Абзац: Найповніший		URL: https://lib.co.ua/esoteric/kastanedakarlos/sochinenija.jsp

	Сочинения

 Карлос Кастанеда 	Сочинения.
 1. Разговоры с доном Хуаном. [1968] 2. Отделенная реальность. [1971] 3. Путешествие в Икстлэн. [1972] 4. Сказка о силе. [1974] 5. Второе кольцо силы. [1977] 6. Дар орла. [1981] 6.1. Шесть Объясняющих Предположений. 7. Внутренний огонь [1984] 8. Сила безмолвия [1987] 9. Искусство сновидения. [1994] 10. Активная сторона бесконечности [1995] 11. Колесо времени [1998] 12. енсегрити: Магические пассы магов древней Мексики [1996]	 Карлос Кастанеда. Разговоры с доном Хуаном ------------------------- ------------------------------------ Spellchecked by Biruk, 1 Nov 98 Spellchecked by Боровик Дмитрий, 24 Jan 1999 ---------------------------------- ----------------------------		 ...Не имеет значения, что ктолибо говорит или делает...	 Т_ы_ с_а_м_ должен быть безупречным человеком...		 ...Нам требуется _в_с_е _н_а_ш_е _в_р_е_м_я _и _в_с_я	 н_а_ш_а _э_н_е_р_г_и_я, чтобы победить идиотизм в себе. Это	 и есть то, что имеет значение. Остальное не имеет никакой важности... Дон Хуан				 (К. Кастанеда "Второе Кольцо силы")	 ВВЕДЕНИЕ	Летом 1960 года, будучи студентом антропологии Калифорнийского университета, что в Лос-Анжелесе, я совершил несколько поездок на юго-запад, чтобы собрать сведения о лекарственных растениях, используемых индейцами тех мест. События, о которых я описываю здесь, начались во время одной из поездок. Ожидая автобуса в пограничном городке, я разговаривал со своим другом, который был моим гидом и помощником в моих исследованиях. Внезапно наклонившись, он указал мне на седовласого старого индейца, сидевшего под окошком, который, по его словам, разбирался в растениях, особенно в пейоте. Я попросил приятеля представить меня этому человеку. Мой друг подошел к нему и поздоровался. Поговорив с ним немного, друг жестом подозвал меня и тотчас отошел, не позаботившись о том, чтобы нас познакомить... Старик ни в коей мере не был удивлен. Я представился, а он сказал, что его зовут Хуан и что он к моим услугам. По моей инициативе мы пожали друг другу руки и немного помолчали. Это было не натянутое молчание, но спокойствие естественное и ненапряженное с обеих сторон. Хотя его темное лицо и морщинистая шея указывали на возраст, меня поразило, что его тело было крепкое и мускулистое... Я сказал ему, что интересуюсь лекарственными растениями. Хотя, по правде сказать, я почти совсем ничего не знал о пейоте, я претендовал на то, что знаю очень много и даже намекнул, что ему будет очень полезно поговорить со мной. Когда я болтал в таком духе, он медленно кивнул и посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я отвел глаза от него, и мы кончили тем, что сидели против друг друга в гробовом молчании. Наконец, как мне показалось, после очень долгого времени, дон Хуан поднялся и выглянул в окно. Как раз подходил его автобус. Он попрощался и покинул станцию. Я был раздражен тем, что говорил ему чепуху и тем, что он видел меня насквозь. Когда мой друг вернулся, он попытался утешить меня в моей неудаче... Он объяснил, что старик часто бывает молчалив и необщителен - и всетаки я долго не мог успокоиться. Я постарался узнать, где живет дон Хуан, и потом несколько раз навестил его. При каждом визите я пытался спровоцировать его на обсуждение пейота, но безуспешно... Мы стали, тем не менее, очень хорошими друзьями, и мои научные исследования были забыты или, по крайней мере, перенаправлены в русло весьма далекое от моих первоначальных намерений. Друг, который представил меня дону Хуану, рассказал позднее, что старик не был уроженцем аризоны, где мы с ним встретились, но был индейцем племени яки из штата сонора в мексике. Сначала я видел в доне Хуане просто довольно интересного человека, который много знал о пейоте и который замечательно хорошо говорил по-испански. Но люди, с которыми он жил, верили, что он владеет каким-то "секретным знанием", что он был "брухо". Испанское слово "брухо" означает одновременно врача, колдуна, мага. Оно обозначает человека, владеющего необыкновенными и, чаще всего, злыми силами. Я был знаком с доном Хуаном целый год, прежде, чем вошел к нему в доверие. Однажды он рассказал, что имеет некоторые знания, которые он получил от учителя - "бенефактора" (благоприятный фактор) - как он называл его, - который направлял его в своего рода ученичестве. Дон Хуан, в свою очередь, взял меня в свои ученики, но предупредил, что мне нужно принять твердое решение, ибо обучение будет долгим и утомительным. Рассказывая о своем учителе, дон Хуан использовал слово "диаблеро" (по-испански диабло - черт) позднее я узнал, что диаблеро - термин, используемый только соноракскими индейцами. Он относится к злому человеку, который практикует черную магию и способен превращаться в животных - птицу, собаку, койота или любое другое существо. Во время одной из поездок в сонору, со мной произошел любопытный случай, хорошо иллюстрирующий чувства индейцев к диаблеро... Как-то ночью я ехал с двумя испанскими друзьями, когда я увидел крупную собаку, пересекшую дорогу. Один из моих друзей сказал, что это была не собака, а гигантский койот. Я притормозил и подъехал к краю дороги, чтобы получше разглядеть животное. Постояв несколько секунд в свете фар, оно скрылось в чапарале. Это был, без сомнения, койот, но в два раза крупнее обычного. Возбужденно переговариваясь, мои друзья пришли к выводу, что это было необычное животное и, скорее всего, что это мог быть диаблеро. Я решил воспользоваться этим случаем и расспросить индейцев о их вере в существование диаблеро. Я говорил со многими людьми, рассказывая им эту историю и задавая им вопросы. Следующие три разговора показывают их типичные реакции. - Ты думаешь, это был койот, Чой? - спросил я молодого человека после того, как он выслушал эту историю. - Кто знает? Хотя для койота он явно великоват. - А тебе не кажется, что это диаблеро? - Ну, что за ерунда! Такого не бывает. - Почему ты так думаешь, Чой? - Люди выдумывают всякое. Я бьюсь об заклад, что если бы ты поймал его, то убедился бы, что это собака. Вот я однажды отправился по делам, я поднялся до рассвета и оседлал лошадь... Выехал я до рассвета и увидел темную тень на дороге, похожую на большое животное. Моя лошадь шарахнулась и выкинула меня из седла... Я тоже перепугался. Но это оказалась женщина, шедшая в город. - Ты хочешь сказать, Чой, что ты не веришь в существование диаблеро? - Диаблеро? Что такое диаблеро? Скажи мне, что такое диаблеро? - Я не знаю, Чой. Мануэль, который ехал со мной той ночью, сказал, что этот койот мог быть диаблеро. Может быть, ты мне расскажешь, что такое диаблеро? - Говорят, что диаблеро - это брухо, который может принимать любую форму, какую он хочет принять. Но каждый ребенок знает, что это враки. Старики здесь набиты историями о диаблеро. Но ты не найдешь ничего подобного среди нас, молодежи. - Что за животное это было, как ты думаешь, донна Лус? - спросил я женщину средних лет. - Лишь бог знает наверняка. Но я думаю, что это был не койот. Есть вещи, которые только кажутся койотами, но не являются ими в самом деле. Да, а бежал твой койот, или он ел? - Большую часть времени он стоял, но когда я в первый раз увидел его, то мне показалось, что он что-то ел. - А ты уверен, что он ничего не тащил во рту? - Может быть, и нес. Но скажи мне, какая разница? - Разница есть... Если он тащил что-нибудь, то это был не койот. - Что же это было тогда? - Это был мужчина или женщина. - Как вы называете таких людей, донна Лус? Она не отвечала. Я настаивал еще некоторое время, но безрезультатно. Наконец, она сказала, что не знает. Я спросил, не называют ли таких людей диаблеро, и она сказала, что это одно из названий, даваемых им. - А ты знаешь какого-нибудь диаблеро? - спросил я. - Я знала одну женщину, - ответила она, - она была убита. Это произошло, когда я была еще девочкой... Женщина, как говорили, превращалась в суку, и как-то раз ночью собака забежала в дом белого человека, чтобы украсть сыр. Он застрелил ее из пистолета. И в тот самый момент, как собака подохла в доме белого человека, - женщина умерла в своей хижине. Ее родственники собрались вместе, пришли к белому человеку и потребовали выкуп. И ему пришлось немало выложить за ее убийство. - Как же они могли требовать выкуп, если он убил лишь собаку. - Они сказали, что белый знал, что это не собака, потому что с ним были другие люди, и все они видели, что собака встала на задние лапы и, как человек, потянулась к сыру, который лежал на подносе, подвешенном к крыше. Люди ждали вора, так как сыр того белого человека исчезал каждую ночь. Когда тот человек убивал вора, он знал, что это не собака. - Есть ли диаблеро теперь, донья Лус? - Подобные