Жанр: Эзотерика
Сочинения
...н сказал, что отрешенность не
означает автоматически и мудрости, но что тем не менее она является
преимуществом, потому что позволяет воину делать моментальную паузу для
переоценки ситуации и пересмотра позиций, но чтобы пользоваться этим лишним
моментом сообразно и правильно, необходимо, сказал он, чтобы воин непрестанно
сражался за свою жизнь. Я не рассчитывал когда-либо испытать это чувство.
Насколько я мог определить, не было способа сымпровизировать его. Мне
бесполезно было думать о преимуществах этого чувства или рассуждать о
возможностях его прихода. В течение тех лет, что я знал дона Хуана, я
явно испытал ослабление личных связей с миром, но это происходило
на интеллектуальном плане; в своей повседневной жизни я не изменялся
вплоть до того момента, когда потерял человеческую форму. Я рассуждал с Гордой
о том, что концепция потери человеческой формы относится к телесным
условиям и происходит с учеником тогда, когда он достигает определенного
порога в ходе обучения. Как бы там ни было, конечным результатом потери
человеческой формы и для меня и для Горды, как это ни странно, было не
только скрытое чувство отрешенности, но также и выполнение нашей расплывчатой
задачи по воспоминанию. И в этом случае интеллект опять играл минимальную
роль. Однажды вечером мы с Гордой обсуждали кинокартину. Она ходила смотреть
подпольный кинофильм, и мне хотелось знать ее описание его. Фильм ей совершенно
не понравился. Она утверждала, что такой опыт ослабляет, так как быть
воином означает вести сдержанную жизнь в полном целомудрии, как нагваль Хуан
Матус. Я сказал ей, что знаю наверняка, что Хуан любил женщин, не
был девственником, и я нахожу это великолепным.
- 60 - - Ты безумец! - Воскликнула она с
оттенком изумления в голосе. - Нагваль был совершенным воином. Он не был
пойман ни в какие сети чувственности. Она захотела узнать, почему я считаю,
что дон Хуан не вел девственный образ жизни. Я рассказал ей об одном
случае, который произошел в Аризоне еще в начале моего ученичества. Я отдыхал
однажды в доме дона Хуана после очень утомительной прогулки. Дон Хуан
казался странно нервозным. Он часто подходил к двери, чтобы выглянуть на улицу.
Казалось, он ждал кого-то. Затем он внезапно сказал мне, что из-за
поворота дороги показалась машина, которая направляется к его дому. Он сказал,
что это девушка, его друг, везет ему одеяла. Я никогда не видел дона Хуана
раздраженным, и меня очень опечалило то, что он так взволнован, что не знает,
что и делать. По моему мнению он не хотел моей встречи с этой девушкой. Я
предложил спрятаться, но в его доме не было такого укромного места, чтобы
укрыть меня, поэтому он уложил меня на пол и накрыл соломенной циновкой.
Я услышал, как подъехала машина, а затем через щели циновки увидел девушку,
стоящую в дверях. Она была высокой, стройной и очень молодой. Мне
она показалась очень красивой. Дон Хуан что-то говорил ей тихим интимным
голосом, затем он повернулся и показал на меня: - Карлос прячется под
циновкой, - сказал он девушке громким ясным голосом. Поздоровайся с ним.
Девушка помахала мне рукой и поздоровалась со мной дружелюбной улыбкой. Я
чувствовал себя очень глупо и сердился на дона Хуана за то, что он поставил
меня в такое затруднительное положение. Мне казалось очевидным, что таким
образом он стряхивает свою нервозность или, еще хуже, рисуется передо мной.
Когда девушка уехала, я сердито потребовал объяснений. Он ласково сказал, что
вынужден был так сделать, потому что мои ноги торчали наружу и он не знал,
что тут можно еще сделать. Когда я это услышал, весь его маневр стал мне
ясен. Он просто показывал свою молодую подружку мне. Я никак не мог
высовывать ноги, потому что они были у меня поджаты. Я понимающе
рассмеялся, и дон Хуан вынужден был объяснить, что он любит женщин, а
особенно эту девушку. Я никогда не забывал об этом инциденте. Дон
Хуан никогда не обсуждал его. Когда бы я ни поднимал этот вопрос, он
всегда меня останавливал. Я надеялся, что когда-нибудь она меня разыщет,
прочитав мои книги. Горда очень взволновалась. Она ходила по комнате
взад и вперед, пока я говорил. Она чуть не плакала. Я воображал разного рода
сложные сети взаимоотношений, которые оказались здесь затронуты. Я думал, что
Горда собственница и реагирует, как всякая женщина, когда ей угрожает другая.
