмы останутся. Но сегодня утром
в нём была вечность, запредельная всякому времени и мысли, он вмещал в себя всю
любовь и радость; в этом не было никакой сентиментальности, никаких
романтических глупостей, и он не был символом чего-то другого. Он был самим
собой, чтобы вечером умереть, но он содержал в себе всю жизнь. Это не было чемто
вымышленным или неразумным, какой-то романтической фантазией; это было таким
же фактом, как те холмы или перекликающиеся голоса. Это была полная медитация
жизни, а иллюзия существует только тогда, когда воздействие факта прекращается.
Это облако, так наполненное светом, есть реальность, чья красота не оказывает
сильного воздействия на ум, сделавшийся тупым и бесчувственным от влияний,
привычки и постоянных поисков безопасности. Безопасность в славе, в отношениях,
в знании разрушает чувствительность и начинается деградация. Этот цветок, эти
холмы и голубое беспокойное небо есть вызовы жизни, подобные ядерным бомбам, но
только чувствительный ум может откликаться на них полностью; и только полный
отклик не оставляет следов конфликта, конфликт же указывает на частичность
отклика.
Так называемые святые и саньяси внесли свой вклад в отупение ума и разрушение
чуткой восприимчивости. Любая привычка, повторение, ритуалы, подкреплённые верой
и догмой, чувственные отклики могут делаться и делаются более тонкими, но живое
осознание, чувствительность - совсем другое дело. Чувствительность абсолютно
необходима, чтобы смотреть глубоко внутрь; это движение внутрь - не реакция на
внешнее; внешнее и внутреннее - одно и то же движение, они нераздельны.
Разделение этого движения на внешнее и внутреннее порождает невосприимчивость,
бесчувственность. Вхождение внутрь - естественное течение внешнего; внутреннее
движение имеет своё действие, выражающееся внешне, но оно не есть реакция
внешнего. Осознание всего этого движения и есть чувствительность.
29 октября
Это действительно был необычайно прекрасный вечер. Весь этот день дождь то
начинал моросить, то прекращался; весь день пришлось просидеть дома; была
беседа-дискуссия, встречи с людьми и тому подобное. На несколько часов дождь
прекратился, выйти на улицу было приятно. Облака на западе были тёмные, почти
чёрные, полные дождя и грома; они нависали над холмами, делая холмы темнопурпурными,
необычно тяжёлыми, грозными. Солнце садилось в буйном неистовстве
облаков. На востоке облака взмывали вверх, полные вечернего света, каждое своей
особой формы, со своим светом; возвышаясь над холмами, огромные и потрясающе
живые, они воспаряли высоко в небо. Были там и пятна голубого неба, такого яркоголубого,
и зелень такой нежности, что она сливалась с белым светом
громоздящихся облаков. Эти холмы были вылеплены с достоинством бесконечного
времени; один светился изнутри, прозрачный, странно хрупкий, как бы совсем
искусственный; другой, высеченный из гранита, мрачно уединившийся, имел форму
всех храмов мира. Каждый холм был живым, полным движения и, в силу глубины
времён, отстранённым от окружающего. Это был чудесный вечер, наполненный
красотой, безмолвием и светом.
На прогулку мы вышли все вместе, но теперь мы умолкли, разделились, отошли на
некоторое расстояние друг от друга. Дорога была немощёная и пересекала долину
через сухие красные песчаные речные русла, по которым бежали тонкие струйки
дождевой воды. Дорога повернула и пошла на восток. Дальше по долине виден белый
фермерский дом, окружённый деревьями, одно из которых, огромное, перекрывает все
остальные. Эта картина была исполнена мира, и земля казалась зачарованной. Дом
находился на расстоянии мили, или около того, посреди ароматных зелёных рисовых
полей, он бы тих и безмолвен. Часто видел его и прежде, так как дорога вела к
выходу из долины и дальше, и это была единственная дорога и в долину и из долины
для автомобилей и пешеходов. Белый дом среди редких деревьев стоял здесь уже не
один год, он всегда был приятным зрелищем, но увидеть его в этот вечер, сразу за
поворотом дороги, - в этом была совсем другая красота и другое чувство. Потому
что здесь было и поднималось по долине то иное; то иное было похоже на завесу
дождя, но только дождя не было; иное приходило, как приходит ветерок, мягко и
нежно, и оно было и внутри и снаружи. Это не было мыслью, не было чувством или
фантазией, продуктом мозга. Каждый раз оно совершенно новое, поразительное, в
нём такая чистая сила, необъятность, что ему сопутствуют изумление и радость.