вещи очень секретны. Говорят, что больше диаблеро нет, но я сомневаюсь в этом, потому что кто-нибудь из семейства диалеро обязан изучить то, что знает о диаблеро. У диаблеро есть свои законы, и один из них состоит в том, что диаблеро должен обучить своим секретам одного из своего рода. - Как ты думаешь, что это было за животное, Хенаро? - спросил я одного глубокого старика. - Какя-нибудь собака, что же еще? - А, может быть, диаблеро? - Диаблеро? Ты с ума сошел! Их же не существует. - Подожди, их нет теперь или же не было никогда? - Одно время они были, да. Это всем известно. Каждый это знает. Но люди их боялись и поубивали их всех. - Кто убил их, Хенаро? - Кто-кто, люди, конечно. Последний диаблеро, о котором я знал, был с... Он убил десятки, может быть, сотни людей своим колдовством. Мы не могли этого стерпеть, и люди собрались вместе, захватили его врасплох среди ночи и сожгли живьем... - Когда это было, Хенаро? - В 1942 году. - Ты видел это сам? - Нет. Но люди до сих пор говорят об этом. Говорят, от него не осталось пепла, даже несмотря на то, что костер был сделан из сырых дров. Все, что нашли, так это большую лужу грязи... Хотя дон Хуан определил своего бенефактора, как диаблеро, он никогда не называл место, где он учился и ни разу не назвал имени своего учителя. Фактически, дон Хуан рассказал ничтожно мало о своей личной жизни. Все, что он сообщил, так это то, что он родился на юго-западе в 1891 году, что он провел почти всю свою жизнь в Мексике, что в 1900 году его семья была изгнана мексиканским правительством в Центральную Мексику вместе с тысячами других соноракских индейцев и что он жил в Центральной и Южной Мексике до 1940 года. Таким образом, поскольку дон Хуан много путешествовал, то и его знания могут быть продуктом многих влияний. И, несмотря на то, что он считал себя индейцем из Соноры, я не был уверен, можно ли привязать его знания только к культуре соноракских индейцев. Однако... Однако, здесь я не намерен определять точно его культурное происхождение. Мое ученичество у дона Хуана началось в июне 1961 года и до этого я не встречался с ним часто, но беседовал с ним всегда, как антрополог-наблюдатель. Во время этих первых разговоров я делал записи описательного характера. Позднее, по памяти, я восстанавливал весь разговор. Однако, когда я стал его учеником, этот метод стал весьма затруднительным, так как разговоры затрагивали много различных тем. Потом дон Хуан все-таки разрешил мне, после долгих протестов, открыто записывать все, что сказано. Мне очень хотелось также фотографировать и делать записи на магнитофоне, но он этого не позволил. Мое ученичество проходило вначале в Аризоне, а затем в Соноре, так как дон Хуан в период моего учения переехал в Мексику. Распорядок, которым я пользовался, состоял в том, чтобы видеться с ним по нескольку дней и как можно чаще. Мои визиты стали более частыми и длительными в летние месяцы 1963-64 гг. Оглядываясь назад, я теперь считаю, что такой метод тормозил мое продвижение, так как он не давал мне полностью попасть под влияние учителя, в чем я очень нуждался для успешного обучения. Однако, с моей личной точки зрения, этот метод был полезен тем, что давал мне определенную несвязанность, а это, в свою очередь, обостряло чувство критического восприятия, которое было бы невозможным, будь я учеником постоянно, без перерывов. В сентябре 1965 года я добровольно отказался от ученичества. После моего отказа от ученичества мне нужно было осознать то, что я пережил, а то, что я испытал, мне нужно было уложить в странную систему индейских верований. С самого начала моего обучения для меня стало очевидным, что учение дона Хуана имеет четкий внутренний строй. Как только он начал преподавать его мне, он давал свои объяснения в определенном порядке. Распознать этот порядок и понять его оказалось для меня труднейшей задачей. В связи с моей неспособностью понять я и через четыре года ученичества все еще был начинающим. Было ясно, что знание дона Хуана и метод, которым он преподавал, были теми же, что и у его бенефактора, поэтому мои трудности в понимании его учения были аналогичны тем, с которыми встретился он сам. Дон Хуан сам указал на наше сходство, как начинающих, упомянув случайно о своей неспособности понять учителя в пору своего ученичества. Это замечание привело меня к убеждению, что любой начинающий - индеец или не индеец, - получает знания невоспринимаемыми с точки зрения каких-либо характеристик или систем тех явлений, которые он испытывает. Лично я, как западный человек, нашел эти характеристики такими запутанными, что было совершенно невозможно объяснить их в системе понятий моей собственной каждодневной жизни; и я был вынужден прийти к заключению, что любая попытка классифицировать мой полевой материал своими словами была бы неудачной. Таким образом, для меня стало очевидно, что знание дона Хуана следует рассматривать в том плане, в каком он сам его понимает. Лишь в этом плане оно может быть очевидным и убедительным. Пытаясь совместить мои собственные взгляды с таковыми дона Хуана, я понял, однако, что когда бы он ни пытался объяснить свое знание мне, он использовал понятия, относящиеся к понятным для него. Поскольку эти понятия и концепции были чужды мне, попытки понять его учение так, как он его понимал, поставили меня в тупик. Поэтому моей первой задачей было определить его порядок изложения концепций... Работая в этом направлении, я заметил, что дон Хуан сам сделал особое ударение на определенную часть своего учения - использование галлюциногенных растений. На основе этого заключения я пересмотрел свою собственную схему категорий. Дон Хуан использовал в отдельности и в различных обстоятельствах три галлюциногенных растения: кактус (пейотль), дурман и грибы, вероятно. Задолго до своего контакта с европейцами американские индейцы знали о галлюциногенных свойствах этих растений. Из-за своих свойств эти растения широко применялись для получения удовольствия, для лечения и для достижения состояния экстаза. Особую часть своего учения дон Хуан посвящал получению силы; силы, которую он называл _о_л_л_и_. Он объяснял использование его для достижения мудрости или знания того, как правильно жить. Дон Хуан понимал значение растений в их способности продуцировать состояния особого восприятия в человеческом существе. Он вводил меня в последовательное постижение этих стадий с целью развернуть и показать ценность своего знания. Я назвал их "состояния необычной реальности", имея в виду необычную реальность, которая противостоит нашей повседневной жизни. В контексте учения дона Хуана эти состояния рассматривались, как реальные, хотя их реальность была отделена от обычной. Дон Хуан считал, что состояния необычной реальности были единственной формой прагматического учения и единственным способом достижения силы. Он упоминал, что все прочие пути его учения были случайными для достижения силы. Эта точка зрения определяла отношение дона Хуана ко всему, не связанному прямо с состоянием необычной реальности. В моих полевых записках разбросаны замечания относительно того, что чувствовал дон Хуан. Например, в одном из разговоров он заметил, что некоторые предметы имеют в себе определенное количество силы; он сказал, что они часто использовались колдунами (брухо) низшего порядка; что сам он не испытывал особого уважения к предметам силы. Я часто спрашивал его о таких предметах, но он, казалось, был совершенно незаинтересован в обсуждении этого предмета. Когда на эту тему в другой раз зашла речь, он, однако, внезапно согласился рассказать о них. - Есть определенные предметы, которые наделены силой, - сказал он. - есть масса таких предметов, которые используются могущественными людьми с помощью дружественных духов. Эти предметыинструменты