- Ты ревнуешь, Горда? - Спросил я. - Не будь дураком, - сказала она
сердито. - Я бесформенный воин. Во мне не осталось ни зависти, ни ревности.
Я задал вопрос о том, что говорили Хенарос, будто Горда была женщиной
Нагваля. Ее голос был едва слышным. - Я думаю, что была, - сказала она с
неясным взглядом и села на кровать. - У меня было чувство, что я была ею, хотя
я не знаю, как это могло бы быть. В этой жизни нагваль Хуан Матус был для меня
тем же, чем и для тебя, - он не был мужчиной. Он был нагвалем. У него не
было интересов в сексе. Я заверил ее, что сам слышал, как дон Хуан
выражал свою привязанность к той девушке. - Он сказал тебе, что у него с
нею половые отношения? - Спросила Горда.
- 61 - - Нет, он так не говорил, но
это было очевидно из того, как он говорил, - сказал я. - Тебе бы
хотелось, чтобы Нагваль походил на тебя, не так ли? - Спросила она с
издевкой. - Нагваль был неуязвимым воином. Я считал себя правым и не видел
необходимости пересматривать свое мнение. Просто, чтобы поддеть Горду, я
сказал, что та девушка, возможно, была ученицей дона Хуана, а не любовницей.
Последовала длинная пауза. То, что я сам сказал, оказало на меня беспокоящее
воздействие. До тех пор я никогда не думал о такой вероятности. Я был
закован в свое предвзятое мнение, не оставив себе никакой возможности
пересмотра. Горда попросила меня описать ту молодую женщину. Я не мог
этого сделать, в действительности я не смотрел на ее черты. Я был слишком
сердит и раздражен, чтобы присматриваться к деталям. Она тоже,
казалось, была задета неудобством ситуации и поспешила покинуть дом. Горда
сказала, что без каких-либо логических оснований она чувствует, что та
молодая женщина была ключевой фигурой в жизни Нагваля. Ее заявление
привело нас к разговору об известных нам друзьях дона Хуана. Мы очень долго
пытались собрать по крупицам информацию о людях, связанных с доном Хуаном. Я
рассказал ей о нескольких случаях, когда дон Хуан брал меня участвовать в
пейотной церемонии. Я описал каждого, кто там присутствовал. Она никого не
узнала. Тогда я сообразил что, возможно, знаю больше людей, связанных с
доном Хуаном, чем она, однако что-то из того, что я сказал, вызвало у нее
воспоминание о том времени, когда она видела, что молодая женщина подвозила
дона Хуана и дона Хенаро в небольшом белом автомобиле. Женщина высадила обоих
мужчин у дверей дома Горды и пристально посмотрела на нее, прежде чем уехать.
Горда подумала тогда, что молодая женщина просто подвезла Нагваля и Хенаро
к дому по их просьбе. Тогда я вспомнил, что, выбравшись из-под циновки в
доме дона Хуана, я еще успел увидеть белый "фольксваген", уезжающий прочь.
Я упомянул еще об одном случае с участием другого друга дона Хуана, -
человека, который как-то дал мне несколько растений пейота на городском
базаре в Северной Мексике. Он также занимал годами мое воображение. Имя
этого человека было Висенте. При звуке этого имени тело Горды реагировало
так, как если бы был затронут нерв. Голос у нее изменился. Она
попросила меня повторить имя и описать этого человека. И опять я не
мог дать никакого описания: я видел этого человека только однажды, в течение
нескольких минут, десять лет назад. -----------------------------
------------- Мы с Гордой прошли через период почти злости; злились мы
не друг на друга, а на то, что держало нас закрытыми. Последний инцидент,
который был связан с полномасштабным воспоминанием, произошел однажды,
когда я простудился и оставался в постели с насморком и легкой лихорадкой.