Оно - нечто совершенно неизвестное, и у известного нет контакта с ним. Известное
должно полностью отмереть, чтобы оно было. Переживание всё ещё остаётся в поле
известного, и потому это не было переживанием. Всякое переживание означает
состояние незрелости. Вы можете переживать и опознавать в качестве переживания
только то, что вы уже знаете. Но это непереживаемо и непознаваемо; все мысли и
чувства должны прекратиться, потому что все они - и известны и познаваемы; мозг
и всё сознание должны быть пусты и свободны от известного без всякого усилия.
Оно было здесь, и внутри и снаружи, и прогулка продолжалась в нём и с ним.
Холмы, страна, земля были с ним.
Было совсем раннее утро и всё ещё темно. Ночь была с дождём и громом; окна
хлопали, и дождь заливался в комнату. Не видно ни одной звезды, небо и холмы
закрыты тучами, и дождь лил шумно и яростно. При пробуждении дождь уже
прекратился, но было всё ещё темно. Медитация - не практика и не следование
системе, методу; всё это ведёт только к затемнению ума, и это всегда движение в
границах известного; в этой деятельности - отчаяние и иллюзия. Было очень тихо
столь ранним утром, ни одна птица или листок не шевелились. Медитация, которая
началась в неведомых глубинах и шла со всё возрастающей интенсивностью и
размахом, погрузила мозг в полное безмолвие, вычерпывая глубины мысли, искореняя
чувство и опустошая мозг от известного, от его теней. Это была операция, но не
было оперирующего; она шла так же, как хирург оперирует рак, отсекая каждую
поражённую ткань, чтобы поражение не смогло распространиться снова. Эта
медитация продолжалась в течение часа, по часам. То была медитация без
медитирующего. Медитирующий вмешивается со своими глупостями, тщеславием,
честолюбивыми устремлениями, жадностью. Медитирующий есть мысль, которая
вскормлена конфликтами и страданиями, а мысль в медитации должна полностью
прекратиться. Это основа медитации.
30 октября
Повсюду стояла тишина - холмы неподвижны, деревья спокойны, речные русла пусты;
птицы нашли укрытие на ночь, и всё утихло, даже деревенские собаки. Прошёл
дождь, и облака были неподвижны. Безмолвие росло и становилось всё интенсивнее,
всё шире, всё глубже. То, что было снаружи, было теперь и внутри; мозг, который
прислушивался к безмолвию холмов, полей, рощ, и сам теперь тоже стал безмолвным;
мозг уже не прислушивался к себе, он через это уже прошёл и стал спокойнее,
естественно, без всякого принуждения. И всё же он был готов встрепенуться
мгновенно. Он был безмолвен и глубоко погружён в себя; и как птица, сложившая
крылья, он сложился, он свернулся в самом себе; он не был ни сонным, ни ленивым,
но, свёртываясь в себе, он вошёл в глубины, которые были вне его пределов. Мозг,
по своей сути, поверхностен; и его деятельность поверхностна, почти механична;
его действия и реакции немедленны, хотя эта немедленность и переводится в
термины будущего. Его мысли и чувства лежат на поверхности, хотя он может думать
и чувствовать далеко в будущее и назад, в прошлое. Весь опыт и память глубоки
только в пределах своей ограниченной ёмкости, но мозг, и безмолвный и обращённый
к самому себе, уже не переживал, внешне или внутренне. Сознание - эти фрагменты
великого множества переживаний, принуждений, страхов, надежд и отчаяния прошлого
и будущего, противоречий человечества и своей собственной эгоцентрической
деятельности - полностью отсутствовало; его не было. Всё существо было абсолютно
безмолвным, и поскольку оно стало интенсивным, для него не было ни "больше", ни
"меньше"; оно было интенсивным, и это было вхождение в глубину или появление
глубины, в которую мысль, чувство, сознание войти не могли. Это было особое,
новое измерение, мозг не мог охватить его, мозг не мог понять его. Не было
наблюдающего, того, кто видел эту глубину. Каждая часть всего человеческого
существа была живой, чувствительной, но интенсивно спокойной. Эта новизна,
глубина расширялась, взрывалась, расходилась, развивалась в собственных взрывах,
но вне времени и за пределами времени и пространства.