 - не обычные инструменты, а инструменты смерти. Все же это только инструменты. У них нет силы учить. Правильно говоря, они относятся к категории предметов войны и предназначены для удара. Они созданы для того, чтобы убивать. - Что это за предметы, дон Хуан? - Они в реальности не предметы, скорее это разновидности силы. - Как можно заполучить эти разновидности силы, дон Хуан? - Это зависит от типа предмета, который нужен тебе. - А какие они бывают? - Я уже говорил, что их много. Все, что угодно, может быть предметом силы. - Ну, а какие являются самыми сильными? - Сила предмета зависит от его владельца, от того, каким человеком он является. Предметы силы, употребляемые низшими колдунами - почти что шутка; сильный же, мужественный, могущественный брухо дает свою силу своим инструментам. - Какие предметы силы наиболее обычны тогда? Какие из них предпочитают большинство колдунов? - Тут нет предпочтения. Все они предметы силы. Все одно и то же. - Есть ли у тебя какие-нибудь, дон Хуан? - он не ответил, он просто смотрел на меня и смеялся. Долгое время он ничего не отвечал, и я подумал, что раздражаю его своими вопросами... - Есть ограничения для этих типов силы, - продолжал он, - но я не уверен, что это будет тебе понятно. Я потратил чуть ли не всю жизнь, чтобы понять это: _о_л_л_и_ может открыть все секреты этих низших сил, показав, что это детские игрушки. Одно время у меня были инструменты подобного рода, я был очень молод. - Какие предметы силы у тебя были? - "Маис-пинто" - кристаллы и перья. - Что такое "маиспинто", дон Хуан? - Это небольшой участок, вырост зерна, который имеет в своей середине язычок красного цвета. - Это один единственный вырост? - Нет, брухо владеет 48-ю выростами. - Для чего эти выросты, дон Хуан? - Любой из них может убить человека, войдя в его тело. - Как вырост попадает в тело человека? - Это предмет силы, и его силы заключаются, помимо всего прочего в том, что он входит в тело. - Что он делает, когда войдет в тело? - Он растворяется в теле, затем оседает в груди или на кишечнике. Человек заболевает и, за исключением тех случаев, когда брухо, который его лечит, сильнее, чем тот, который околдовал, он умрет через три месяца после того, как вырост вошел в его тело. - Есть ли какой-нибудь способ вылечить его? - Единственный способ - это высосать вырост из тела, но очень мало брухо осмеливаются делать это. Брухо может добиться успеха и высосать вырост, но, если он недостаточно могуществен, чтобы извергнуть его из себя, то этот вырост попадет в него самого и убьет его. - Но каким образом вырост проникает в чье-либо тело? - Чтобы объяснить тебе это, я должен объяснить тебе колдовство из зерен, которое является одним из самых сильных, какие я знаю. Колдовство делается двумя выростами. Один из них помещают внутрь бутона желтого цветка. Цветок затем помещают в такое место, где он войдет в контакт с жертвой; где тот ходит каждый день, или любое другое место, где он обычно бывает. Как только жертва наступит на вырост или коснется его как-либо, - колдовство исполнено, вырост растворится в теле. - Что случится с выростом после того, как человек его коснется? - Вся его сила уходит в человека, и вырост свободен. Это уже совсем иной вырост. Он может быть оставлен на месте колдовства или сметен прочь - не имеет значения. Лучше замести его под кусты, где птица подберет его. - Может ли птица съесть его прежде, чем его коснулся человек? - Нет, таких глупых птиц нет, уверяю тебя. Птицы держатся от него подальше. Затем дон Хуан описал очень сложную процедуру, путем которой эти выросты могут быть получены. - Ты должен понимать, что "маис-пинто" - это лишь инструмент, но не о_л_л_и, - сказал он. - Когда ты сделаешь для себя это разделение, у тебя не будет здесь проблем. Но если ты рассматриваешь такие инструменты, как совершенные, ты - дурак. - Столь же сильны предметы силы, как _о_л_л_и_? - спросил я. Дон Хуан укоризненно рассмеялся, прежде, чем ответить. Казалось, что он очень старается быть терпеливым со мной. - Кристаллы, "маис-пинто" и перья - просто игрушки по сравнению с о_л_л_и_. Это лишь трата времени - исследовать их, особенно для тебя. Ты должен стараться заполучить _о_л_л_и_. Когда ты преуспеешь в этом, ты поймешь то, что я говорю тебе сейчас. Предметы силы, - это все равно, что игрушки для детей. - Не пойми меня неверно, дон Хуан, - запротестовал я. - Я хочу иметь о_л_л_и_, но я также хочу знать все, что смогу. Ты сам говорил, что знание - это сила. - Нет, - сказал он с чувством. - Сила покоится на том, какого вида знанием ты владеешь. Какой смысл от знания вещей, которые бесполезны? В системе поверий дона Хуана процесс достижения _о_л_л_и_ означал, исключительно, эксплуатацию состояний необычной реальности, которые он продуцировал во мне при помощи галлюциногенных растений. Он считал, что фиксируя внимание на этих состояниях и опуская прочие аспекты знания, которому он учил, я подойду к стройному взгляду на те явления, которые я испытывал. Поэтому я разделил эту книгу на две части. В первой части я даю выборки из моих полевых заметок, относящиеся к состояниям необычайной реальности, которые я испытывал во время моего учения. Поэтому я расположил свои записки так, чтобы они давали непрерывность повествования, но они не всегда оказываются в правильном хронологическом порядке. Я никогда не записывал состояние необычайной реальности ранее, чем через несколько дней после того, как испытывал его; я ждал до тех пор, пока мог писать спокойно и объективно. Однако, мои разговоры с доном Хуаном записывались по мере того, как они велись, сразу после каждого состояния необычайной реальности. Поэтому, мои отчеты об этих разговорах иногда опережают описание самого опыта. Мои полевые записки описывают субъективную версию того, что я ощущал во время опыта. Эта версия излагается здесь точно так, как я излагал ее дону Хуану, который требовал полного и верного восстановления каждой детали и полного пересказа каждого опыта. Во время записей этих опытов я добавил отдельные детали в попытке охватить состояние необычайной реальности полностью. Мои полевые записки также освещают содержание верований дона Хуана. Я сжал длинные страницы вопросов и ответов между доном Хуаном и мной для того, чтобы избежать возвратов разговоров в повторение. Но, поскольку я хочу также передать общее настроение наших разговоров, я сокращал лишь те диалоги, которые ничего не добавили к моему пониманию его пути знания. Информация, которую дон Хуан давал мне о своем пути знания, всегда была спорадической, и на каждое высказывание с его стороны приходились часы моих расспросов. Тем не менее, было бесчисленное число случаев, когда он свободно раскрывал свое понимание. Во второй части этой книги я даю структурный анализ, выведенный исключительно из материала, изложенного в первой части.	 * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. УЧЕНИЕ *	 1	Мои заметки о моем первом занятии с доном Хуаном датированы 23 июля 1961 года. Это была та встреча, с которой началось учение... Я уже несколько раз встречался с ним до этого, но лишь в качестве наблюдателя. При каждом удобном случае я просил учить меня о пейоте. Он каждый раз игнорировал мою просьбу, но никогда не отказывал наотрез, и я истолковывал его колебания, как возможность того, что он будет склонен поговорить со мной о своем знании. В этот раз он дал мне понять, что согласится на мою просьбу, если я обладаю ясностью мысли и направленностью по отношению к тому, о чем прошу. Для меня было невозможно выполнить это условие, так как моя просьба об обучении была лишь средством установить с ним тесную связь. Я считал, что его знакомство с этим предметом может его расположить к тому, что он будет более открыт и более склонен к разговорам и, тем самым, откроет для меня дверь к своему знанию о свойствах (качествах) растений. Он, однако, истолковал мою просьбу буквально и интересовался лишь моей устремленностью в желании учиться знанию о пейоте. Пятница, 23 июня 1961 года. - Ты будешь учить меня о пейоте, дон Хуан? - Почему ты хочешь знать об этом? - Я действительно хочу знать об этом. Разве просто хотеть знать - недостаточная причина? - Нет, ты должен порыться в своем сердце и обнаружить, почему такой молодой человек, как ты, хочет поставить себе такую задачу учения. - Почему ты учился этому сам, дон Хуан? - Почему ты спрашиваешь об этом? - Может, у нас обоих одна причина? - Сомневаюсь в этом. Я индеец. У нас разные пути. - Единственная причина - это то, что я _х_о_ч_у_ узнать об этом, просто, чтобы знать. Но уверяю тебя, дон Хуан, что у меня нет плохих намерений. - Я верю тебе. Я курил о тебе. - Что ты сказал? - Это сейчас неважно. Я знаю твои намерения. - Ты хочешь сказать, что видел сквозь меня? - Ты можешь называть это так. - Ну, а будешь ли ты учить меня? - Нет. - Это потому, что я не индеец? - Нет, потому, что ты не знаешь своего сердца. Что важно, так это то, чтобы ты точно знал, почему хочешь связаться с этим. Учение о "мескалито" - крайне серьезно. Воскресенье, 25 июня 1961 года. В пятницу я весь день находился с доном Хуаном, собираясь уехать в семь часов вечера. Мы сидели на веранде перед его домом и я решился еще раз задать вопрос об его учении. Это уже был надоевший вопрос, и я ожидал получить отказ... Я спросил его, есть ли такой способ, при котором он мог бы принять просто мое желание, как если бы я был индеец. Он долго не отвечал. Я был вынужден ждать, так как он, казалось, пытался что-то решить. Наконец, он сказал, что способ есть и начал объяснения. Он указал на то, что я устаю, когда сижу на полу и что мне следует найти "пятно" на полу, где я мог бы сидеть без усталости. Я сидел с поджатыми к подбородку коленями, обхватив