Мысли бесцельно текли у меня в голове. Весь день в мозгу у меня вертелась
мелодия старой мексиканской песни. В какой-то момент мне стало сниться, что
кто-то играет эту мелодию на гитаре. Я пожаловался на ее монотонность, а тот,
кто играл и кому я жаловался, толкнул меня гитарой в живот. Я отскочил,
уклоняясь, и, стукнувшись головой о стену, проснулся. Это не было живым сном,
только мотив все еще преследовал меня, и я не мог забыть звука гитары: он
продолжал звучать в моем мозгу. Я оставался полупроснувшись,
прислушиваясь к музыке. Казалось, я вхожу в состояние сновидения -
- 62 - полная и детальная сцена сновидения
появилась перед моими глазами. В этой сцене рядом со мной сидела
молодая женщина. Я мог разглядеть каждую деталь ее черт. Я не знал, кто
она, но то, что я ее вижу, потрясло меня. В один миг я полностью
проснулся. Беспокойство, которое создало во мне это лицо, было столь
интенсивным, что я поднялся и совершенно автоматически стал ходить взад и
вперед Я обливался потом и боялся покинуть комнату. Я не мог позвать на
помощь Горду, - она уехала на несколько дней в Мексику, чтобы навестить
Жозефину. Чтобы сжать талию, я обвязал вокруг себя простыню. Это помогло
утихомирить немного волны нервной энергии, которые прокатывались по
мне. По мере того, как я ходил взад и вперед, картина в моем мозгу
начала расплываться не в спокойное забытье, как мне бы хотелось, а в
полноценное воспоминание. Я вспомнил, что однажды сидел на каких-то мешках
с зерном, наваленных в складе для зерна. Молодая женщина пела мексиканскую
песню, которая звучала теперь у меня в мозгу; она подыгрывала себе на
гитаре. Там сидели со мной и другие люди, - Горда и двое мужчин. Я очень
хорошо знал этих мужчин, но я все еще не мог вспомнить, кем была молодая
женщина. Я старался, но казалось, это было безнадежным. Я улегся опять,
весь обливаясь потом. Я хотел чуть-чуть отдохнуть, прежде чем переодеть мокрую
пижаму. Как только я положил голову на высокую подушку, моя память,
казалось, еще более прояснилась, и теперь я уже знал, кто именно играл на
гитаре. Это была женщина-нагваль - самое значительное на земле существо
для меня и Горды. Она была женским аналогом нагваля-мужчины, - не жена и не
его женщина, а его противоположная часть. Она обладала спокойствием и
властью истинного лидера. Будучи женщиной она вынянчила нас. Я не
осмеливался слишком далеко подталкивать свою память. Интуитивно я знал,
что у меня не хватит сил выстоять перед полным воспоминанием. Я
остановился на уровне абстрактных чувств. Я знал, что она была воплощением
чистейшей, ничем не затуманенной и глубочайшей привязанности. Пожалуй,
наиболее подходящим было бы сказать, что мы с Гордой любили женщину-нагваль
больше чем жизнь. Что же такое могло случиться с нами, что мы забыли ее?
Этой ночью, лежа на кровати, я настолько разволновался, что начал опасаться за
свою жизнь. Я стал напевать какие-то слова, которые стали для меня
направляющей силой. И лишь когда я успокоился, то вспомнил, что и сами
слова, которые я повторял вновь и вновь про себя, были воспоминанием,
которое вернулось ко мне той ночью - воспоминанием о формуле, заклинании,
чтобы провести меня через преграду, подобную той, с которой я столкнулся:
"Я уже отдан силе, Что правит моей судьбой. Я ни за что не
держусь И защищать мне будет нечего. Я не имею мыслей,
Поэтому я увижу. Я ничего не боюсь, Значит, буду помнить
себя." Эта формула имела еще строфу, которая в то время была для меня
непонятной:
- 63 - "Отрешенный и с легкой душой,
Я мимо орла проскочу, Чтобы быть свободным." Моя болезнь и
лихорадка послужили, возможно, своего рода буфером; его могло быть
достаточно, чтобы отвести часть удара того, что я сделал, или скорее того,
что нашло на меня, ибо сам я намеренно не сделал ничего. Вплоть до этой
ночи, если бы был составлен перечень моего опыта, я мог бы отвечать за
непрерывность моего существования. Отрывочные воспоминания, которые у
меня были о Горде или о том, что я жил в том горном домике в
Центральной Мексике, были, в определенном смысле реальной угрозой идее
моей непрерывности. Однако это все не шло ни в какое сравнение с
воспоминанием о женщине-нагваль. И не столько из-за тех эмоций, которые
вызвало это воспоминание, сколько из-за того, что я ее забыл. Забыл не так
как забывают имя или мотив. До момента откровения в моем мозгу не было о ней
ничего. Ничего! Потом что-то нашло на меня или что-то с меня свалилось, и
я стал вспоминать самого важного для меня человека, которого, с точки зрения
того "я", который составлен опытом моей жизни, предшествующей этому
моменту, я никогда не встречал. Я вынужден был ждать еще два дня
возвращения Горды, прежде чем смог рассказать ей о своем
воспоминании. Горда вспомнила женщину-нагваль в тот же момент, как только
я описал ее ей. Ее сознание каким-то образом зависело от моего. -
Девушка, которую я видела в белом автомобиле, была женщина-нагваль!