31 октября
Был прекрасный вечер, воздух чистый, а холмы голубые, фиолетовые и темнопурпурные;
рисовые поля получили достаточно воды, они были окрашены в разные
оттенки зелёного, от светлого к металлическому и к тёмному, мерцающему зелёному
цвету; некоторые деревья уже отошли к ночному сну, тёмные, безмолвные, но другие
всё ещё оставались раскрытыми, они удерживали свет дня. Облака над западными
холмами были чёрные, а на севере и востоке полные вечерним солнцем, которое уже
ушло за тёмно-фиолетовые холмы. На дороге никого не было, редкие прохожие
молчаливы, на небе ни пятнышка голубого неба - к ночи собирались облака. Тем не
менее, всё, казалось, бодрствовало: скалы, сухое русло реки и кусты в угасающем
свете. Медитация на этой спокойной и пустынной дороге пришла как лёгкий дождь
над холмами; она пришла легко и естественно, как приходит ночь. Не было в ней
никакого усилия, никакого контроля с его концентрациями и отвлечениями, не было
порядка и стремления, не было отрицания, принятия или какого-то продолжения
памяти. Мозг осознавал своё окружение, но спокойно, без отклика и не испытывая
его воздействия, но узнавая его без отклика. Он был очень спокоен, и слова
замерли вместе с мыслью. Здесь была та необыкновенная энергия (назовите её каклибо
иначе, не имеет значения), глубоко активная, без объекта и цели; она была
творением, без холста и без мрамора, и она была разрушительна. Она не была чемто,
входящим в сферу человеческого мозга, выражения, упадка. Она была недоступна
классификации и анализу; мысль и чувство - не инструменты для её понимания. Она
не связана абсолютно ни с чем, она совершенно одна в своём величии и
беспредельности. И здесь, во время прогулки по этой темнеющей дороге, был экстаз
невозможного - не осуществления, достижения, успеха и всех этих незрелых
потребностей и реакций, но единственности невозможного. Возможное механично, и
невозможное, которое можно рассматривать, пытаться его достигнуть и, может быть,
достигнуть, в свою очередь, становится механичным. Но этот экстаз не имел ни
причины, ни объяснения. Он просто был, и не как переживание, а как факт, и не
для того, чтобы его принимали или отвергали, обсуждали и анализировали. Он не
был чем-то, к чему можно стремиться и что можно искать, ибо пути к нему нет. Всё
должно умереть, чтобы тот экстаз был; смерть, разрушение, которые и есть любовь.
Бедный, усталый работник в рваной и грязной одежде возвращался домой со своей
тощей, костлявой коровой.
1 ноября
Небо пылало фантастическим цветом, огромными вспышками невероятного огня; небо
на юге полыхало облаками взрывающихся красок, одно облако интенсивнее другого в
своём неистовстве. Солнце село за холм, напоминающий по форме сфинкса, но там
красок не было - небо хмурое, пасмурное, никакой безмятежности прекрасного
вечера. Но запад и юг сохраняли всё величие угасающего дня. К востоку цвет был
голубой; то была голубизна утренней славы, цветок такой нежный, что тронуть его
значило повредить нежные, прозрачные лепестки; он был интенсивно голубым, с
невероятным отсветом бледно-зелёного, фиолетового и резкостью белого; он посылал
с востока на запад лучи этой фантастической голубизны через всё небо. И юг был
теперь прибежищем великих огней, которые никогда не погасить. Через густую
зелень рисовых полей шла полоса цветущего сахарного тростника; она была
пушистая, бледно-фиолетовая, с нежным светло-бежевым оттенком тоскующего голубя;
пронизываемая вечерним светом, она тянулась через ароматные зелёные рисовые поля
к холмам почти такого же цвета, как цветок сахарного тростника. Холмы были в
союзе с цветком, красной землёй и темнеющим небом, и в этот вечер холмы пели от
радости, ибо это был вечер их восхищения. Стали проступать звёзды, и вскоре не
осталось ни облачка - и каждая звезда сияла с поразительной яркостью в промытом
дождём небе. Рано утром, задолго до рассвета, Орион владел небом, и холмы были
безмолвны. Только через долину на глухой, низкий крик совы на более высоких,
лёгких тонах откликалась другая сова; в чистом спокойном воздухе их голоса
разносились далеко, и они подлетали всё ближе, пока не устроились, похоже, гдето
в отдельно стоящей группе деревьев; потом они ритмично пере кликались друг с
другом, одна на более низких тонах, чем другая, - пока не закричал человек и не
залаяла собака.
Это была медитация в пустоте - в пустоте, не имеющей границ. Мысль не могла
следовать за ней туда, и она осталась там, где начинается время; не было и
чувства, которое искажало бы любовь. Это была пустота без пространства. Мозг
никак не участвовал в этой медитации; он был совершенно спокоен, уходя в себя и
выходя наружу в этом спокойствии, но никоим образом не становясь причастным этой
безграничной пустоте. Весь ум воспринимал или ощущал или осознавал происходящее,
и всё же он не выходил за свои собственные пределы, был чем-то посторонним,
чуждым. Мысль - препятствие для медитации, но только медитация может устранить
это препятствие. Мысль рассеивает энергию, и сущность энергии - свобода от мысли
и чувства.
2ноября
Стало очень облачно, все холмы были покрыты облаками, и облака громоздились во
всех направлениях. Моросил дождь, и нигде не было голубых просветов; солнце сел
...Закладка в соц.сетях