ноги руками. Когда он сказал, что я устал, я понял, что спину мою ломит и что я совсем вымотан. Я ожидал, что он объяснит мне, что это за "пятно", но он не делал этого. Я решил, что он думает, что мне нужно сменить положение тела, поэтому поднялся и пересел ближе к нему. Он запротестовал и подчеркнул, что "место" означает место, где человек может чувствоввать себя естественно счастливым и сильным. Он похлопал по месту, где я сидел, и сказал, что это его собственное место и добавил, что он поставил передо мной задачу, которую я должен решить самостоятельно и немедленно. То, что он имел в виду, было для меня загадкой. Я не имел представления ни с чего начать, ни даже что я должен делать. Несколько раз я просил его дать хоть какое-то объяснение или хотя бы намек на то, с чего следует начинать поиски места, где я буду чувствовать себя счастливым и сильным. Я настаивал на объяснении, что он имеет в виду, так как ничего не понимал. Он предложил мне ходить по веранде, пока я не найду пятно. Я поднялся и начал ходить по полу. Я чувствовал себя очень глупо и опять сел рядом с ним. Он, казалось, был очень недоволен мной и обвинил меня в том, что я не слушаю его и сказал, что, по-видимому, я не хочу учиться. Через некоторое время, успокоившись, он объяснил мне, что не на каждом месте хорошо сидеть или находиться и что в пределах веранды было одно место уникальное, "пятно", на котором мне будет лучше всего. Моей задачей было выделить его среди всех остальных мест. Основной чертой было то, что я должен "прочувствовать" все возможные места, пока я без всяких сомнений смогу определить, которое место то, что нужно. Я возразил, что, хотя веранда и не очень велика (4_х_2.5_м), возможных мест на ней масса и у меня займет очень много времени проверка их. И что, поскольку он не указал размеров пятна, то количество их возрастает до бесконечности. Но мои возражения пропали даром. Он поднялся и предупредил меня очень резко, что, может быть, у меня уйдут на это дни, но что, если я не решу проблему, то могу уезжать, так как ему будет нечего сказать мне. Он подчеркнул, что сам знает, где находится "мое" пятно, поэтому я не смогу ему солгать. Он сказал, что это единственный способ, при помощи которого он сможет принять мое желание учиться о мескалито, как достаточную причину. Он добавил, что в его мире ничего не было подарком и все, что есть в нем, чему можно учиться, изучается трудными путями. он пошел в кусты за дом помочиться, потом вернулся прямо в дом через заднюю дверь. Я думал, что задание найти определенное место счастья было просто его способом отделаться от меня. Однако, я поднялся и начал шагать туда-сюда по веранде. Небо было ясным, и я мог хорошо видеть, как на самой веранде, так и рядом с ней. Должно быть, я ходил около часа или более того, но ничего не случилось, что открыло бы мне местонахождение "пятна". Я устал шагать и сел. Через несколько минут я пересел на другое место, а затем на другое, пока таким полусистематическим образом не прошел весь пол. Я старательно старался "почувствовать" разницу межде местами, но у меня не было критерия для различия. Я чувствовал, что напрасно трачу время, но оставался... Я оправдывал себя тем, что я приехал издалека лишь для того, чтобы встретиться с доном Хуаном, и мне действительно нечего больше делать. Я лег на спину и положил руки за голову, как подушку. Потом перекатился на живот и полежал так немного. Я повторил такой процесс перекатывания по всему полу. В первый раз мне показалось, что я наткнулся хоть на какой-то критерий. Я почувствовал себя теплее, лежа на спине. Я стал кататься опять, теперь в обратную сторону, полежал во всю длину пола лицом вниз там, где прежде я лежал на спине. Я испытывал то же самое ощущение тепла или холода в зависимости от того положения, в котором я лежал, но разницы между местами не было. Затем мне пришла мысль, показавшаяся мне блестящей: место дона Хуана. Я сел там и затем лег, сначала лицом вниз, а затем на спину, но и это место было совсем таким же, как и другие. Я встал. С меня было довольно. Я хотел распрощаться с доном Хуаном, но мне было неудобно будить его. Я взглянул на свои часы. Было два часа ночи. Я катался по полу уже шесть часов. В этот момент дон Хуан вышел и пошел вокруг дома в кусты чапараля. Он вернулся и встал у двери. Я чувствовал себя совершенно отверженным, и мне хотелось сказать ему что-нибудь отвратительное и уехать. Но я сообразил, что это не его вина, что это был мой собственный выбор идти через всю эту чепуху. Я сказал ему, что побежден и, как идиот, катался всю ночь по его полу и все еще не вижу никакого смысла в загадке. Он рассмеялся и сказал, что это его не удивляет, так как я не пользовался глазами. Это было верно, хотя я был слишком уверен в том, что мне нужно, по его словам, "почувствовать" разницу. Я сказал ему об этом, но он возразил, что глазами можно ощущать, когда не глядишь прямо на вещи. Постольку, поскольку это касается меня, сказал он, то у меня нет другого средства решить эту задачу, как только использовать все, что у меня есть - мои глаза. Он вошел внутрь, я был уверен, что он наблюдал за мной. Я думал, что иного способа у него не было узнать, что я не пользовался глазами. Я снова начал кататься, так как такой метод поиска был самым удобным. Однако, на этот раз я клал руки на подбородок и всматривался в каждую деталь. Через некоторое время темнота вокруг меня изменилась. Когда я фиксировал свой взгляд на точке, находящейся прямо перед моими глазами, то вся периферийная зона моего поля зрения становилась блестяще окрашенной зеленовато-желтым цветом. Эффект был поразительным. Я держал глаза фиксированными на точке прямо перед ними и начал ползти в сторону на животе, передвигаясь по 30 см за раз. Внезапно, в точке, находящейся примерно на середине пола, я почувствовал перемену оттенка. В точке справа от меня, все еще на периферии поля зрения, зеленовато-желтый оттенок стал интенсивно пурпурным. Я сконцентрировал на этом свое внимание. Пурпурный цвет изменился на более бледный, но все еще блестящий и оставался таким постоянно, пока я держал на нем свое внимание. Я отметил место своим пиджаком и позвал дона Хуана. Он вышел на веранду. Я был очень возбужден. Я действительно видел разницу в оттенках. Он, казалось, не был удивлен этим, но сказал мне, чтобы я сел на это место и описал, что я чувствую. Я уселся, а затем лег на спину. Он стоял рядом и спрашивал меня, как я себя чувствую. Но я ничего не чувствовал особенного. Примерно в течение пятнадцати минут я пытался ощутить или увидеть разницу, в то время, как дон Хуан терпеливо стоял рядом. Я чувствовал какое-то отвращение. Во рту был металлический привкус. Внезапно у меня заболела голова. Появилось ощущение, что я заболел. Мысль о моем бессмысленном предприятии раздирала меня до ярости. Я поднялся. Дон Хуан, видимо, заметил мое глубокое упадочное состояние. Он не смеялся, он сказал, что мне следует быть несгибаемым с самим собой, если я хочу учиться. Лишь два выхода есть у меня, сказал он. Или сдаться и ехать домой - и в этом случае я никогда не буду учиться - или же решить задачу. Он вновь ушел в дом. Я хотел немедленно уехать, но был слишком усталым для этого. К тому же ощущение оттенков было столь поразительным, что я был уверен, что все же нашел разницу, а может быть, есть и еще какие-нибудь изменения, которые можно найти. Во всяком случае было слишком поздно, чтобы уезжать. Поэтому я сел, вытянув ноги, и начал все с начала. На этот раз я быстро передвигался с места на место, минуя точку дона Хуана, до конца пола, затем развернулся, чтобы захватить внешнюю часть. Когда я достиг центра, то понял, что произошло еще одно изменение в окраске, опять на краю поля моего зрения. Однообразный зеленовато-желтый оттенок, который я видел повсюду, превратился в одном месте, справа от меня, в яркий серо-зеленый. Какой-то момент этот оттенок держался, а затем внезапно изменился в другой постоянный оттенок, отличный от того, что я видел ранее. Я снял один ботинок и отметил эту точку. Я продолжал кататься, пока не покрыл пол во всех возможных направлениях. Больше никаких изменений окраски не было. Я вернулся к точке, отмеченной ботинком, и осмотрел ее. Эта точка находилась в 1.5-2 метрах от той, что была отмечена пиджаком, в юго-восточном направлении. Рядом с ней был большой камень. Совсем ненадолго я присел рядом, пытаясь найти отгадку, приглядываясь к каждой детали, но не чувствовал никакой разницы. Я решил испытать другую точку. Быстро опустившись на колени, я собирался лечь на свой пиджак, когда почувствовал необычайное ощущение. Это было скорее подобно физическому ощущению чего-то фактического давящего на меня, мой живот... Я вскочил и в один момент