-Воскликнула Горда. - Она возвратилась ко мне, но я не смогла ее тогда
вспомнить. Я слышал слова и понимал их значение, но потребовалось
долгое время, чтобы мысль сфокусировалась на том, что она говорила. Мое
внимание колыхалось. Казалось, что перед глазами был поставлен источник света,
который медленно угасал. У меня было ощущение, что если я не остановлю
угасания, то умру. Внезапно я ощутил рывок и понял, что сложил вместе две
части самого себя, которые были разделены. Я понял, что молодая девушка,
которую я видел тогда в доме дона Хуана, была женщина-нагваль. В этот
момент эмоционального подъема Горда не могла мне ничем помочь. Ее настроение
было заразительным. Она плакала, не переставая. Эмоциональное потрясение
воспоминания о женщине-нагваль было травмирующим для нее. - Как я
могла ее забыть? - Вздохнула Горда. Я уловил оттенок подозрения в ее
взгляде, когда она посмотрела на меня. - Ты ведь не имел
представления о ее существовании, так? - Спросила она. При любых
других обстоятельствах я посчитал бы ее вопрос неуместным,
оскорбительным, но я точно так же недоумевал по поводу нее. Мне пришло в
голову, что она, возможно, знала больше, чем говорила. - Нет, не знал,
- ответил я. - Но как насчет тебя, Горда? Ты знала, что она существует?
На ее лице была такая невинность и такое замешательство, что мои сомнения
рассеялись.
- 64 - - Нет, - ответила она. - До
сегодняшнего дня не знала. Теперь я совершенно определенно знаю, что часто
сидела с ней и с нагвалем Хуаном Матусом на той скамейке на площади в Оаксаке.
Я всегда помнила об этом и всегда помнила ее черты, но считала что видела все
это во сне. Я все знала и в то же время не знала. Но почему я думала, что это
был сон? На секунду я поддался панике, потом у меня появилась
совершенная физическая уверенность в том, что пока она говорит, где-то в моем
теле открывается канал. Я внезапно знал, что тоже часто сидел на той
скамейке с доном Хуаном и женщиной-нагваль. Я вспомнил то ощущение, которое
у меня бывало каждый раз в таких случаях. Это было такое чувство
физической удовлетворенности, счастья, полноты, что его невозможно было
бы вообразить. Я думал о том, что дон Хуан и женщина-нагваль были
совершенными существами и что быть в их компании действительно большая моя
удача. Сидя на той скамейке между самыми выдающимися людьми на земле, я
испытывал, пожалуй, наивысшую степень своих человеческих чувств. Однажды, я
сказал дону Хуану именно это, имея в виду, что хотел бы тут же и умереть, чтобы
сохранить это чувство чистым, незапятнанным, свободным от искажения. Я
рассказал о своем воспоминании Горде. Она сказала, что понимает, что я имел
в виду. Секунду мы были спокойны, а затем груз наших воспоминаний опасно
повел нас в сторону печали и отчаяния. Мне пришлось удерживать
необычайно сильный контроль над собой, чтобы не заплакать. Горда всхлипывала,
прикрыв лицо рукой. Через некоторое время мы стали более спокойны. Горда
уставилась мне в глаза. Я знал, о чем она думает. Это были те же самые
вопросы, что осаждали и меня целыми сутками. Кто была женщина-нагваль? Где
мы ее встретили? Где она готовилась? Знают ли о ней другие тоже? Я как
раз хотел высказать свои вопросы словами, когда Горда прервала меня.