ретировался. Волосы на голове поднялись дыбом. Мои ноги выгнулись, туловище наклонилось вперед, и пальцы согнулись, как клешни. Я заметил свою странную позу и испугался еще больше. Я невольно попятился и уселся рядом с моей туфлей. Я попытался сообразить, что же вызвало во мне такой испуг... Я подумал, что это, должно быть, усталось, которую я испытывал. Уже почти наступило утро. Я чувствовал себя глупо и неудобно. Однако же, я никак не мог понять, что меня испугало и никак не мог разуметь, что хочет от меня дон Хуан. Я решил предпринять последнюю попытку. Я поднялся и медленно приблизился к точке, отмеченной пиджаком, и опять почувствовал то же самое ощущение. На этот раз я сделал большое усилие, чтобы владеть собой. Я уселся, затем встал на колени, чтобы лечь на живот, но не смог этого сделать, несмотря на свое желание. Я опустил руки на пол перед собой. Мое дыхание убыстрилось. Желудок был неспокоен. Я испытывал ясное ощущение паники и старался не убежать прочь. Думая, что дон Хуан, возможно, наблюдает за мной, я медленно отполз на второе место и прислонился спиной к камню. Я хотел немного отдохнуть и привести в порядок свои мысли, но заснул. Я услышал, как дон Хуан разговаривает и смеется, стоя над моей головой. Я проснулся. - Ты нашел точку, - сказал он. Сначала я не понял его, но он вновь сказал, что то место, где я заснул, и было лучшим местом. Он опять меня спросил, как я чувствовал себя, лежа там. Я сказал, что действительно не вижу никакой разницы. Он попросил меня сравнить свое ощущение в этот момент с теми, которые были у меня на втором месте. В первый раз мне пришло в голову, что, пожалуй, я не смогу объяснить мои ощущения предыдущей ночью. Но по какой-то необъяснимой причине я действительно боялся второго места и не сел на него. Он заметил, что только дурак может не заметить разницы. Я спросил, имеет ли каждое из этих двух мест свое название. Он сказал, что хорошее место называется "сиденье", а плохое зовут "врагом". Он сказал, что эти два места были ключом к самочувствию человека, особенно такого человека, который ищет знания. Простой акт сидения на своем месте создает высшую силу, с другой стороны - "враг" ослабляет человека и даже может вызвать его смерть. Он сказал, что я восполнил свою энергию, обильно растраченную минувшей ночью тем, что прикорнул на своем месте. Он сказал, что окраски, которые я видел в связи с каждым из этих мест, имеют то же общее действие, придавая силы или уменьшая их. Я спросил его, есть ли для меня другие места, подобные тем двум, что я нашел, и как мне следует искать их. Он сказал, что в мире есть очень много мест, не похожих на эти два, и что лучший способ находить их - это замечая их соответствующие цвета. Для меня осталось неясно, решил я задачу или нет в действительности, и я даже не был убежден, что проблема вообще была, я не мог избавиться от ощущения, что все это было натянуто и спорно. Я был уверен, что дон Хуан всю ночь следил за мной и затем стал шутить надо мной, говоря, что то место, где я заснул, было тем местом, которое я искал. И, однако же, я не мог найти логической причины для такого поступка, и когда он приказал мне сесть на второе место, я не смог этого сделать. Имелся странный пробел между моим прагматическим опытом боязни "второго места" и моими рациональными рассуждениями обо всем этом в целом. Дон Хуан, с другой стороны, был очень убежден, что я добился успеха и, поступая согласно своему условию, уверил, что станет учить меня о пейоте. - Ты просил учить тебя о мескалито, - сказал он. - Я хотел узнать, есть ли у тебя достаточно сил, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Мескалито - это нечто такое, над чем нельзя шутить. Ты должен уметь владеть своими ресурсами. Сейчас я знаю, что могу принять одно твое желание, как достаточную причину, чтобы тебя учить. - Ты действительно собираешься учить меня о пейоте? - Я предпочитаю называть его мескалито. Делай и ты так же. - Когда ты собираешься начать? - Это не так просто. Сначала ты должен быть готов. - Я думаю, что готов. - Это не шутка. Ты должен подождать, пока не останется сомнений, и тогда ты встретишься с ним. - Мне следует подготовиться? - Нет, тебе просто следует ждать. Ты сможешь отказаться от всей этой идеи через некоторое время. Ты легко устаешь. Прошлой ночью ты был готов сдаться, как только почувствовал трудность. Мескалито требует очень серьезного намерения.	 2	Понедельник, 7 августа 1961 года. Я приехал к дому дона Хуана в Аризоне примерно в 7 часов вечера в пятницу. На веранде вместе с ним сидели еще пять индейцев. Я поздоровался с ними и сел, ожидая, что они что-нибудь скажут. После формального молчания один из мужчин поднялся, подошел ко мне и сказал: - Добрый вечер. Я поднялся и ответил: - Добрый вечер. Затем все остальные мужчины поднялись и подошли ко мне, и все мы пробормотали "добрый вечер" и пожали друг другу руки или просто трогая кончиками пальцев один другого, или подержав руку секунду и затем резко опуская ее. Мы снова уселись. Они казались довольно застенчивыми из-за молчаливости, хотя все говорили по-испански. Должно быть, около половины восьмого они все внезапно поднялись и пошли к задней половине дома. Никто не произнес ни слова в течение долгого времени. Дон Хуан сделал мне знак следовать за всеми, и мы забрались на старенький грузовичок, стоявший там. Я сел рядом с доном Хуаном и двумя другими молодыми мужчинами. Там не было ни сидений, ни скамеек, и железный пол был болезненно твердым, особенно, когда мы свернули с шоссе и поехали по грунтовой дороге. Дон Хуан прошептал, что мы едем к дому одного из его друзей, у которого есть для меня семь мескалито. Я спросил: - Разве у тебя самого ни одного нет? - У меня есть, но я не могу предложить их тебе. Видишь ли, это должен сделать ктолибо другой. - Скажи мне, почему? - Может быть, ты неприемлем для "него" и "ему" ты не понравишься, и тогда ты никогда не сможешь узнать "его" с тем почтением, какое нужно, и наша дружба будет разрушена. - Почему я мог бы не понравиться "ему", ведь я никогда "ему" ничего не сделал? - Тебе и не нужно что-либо делать, чтобы ты понравился или не понравился. "Он" или принимает тебя, или отбрасывает прочь. - Но если я не нравлюсь "ему", то могу я что-либо сделать, чтобы "он" меня полюбил? Двое других мужчин, казалось, услышали мой вопрос и засмеялись. - Нет. Я ничего не могу придумать, что тут можно сделать, - сказал дон Хуан. Он наполовину отвернулся от меня, и я больше не мог с ним разговаривать. Мы ехали, должно быть, по меньшей мере, час, прежде, чем остановились перед маленьким домом. Было совсем темно, и после того, как водитель выключил фары, я мог разобрать лишь смутные контуры строения. Молодая женщина, судя по акценту, мексиканка, кричала на собаку, чтобы та перестала лаять. Мы вылезли из грузовика и вошли в дом. Мужчины пробормотали "буэнос ночес", проходя мимо нее. Она ответила им тем же и продолжала кричать на собаку. Комната была большая и забитая множеством вещей. Слабый свет от очень маленькой электрической лампочки освещал окружающее очень тускло. Тут было несколько стульев, со сломанными ножками и просиженными сиденьями, прислоненных к стене. Трое мужчин сели на диван, который был самым большим из всей мебели в комнате. Он был очень стар и продавлен с самого пола. В тусклом свете он казался красным и грязным. В течение долгого времени мы сидели молча. Один из мужчин внезапно поднялся и вышел в другую комнату. Он был лет пятидесяти, темный, высокий. Момент спустя он вернулся с кофейником. Он открыл крышку и вручил кофейник мне; внутри было семь странно выглядевших предметов. Они различались по размеру и форме. Некоторые были почти круглыми, другие - продолговатыми. Наощупь они походили на пасту из земляного ореха (национальное лакомство в США) или на поверхность пробки. Коричневая окраска заставляла их выглядеть наподобие твердой сухой ореховой скорлупы. Я вертел их в руках, щупал их поверхность в течение некоторого времени. - Это надо жевать, - сказал дон Хуан шепотом. Пока он не заговорил, я не замечал, что он сел рядом со мной. Я взглянул на других мужчин, но никто не смотрел на меня. Они разговаривали между собой очень тихими голосами. Это был момент острой нерешительности и страха. Я чувствовал, что почти не могу собой владеть. - Мне нужно выйти в туалет, - сказал я дону Хуану. - я выйду и пройдусь. Он вручил мне кофейник, и я положил туда таблетки пейота. Когда я выходил из комнаты, мужчина, давший мне кофейник, встал, подошел ко мне и сказал, что туалет в соседней комнате. Туалет был почти напротив двери. Рядом с ним и почти касаясь его, стояла большая кровать, занимавшая чуть ли не полкомнаты. На ней спала женщина. Я некоторое время стоял неподвижно у двери, а затем вернулся в комнату, где были остальные мужчины. Человек - владелец дома, заговорил со мной по-английски. - Дон Хуан сказал, что вы из Южной Америки. Есть ли там мескалито? Я сказал ему, что даже не слышал об этом. Они, казалось, интересовались Южной Америкой, и мы некоторое время говорили об индейцах. Затем один из них спросил меня, почему я хочу принимать пейот. Я сказал, что хочу узнать, что это такое. Они все застенчиво засмеялись. Дон Хуан мягко подтолкнул меня: "жуй, жуй". Мои ладони были влажными и живот напряжен. Кофейник с таблетками пейота был на полу около стула. Я наклонился, взял одну наугад и положил ее в рот. Она имела затхлый привкус. Я раскусил ее пополам и начал жевать один из кусочков. Я почувствовал сильную вяжущую горечь: через момент весь рот у меня онемел. Горечь усиливалась по мере того, как я продолжал жевать, борясь с невероятным потоком слюны. Мои десны и внутренняя поверхность рта чувствовали, как будто я ем соленое сухое мясо или рыбу, которая, казалось, вынуждает жевать еще больше. Спустя немного времени, я разжевал вторую половину, и мой рот так онемел, что я перестал чувствовать горечь. Таблетка пейота была куском волокон, подобно волокнистой части апельсина, или вроде сахарного тростника, и я не знал, проглотить ли эти волокна или выплюнуть их. В этот момент хозяин дома поднялся и пригласил всех выйти на веранду. Мы вышли и сели в темноте. Снаружи было очень удобно, и хозяин принес бутылку текильи. Мужчины сидели в ряд, спиной к спине. Я был крайним справа. Дон Хуан, который был рядом со мной, поместил кофейник с таблетками пейота у меня между ног. Затем он дал мне бутылку, которая передавадась по кругу, и сказал, чтобы я отхлебнул немного текильи, чтобы смыть горечь. Я выплюнул остатки первой таблетки и взял в рот немного напитка. Он сказал, чтобы я не глотал его, но только пополоскал во рту, чтобы оставить слюну. Со слюной это помогло мало, но горечь действительно уменьшилась. Дон Хуан дал мне кусочек сухого абрикоса, а, может, это была сухая фига - я не мог разглядеть в темноте и не мог разобрать вкус, - и велел разжевать ее основательно и медленно, не торопясь. Я имел затруднения в глотании. Казалось, что проглоченное не пойдет вниз. Через некоторое время бутылка снова пошла по кругу. Дон Хуан дал мне кусок волокнистого сухого мяса. Я сказал, что не хочу есть. - Это не еда, - сказал он твердо. Процедура повторялась шесть раз. Я помню, что разжевал уже шесть таблеток пейота, когда разговор стал очень оживленным, хотя я не мог понять, на каком языке говорят, тема разговора, в котором все участвовали, была очень интересной, и я старался слушать внимательно, чтобы самому принять участие. Но когда я попытался говорить, то понял, что не могу. Слова бесцельно крутились у меня во рту. Я сидел, опершись спиной о стену, и слушал то, что говорилось. Они разговаривали по-итальянски и вновь и вновь повторяли одну и ту же фразу о глупости акул. Я думал, что это была логически стройная тема. Я уже раньше говорил дону Хуану, что река Колорадо в Аризоне ранними испанцами была названа "эль рио де лас тисонес" (река затопленного леса), но кто-то прочитал или произнес неправильно "тисонес", и река была названа "эль рио де лас тибуронес" (река акул). Я был уверен, что все обсуждали эту историю, и мне не приходило в голову подумать, что никто из них не говорит по-итальянски. Я очень хотел подняться, но не помню, сделал ли я это. Я попросил кого-то дать мне воды. Я испытывал невыносимую жажду. Дон Хуан принес мне большую соусницу. Он поставил ее на землю у стены. Он также принес маленькую чашку или банку. Он зачерпнул ею из соусницы и вручил мне, сказав, что я не могу пить, но должен лишь прополоскать во рту, чтобы освежить его. Вода выглядела странно сверкающей, стеклянистой, как тонкая слюда. Я хотел спросить дона Хуана об этом, и старательно пытался выразить свои мысли на английском, когда вспомнил, что он не говорит поанглийски.
 Я испытал очень затруднительный момент, когда понял, что в голове совершенно ясные мысли, но говорить я не могу. Я хотел высказаться о странном качестве воды, но то, что последовало, совершенно не было речью. Я ощущал, что мои невысказанные мысли выходили у меня изо рта в жидком виде. Было ощущение рвоты без усилий и без сокращения диафрагмы. Это был приятный поток жидких слов. Я попил, и чувство, что меня рвет, исчезло. К тому времени все звуки исчезли, и я обнаружил, что мне трудно фокусировать свои глаза. Я взглянул на дона Хуана и, когда повернул голову, то увидел, что мое поле зрения уменьшилось до круглого участка прямо перед моими глазами. Чувство не было пугающим и не было неприятным, наоборот - это была новость. Я мог буквально сканировать землю, остановив свой взгляд на любой точке и поворачивая затем голову, в любом направлении. Когда я впервые вышел на веранду, то заметил, что было совсем темно, за исключением далекого зарева огней города. И, однако, в круге моего зрения все было ясно видно. Я забыл о доне Хуане и о других людях и полностью отдался обследованию земли лучом моего зрения. Я увидел соединение поля веранды со стеной. Я медленно повернул голову правее, следуя за стеной, и увидел дона Хуана, сидевшего около нее. Я сместил голову влево, чтобы посмотреть на воду. Я увидел дно соусницы; я медленно приподнял голову и увидел среднего размера собаку, черную, приближавшуюся к воде. Собака начала пить. Я поднял руку, чтобы прогнать ее от моей воды. Чтобы выполнить это движение, я сфокусировал взгляд на собаке и внезапно увидел, что собака стала прозрачной. Вода была сияющей прозрачной жидкостью. Я видел, как она идет по горлу собаки в ее тело; я видел, как затем вода равномерно растекается по всему ее телу и затем изливается через каждый из волосков. Я видел, как светящаяся жидкость движется по каждому из волосков и затем выходит из волосков, образуя длинный шелковистый ореол. В этот момент я ощутил сильные конвульсии, и через пару секунд вокруг меня сформировался очень низкий и узкий туннель, твердый и странно холодный. На ощупь, он был как бы из листовой жести. Я оказался сидящем на полу туннеля. Я попытался встать, но ушиб голову об железный потолок, а туннель сжался до того, что я стал задыхаться. Я помню, как пополз к круглому отверстию, где туннель кончался; когда я до него добрался (если добрался), я уже совсем забыл о собаке, о доне Хуане и о себе самом, я был измучен, моя одежда была мокрой от холодной липкой жидкости... Я метался взад и вперед, пытаясь найти положение, в котором можно отдохнуть, в котором у меня перестанет так быстро биться сердце. При одном из этих передвижений я вновь увидел собаку. Моя память тут же вернулась ко мне, и внезапно в мозгу у меня прояснилось. Я оглянулся, чтобы увидеть дона Хуана, но не мог различить никого и ничего. Все, что я мог видеть, так это собаку, которая становилась светящейся. Сильный свет исходил из ее тела. Я опять увидел, как вода текла по нему, освещая все, как костер. Я добрался до воды, опустил лицо в соусницу и пил вместе с собакой. Мои руки упирались в землю передо мной, и когда я пил, я видел, как жидкость течет по венам, испуская красные, желтые и зеленые оттенки. Я пил еще и еще. Я пил, пока весь не начал полыхать. Я пил, пока жидкость не начала изливаться из моего тела через каждую пору и не стала выливаться наружу, подобно шелковым волокнам, и я также обрел длинный, светящийся переливающийся ореол. Я посмотрел на собаку, и ее ореол был таким же, как и мой. Большая радость наполнила мое тело, и мы вместе побежали в направлении какого-то желтого тепла, исходившего из какого-то неопределенного места. И там мы стали играть. Мы играли с псом и боролись, пока я не стал знать все его желания, а он все мои. Мы по очереди управляли друг другом, как в театре марионеток. Я мог заставить его двигать ногами тем, что покручивал своей ступней, а каждый раз, когда он кивал головой, я чувствовал неодолимое желание прыгать. Но его коронным номером было заставлять меня чесать голову себе ногой, когда я сидел, он добивался этого, хлопая ушами сбоку набок. Это действие было для меня совершенно невыносимо забавным. Такой штрих грации и иронии, такое мастерство, - думал я. Веселость, которая мной овладела, была неописуемой. Я смеялся до тех пор, пока становилось совсем невозможно дышать. Я имел ясное ощущение того, что не могу открыть глаза. Я глядел через толщу воды. Это было длительное и очень болезненное состояние, будто уже проснулся, но не можешь никак пробудиться. Мое поле зрения стало снова очень круглым и широким, и вместе с тем пришло первое обычное сознательное действие, состоящее в том, что я оглянулся и взглянул на это чудесное существо. Я тут я столкнулся с очень трудным переходом. Переход от