- Я правда, не знаю, - сказала она, поймав меня на моем же вопросе. - Я
рассчитывала, что ты мне скажешь все это. Не знаю, почему, но я чувствую, что
ты можешь объяснить мне, что к чему. Она рассчитывала на меня, а я
рассчитывал на нее. Мы рассмеялись над иронией нашего положения. Я попросил ее
рассказать мне все, что она помнит о женщине-нагваль. Горда сделала 3-4
раза попытку что-либо сказать, но казалось, не могла собрать свои мысли. -
Я правда не знаю, с чего начать, - сказала она. - Я знаю только, что люблю ее.
Я сказал ей, что у меня такие же чувства. Незаметная печаль охватывала
меня каждый раз, когда я думал о женщине-нагваль. Пока я говорил, тело мое
начало содрогаться. - Мы с тобой любили ее, - сказала Горда. - Не знаю,
почему я это говорю, но я знаю, что она владела нами. Я попросил ее
объясниться, но она не могла определить, почему она так сказала. Она говорила
нервозно, уточняя свои чувства. Я ощутил биение у себя в солнечном
сплетении. Начало формироваться смутное воспоминание о женщине-нагваль. Я
попросил Горду продолжать говорить, пусть даже повторять одно и тоже, если ей
нечего будет сказать, но не останавливаться. Звук ее голоса, казалось,
действовал на меня как проводник в другое измерение, в другой вид времени.
Как будто кровь бежала по моим жилам с необычайным давлением. Я
почувствовал покалывание со всех сторон, а затем возникло странное
воспоминание тела. Я знал в своем теле что женщина-нагваль была тем
существом, которое сделало Нагваля цельным. Она принесла Нагвалю
мир, удовлетворенность, чувство защищенности, освобожденности.
- 65 - Я сказал Горде, что у меня было
откровение, что женщина-нагваль являлась партнером Нагваля. Горда взглянула
на меня изумленно. Она медленно покачала из стороны в сторону головой. -
Она никак не связана с нагвалем Хуаном Матусом, идиот, - сказала она
чрезвычайно авторитетным тоном. - Она была для тебя. Вот почему мы оба
принадлежали ей. Мы с Гордой уставились друг на друга. Я был
уверен, что она невольно произносит те мысли, которые рационально для нее
ничего не значат. - Что ты имеешь в виду, говоря, что она была для меня,
Горда? - Спросил я после долгого молчания. - Она была твоим партнером, -
сказала она. - Вдвоем вы были единой парой. А я была ее подопечной. И она
доверила тебе передать меня ей однажды. Я просил Горду рассказать мне
все, что она знает, но она, казалось, не знала ничего больше. Я чувствовал
себя измотанным. - Куда она делась? - Высказала внезапно Горда. - Я просто
не могу себе представить этого. Она была с тобой, а не с нагвалем. Она
должна была бы быть сейчас с нами. Потом у нее был еще один приступ
неверия и страха. Она обвиняла меня, что я скрываю женщину-нагваль в ЛосАнжелесе.
Я пытался снять ее тревогу. Я сам себе удивлялся, что
разговариваю с Гордой, как с ребенком. Она слушала меня со всеми
внешними признаками внимания, однако глаза ее были пустыми, не в фокусе.
Тогда мне стало ясно, что она использует звук моего голоса точно так же, как
я использовал звук ее голоса, - как проводник. Я знал, что и она
осознает это. Я продолжал говорить, пока не исчерпал все в границах нашей
темы. Тут еще что-то произошло, и я оказался наполовину прислушивающимся к
звуку собственного голоса. Я говорил, обращаясь к Горде, без всякого
волевого усилия с моей стороны. Слова, которые были, казалось, запечатаны
внутри меня, а теперь освободились, достигли небывалого уровня
абсурдности. Я говорил и говорил, пока что-то не остановило меня. Я
вспомнил, что дон Хуан говорил мне и женщине-нагваль на скамейке в
Оаксаке об особом человеческом существе, чья сущность объединяет для него
все, на что он только мог бы рассчитывать и чего ожидать в
человеческом сотрудничестве. Эта была женщина, которая для него была тем
ж, чем женщина-нагваль была для меня, - партнером, противоположной частью.