моего нормального состояния прошел для меня почти незаметно; я был в сознании, мои мысли и чувства были критериями этого: переход был гладок и ясен. Но эта вторая фаза, пробуждение к серьезному, трезвому состоянию, была поистине потрясающей. Я забыл, что я был человек. Печаль от такого неповторимого состояния была столь велика, что я заплакал. Суббота, 5 августа 1961 года. Позднее, тем утром, после завтрака, хозяин дома, дон Хуан и я поехали к дому дона Хуана. Я был очень усталым, но не мог заснуть в грузовике. Лишь когда тот человек уехал, я заснул на веранде дона Хуана. Когда я проснулся, было темно, дон Хуан накрыл меня одеялом. Я поискал его, но в доме его не было. Дон пришел позднее с котелком жареных бобов и стопкой лепешек. Я был исключительно голоден. После того, как мы кончили есть и отдыхали, он попросил меня рассказать ему все, что со мной случилось предыдущей ночью. Я пересказал ему испытанное мной с подробными деталями и так аккуратно, как только было возможно. Когда я закончил, он кивнул головой и сказал: - Я думаю, с тобой все хорошо. Мне сейчас трудно объяснить, как и почему. Но я думаю, что для тебя все прошло в порядке. Видишь, иногда он игрив, как ребенок, в другое время он ужасен, устрашающ. Он или шутит, или же предельно серьезен. Невозможно сказать заранее, каким он будет с другим человеком. И, однако, когда его знаешь хорошо - то иногда можно. Ты играл с ним этой ночью. Ты единственный из тех, кого я знаю, у кого была такая встреча. - В чем же испытанное мною отличается от того, что испытали другие? - Ты не индеец, поэтому мне трудно описать, что есть что, и, однако же, он или принимает людей, или отталкивает их, независимо от того, индейцы они или нет. Это я знаю. Я видел много таких. Я знаю также, что он шутит и заставляет многих смеяться, но никогда я не видел, чтобы он играл с кем-нибудь. - Ты мне теперь не скажешь, дон Хуан, как пейот защищает? Он не дал мне закончить. Он живо тронул меня за плечо. - Никогда не называй его так. Ты еще недостаточно видел его, чтобы его знать. - Как мескалито защищает людей? - Он советует. Он отвечает на все вопросы, какие ему заданы. - Значит, мескалито реален? Я имею в виду, что он что-то такое, что можно видеть? Он, казалось, был ошарашен моим вопросом. Он взглянул на меня с каким-то вопрошающим выражением. - Я хочу знать, что мескалито... - Я слышал, что ты сказал. Разве ты не видел его прошлой ночью? Я хотел сказать, что видел лишь собаку, но заметил его озадаченный взгляд. - Так ты думаешь, что то, что я видел прошлой ночью, было им? Он взглянул на меня с участием. Он усмехнулся, покачал головой, как если бы я не мог поверить этому, и очень проникновенным тоном сказал: - Не говори мне, что ты считаешь, что это была твоя... мама? Он приостановился, говоря "мама", так как то, что он хотел сказать, было "ту чиндара мадрэ" - идиома, используемая, как неуважительный намек на мать другого. Слово "мама" было так неподходяще, что мы оба долго смеялись. Потом я понял, что он заснул и не ответил на мой вопрос. Воскресенье, 6 августа 1961 года. Я отвез дона Хуана к дому, где я принимал пейот. По дороге он сказал мне, что имя человека, "который представил меня мескалито" - Джон. Когда мы подъехали к дому, мы обнаружили Джона сидящим на веранде с двумя молодыми людьми. Все они были в исключительно хорошем настроении. Они смеялись и разговаривали очень непринужденно. Трое говорили поанглийски в совершенстве. Я сказал Джону, что приехал поблагодарить его за оказанную мне помощь. Я хотел узнать их мнение о своем поведении во время галлюциногенного опыта, и сказал им, что я пытался думать о том, что я делал предыдущей ночью, но не мог вспомнить. Они смеялись и были нерасположены говорить об этом. Они, казалось, сдерживались из-за присутствия дона Хуана. Они все поглядывали на него, как бы ожидая утвердительного знака, чтобы поговорить. Дон Хуан, видимо, дал им такой знак, хотя я ничего не заметил, потому что Джон начал внезапно рассказывать о том, что я делал прошлой ночью. Он сказал, что знал о том, что я был "взят", когда услышал, что я стал пукать. Он утверждал, что я пукнул 30 раз. Дон Хуан поправил его, что не 30, а только десять. Джон продолжал: - Когда мы все подвинулись к тебе, ты был застывшим и у тебя была конвульсия. Очень долгое время, лежа на спине, ты двигал ртом, как будто говоришь. Затем ты начал стучать головой об пол, и дон Хуан надел тебе на голову старую шляпу. И ты это прекратил: ты дрожал и вздрагивал, часами лежа на полу. Я думал, что тогда все заснули. Но я слышал сквозь сон, как ты пыхтел и стонал. Затем я слышал, как ты вскрикнул, и проснулся. Увидел, как ты, вскрикивая, подпрыгиваешь в воздух. Ты сделал бросок к воде, перевернул посудину и стал барахтаться в луже. Дон Хуан принес тебе еще воды. Ты сидел спокойно перед соусницей. Затем ты подпрыгнул и снял с себя всю одежду. Ты встал на колени перед водой и начал пить большими глотками. Затем ты просто сидел и смотрел в пространство. Мы думали, что ты будешь сидеть так все остальное время. Почти все, включая дона Хуана, заснули, когда ты с воем вскочил и погнался за собакой. Собака испугалась и завыла тоже, и побежала к задней половине дома. Тогда все проснулись. Мы все поднялись. Ты вернулся с другой стороны дома, все еще преследуя собаку. Собака бежала перед тобой, лая и завывая. Я думаю, ты вероятно, двадцать раз обежал дом кругами, лая, как собака. Я боялся, что соседи заинтересуются. Здесь близко нет соседей, но твои завывания были так громки, что их можно было слышать за версту. - Ты поймал собаку и принес ее на веранду на руках. Джон продолжал: - Затем ты стал играть с собакой. Ты боролся с ней и вы кусали друг друга и играли. Мне кажется, было забавно. Моя собака обычно не играет. Но на этот раз ты и собака катались друг через друга и друг на друге. - затем ты побежал к воде, и собака пила вместе с тобой, - сказал молодой человек. - Ты пять или шесть раз бегал к воде с собакой. - Как долго это продолжалось? - спросил я. - Часы, - ответил Джон. - один раз мы потеряли обоих из виду. Я думал, что ты побежал за дом. Мы только слышали, как ты лаял и визжал. Ты лаял так похоже на собаку, что мы не могли вас отличить. - Может, это была одна лишь собака, - сказал я. Они засмеялись, и Джон сказал. - Нет, парень, лаял ты. - А что было потом? Все трое смотрели друг на друга и, казалось, были в затруднении, вспоминая, что было потом. Наконец, молодой человек, который до этого молчал, сказал: - Он поперхнулся, - и посмотрел на дона Хуана. - Да, ты, наверное, поперхнулся. Ты начал очень странно плакать и затем упал на пол. Мы думали, что ты откусываешь себе язык. Дон Хуан разжал тебе челюсти и плеснул на лицо воды. Тогда ты начал дрожать, и по всему телу у тебя опять пошла конвульсия. Затем ты долгое время оставался неподвижным. Дон Хуан сказал, что все закончилось. Но к этому времени уже настало утро, и мы, укрыв тебя одеялом, оставили спать на веранде. Тут он остановился и взглянул на остальных, которые, казалось, сдерживают смех. Он повернулся к дону Хуану и спросил его о чем-то. Дон Хуан улыбнулся и ответил на вопрос. - Дон Хуан повернулся ко мне и сказал: - Мы оставили тебя на веранде, так как опасались, что ты начнешь писать по всем комнатам. Все они громко рассмеялись. - Что со мной было? - спросил я. - разве я... - Разве ты? - Джон передразнил меня. - мы не собирались об этом говорить, но дон Хуан сказал, что все в порядке. Ты описал мою собаку. - Что я делал? - Ты ж не думаешь, что собака бегала от тебя потому, что боялась тебя? Собака убегала, потому что ты ссал на нее. Все захохотали. Я пытался спросить одного из молодых людей, но все они смеялись, и он не слышал меня. Джон продолжал: - Мой пес также не остался в долгу. Он тоже ссал на тебя. Это заявление, видимо, было соверщенно смешным, так как все так и покатились со смеху, включая дона Хуана. Когда они успокоились, я спросил со всей серьезностью: - Это правда? Это действительно было? Все еще смеясь, Джон ответил: - Клянусь тебе, моя собака действительно на тебя ссала. По дороге обратно к дому дона Хуана я спросил его: - Это действительно все случилось, дон Хуан? - Да, - сказал он, - но они не знают того, что ты видел. Они не понимают, что ты играл с ним. Вот почему я не беспокоил тебя. - Но разве все это дело со мной и собакой, писающими друг на друга - правда? - Да это была не собака. Сколько раз мне нужно говорить тебе это? Это единственный способ понять. Единственный способ. Это был _"о_н"_, тот, кто играл с тобой. - знал ли ты, что все это происходит, прежде, чем я сказал тебе об этом? Он запнулся на момент, прежде чем ответить. - Нет, я вспомнил после того, как ты мне все рассказал, страшный вид, который ты имел. Я просто