Она покинула его, точно так же, как меня покинула женщина-нагваль. Его чувства
по отношению к ней были неизменными и поднимались на поверхность от
меланхолии некоторых стихов, которые я читал ему. Я вспомнил также, что
именно женщина-нагваль снабжала и меня обычно книгами стихов. Она держала их
целыми пачками в багажнике своей машины. Именно она побудила меня читать
стихи дону Хуану. Внезапно физическая память о женшине-нагваль, сидящей со
мной на скамейке, стала такой ясной, что я непроизвольно ахнул и задохнулся.
Давящее чувство утраты, более сильное, чем любое чувство, которое когдалибо
у меня было, овладело мной. Я согнулся с разрывающей болью в правой
лопатке. Было еще что-то, что я знал, - воспоминание, которое какая-то
часть меня не хотела открыть. Я занялся тем, что осталось от моего
интеллектуального щита, как единственным средством вернуть свое
здравомыслие. Я повторял себе вновь и вновь, что мы с Гордой все время
действовали на двух совершенно различных планах. Она помнила намного больше,
чем я, но она не была склонна к выяснениям. Она не обучалась задавать
вопросы другим или себе. Но затем мне в голову пришла мысль, что и сам я не
лучше. Я все еще был той же размазней, как и тогда, когда дон Хуан впервые
назвал
- 66 - меня так. Я никогда не забывал, что
читал стихи дону Хуану, однако мне ни разу не пришло в голову проверить тот
факт, что у меня никогда не было книги испанской поэзии и что я никогда не
возил в машине таких книг. Горда вывела меня из моих размышлений. Она
была почти в истерике. Она кричала, что ей только что стало ясно, что
женщина-нагваль должна быть где-то очень близко от нас. Точно так же, как мы
были оставлены, чтобы найти друг друга, женщина-нагваль была оставлена чтобы
найти нас. Сила ее рассуждений почти убедила меня, но тем не менее что-то во
мне знало, что это не так. Это была та память, которая находилась внутри
меня и которую я не смел вывести на поверхность. Я хотел начать с Гордой
спор, но не было смысла, так как мой щит интеллекта и слов был
недостаточен для того, чтобы принять на себя напор воспоминаний о женщиненагваль.
Их эффект был потрясающим для меня и даже более опустошающим, чем
даже страх смерти. - Женщина-нагваль потерпела где-то кораблекрушение,
- покорно сказала Горда. - Она, вероятно, на необитаемом острове, а мы ничего
не делаем, чтобы помочь ей. - Нет! Нет! - Заорал я. - Ее здесь больше нет.
Я не знал в точности, почему я так сказал, но я знал, что это правда. На
минуту мы погрузились в такие глубины меланхолии, которые было невозможно
измерить рассудком. В первый раз на своей памяти я знал, чувствовал
искреннюю, безграничную печаль, ужасную незавершенность. Где-то
внутри меня была женщина, которая была заново открыта. На этот раз я
не мог спрятаться, как делал множество раз в прошлом, за покрывалом
загадки и незнания. Не знать для меня было избавлением. Какое-то время я без
надежно соскальзывал в растерянность. Горда остановила меня. - Воин - это
тот, кто ищет свободу, - сказала она мне. - Печаль - это не свобода. Мы должны
освободиться от нее. Иметь чувство отрешенности, говорил дон Хуан, -
значит иметь на мгновение паузу для переоценки ситуации. В глубинах
своей печали я понял, что имел в виду он. Я имел отрешенность. В моей
власти было использовать эту паузу правильно. Я не мог быть уверен,
сыграло ли здесь какую-нибудь роль мое волевое усилие, но моя печаль
совершенно внезапно исчезла. Казалось, что она и не существовала никогда.
Скорость изменения моего настроения и полнота этого изменения встревожили
меня. - Вот теперь ты там же, где и я, - воскликнула Горда, когда я
описал ей то, что произошло. - После стольких лет я еще не научилась
обращаться с бесформенностью. Я беспомощно перемещаюсь мгновенно от одного
чувства к другому. Из-за своей бесформенности я могу помочь сестренкам, но
я тоже в их власти. Любая из них достаточно сильна, чтобы толкнуть меня из
одной крайности в другую. Проблема была
...Поділитися у соцмережах