подозревал, что с тобой все хорошо, потому что ты не был испуган. - Собака действительно играла со мной так, как говорят? - Проклятье! Это была не собака. Четверг, 17 августа 1961 года. Я рассказал дону Хуану, что я чувствую по поводу моего опыта. С точки зрения той работы, которую я планировал, это было катастрофическое событие. Я сказал, что и думать не хочу о повторной встрече с "мескалито". Я согласился, что все, что произошло, уже произошло, но добавил, что это не может меня подтолкнуть к тому, чтобы искать новую встречу. Я серьезно считал, что непригоден для предприятий такого рода. Пейот создал во мне, как постреакцию, странного рода физическое неудобство. Это был неопределенный страх или беспокойство, какую-то меланхолию, качества которой я не мог точно определить. Я ни в коем случае не находил такое состояние благородным. Дон Хуан засмеялся и сказал: - Ты начинаешь учиться. - Учение такого рода не для меня. Я не создан для него, дон Хуан. - Ты всегда преувеличиваешь. - Это не преувеличение. - Нет, это так. Единственный плохой момент это то, что ты преувеличиваешь лишь худые стороны. - Тут нет хороших сторон, насколько это касается меня. Все, что я знаю, так это то, что это меня пугает. Я еще немного протестовал, пытаясь разубедить его. Но он, казалось, был убежден, что мне больше ничего не осталось делать, как учиться. - Ты не в том порядке думаешь, - сказал он. - мескалито действительно играл с тобой. Об этом следует подумать. Почему ты не кайфуешь на этом вместо того, чтобы кайфовать на собственном страхе. - Разве это было так уж необычно? - Ты единственный человек, которого я видел играющим с мескалито. Ты не привык к жизни такого рода. Поэтому знаки прошли мимо тебя. И, однако же, ты серьезный человек, но твоя серьезность прикреплена к тому, что ты думаешь, а не к тому, что происходит вне тебя. Ты слишком много кайфуешь на самом себе. В этом беда. И это делает ужасную усталость. - Но что еще можно делать, дон Хуан? - Ищи и смотри на чудеса повсюду вокруг тебя. Ты устаешь от глядения на самого себя, и эта усталость делает тебя глухим и слепым повсюду ко всему остальному. - Ты попал в точку, дон Хуан. Но как мне перемениться? - Думай о чуде мескалито, играющего с тобой. Не думай ни о чем другом. Остальное придет к тебе само. Воскресенье, 20 августа 1961 года. Прошлой ночью дон Хуан начал проталкивать меня в царство своего знания. Мы сидели перед его домом в темноте. Внезапно после долгого молчания он начал говорить. Он сказал, что собирается дать мне совет теми же словами, которыми воспользовался его бенефактор в первый день, когда он стал его учеником. Дон Хуан, видимо, запомнил наизусть эти слова, так как он повторил по нескольку раз их, чтобы быть уверенным, что я не пропущу ни одного слова из них: - Человек идет к знанию так же, как он идет на войну, полностью проснувшись, со страхом, с уважением и с абсолютной уверенностью. Идти к знанию или идти на войну как бы то ни было иначе - является ошибкой. И тот, кто совершает ее, доживет до того, чтобы сожалеть о содеянных шагах. Я спросил его, почему это так, и он ответил, что, когда человек выполняет эти условия, то для него не существует ошибок, с которыми ему придется считаться: при всех условиях его действия теряют бестолковый (мечущийся) характер действия дурака. Если такой человек терпит поражение, проигрывает, то он проигрывает только битву, и по этому поводу у него не будет начальных сожалений. Затем он сказал, что собирается учить меня об о_л_л_и тем самым способом, каким его учил учитель. - О_л_л_и, - сказал он, - есть энергия, которую человек может внести в свою жизнь, чтобы она помогала ему, советовала ему и давала ему силы, необходимые для выполнения действий, будь они большие или малые, плохие или хорошие. О_л_л_и необходим для того, чтобы укрепить жизнь человека, направлять его поступки и укреплять его знание. Фактически, о_л_л_и есть неоценимая помощь в познании. О_л_л_и позволит тебе видеть и понимать о вещах, о которых ни одно человеческое существо, вероятно, не просветит тебя. - О_л_л_и - это что-то вроде сторожевого духа? - Нет, это не сторож и не дух. - Мескалито - это твой о_л_л_и? - Нет, мескалито - это энергия другого рода. Уникальная сила, защитник, учитель. - Что делает мескалито отличным от о_л_л_и? - Его нельзя приручить и использовать, как приручают и используют о_л_л_и. Мескалито вне тебя. Он показывается во многих формах тому, кто стоит перед ним, будь это колдун или деревенский мальчик. С другой стороны, для того, чтобы заполучить _о_л_л_и_, требуется точнейшее учение и последовательность стадий или шагов, без малейшего отклонения. В мире много таких сил _о_л_л_и_, но сам я знаком лишь с двумя из них, с тем, что в траве дьявола (местный вид дурмана) и с тем, что в "дымке" (особая курительная галлюциногенная смесь). - Какого типа силой является о_л_л_и? - Это помощь. Я уже говорил тебе. - Как она помогает? - О_л_л_и - есть сила, способная вывести человека за границы его самого. Именно таким образом о_л_л_и может осветить те вопросы, которые не может осветить никто из людей. - Но мескалито также выводит тебя за границы самого себя, разве это не делает его о_л_л_и? - Нет, мескалито берет тебя из тебя самого для того, чтобы учить, о л л и выносит тебя, чтобы дать силу. Я попросил объяснить этот момент более детально или описать разницу в действиях того и другого. Он долго смотрел на меня и расхохотался. Он сказал, что учение через разговор не только никчемность, но и идиотизм, потому что учение является наиболее трудной задачей, какую может взять на себя человек. Дон Хуан говорил с глубоким уважением о том, что мескалито является учителем правильного образа жизни. Я спросил его, как мескалито учит "правильному образу жизни", и дон Хуан ответил, что мескалито п_о_к_а_з_ы_в_а_е_т_, как жить. - Как это он показывает? - спросил я. - у него много способов показать это. Иногда он показывает это на своей руке или на камнях, или на деревьях, или прямо перед тобой. - Это как картинки перед тобой? - Нет. Это как учение перед тобой. - Говорит ли мескалито с людьми? - Да, но не словами. - Как же тогда он говорит? - Он с каждым говорит по-разному. Я чувствовал, что мои вопросы надоедают ему, и больше не спрашивал. Он продолжал объяснять, что нет точных щагов к мескалито, к тому, чтобы узнать его. Поэтому никто не может учить о нем, кроме самого мескалито. Это качество делает его уникальной силой. Он не был одним и тем же для каждого человека. Достижение же о_л_л_и, напротив, требует точного учения и следования стадиям без малейшего отклонения. Его собственный о_л_л_и был в "дымке", сказал он, но не стал распространяться о природе дыма. Я спросил его об этом. Он промолчал. Он попросил меня вспомнить время, когда я пытался найти мое место, и как я хотел это сделать, не выполняя никакой работы, потому что я ожидал, что он вручит мне эти сведения. Если бы он так поступил, сказал он, то я бы никогда не научился. Но осознание того, как трудно было найти свое место и, главное, осознание того, что оно существует, дает мне уникальное чувство уверенности. Он сказал, что пока я "привязан" к своему месту, ничего не может мне нанести физический вред потому, что я имею уверенность, что именно на этом месте мне лучше всего. Я имел силу отбросить прочь все, что могло бы быть вредным для меня. Если же, допустим, он рассказал бы мне, где это место находится, то я бы никогда не имел той уверенности, которая необходима для того, чтобы провозгласить это истинным знанием. Таким образом, знание действительно явилось силой. Затем дон Хуан сказал, что каждый раз, когда человек отдается учению, ему приходится работать так же усердно, как работал я, чтобы найти свое место, и границы его учения определяются его собственной натурой. Таким образом, он не видел смысла в разговоре об учении. Он сказал, что некоторые виды учения были слишком могущественны для той силы, которую я имел, и говорить о них будет только вредно для меня. Он явно чувствовал, что больше тут нет ничего, что бы он готов сказать. Он поднялся и пошел к дому. Я сказал ему, что ситуация подавила меня. Это было не тем, что я воспринимал или, что я хотел в ней видеть. Он сказал, что страхи естественны. Все мы испытываем их, и с этим ничего не поделаешь. Но, с другой стороны, вне зависимости от того, каким устрашающим покажется учение, еще более страшно думать о человеке без о_л_л_и_ и без знания.	 3	За более, чем два года, прошедшие с тех пор, как дон Хуан решил учить меня о силах о_л_л_и, тогда, когда он решил, что я готов учиться о них в прагматической форме, которую он назвал учением, он постепенно обрисовал мне общие черты двух о_л_л_и, о которых раньше шла речь. Сначала он говорил о силах о_л_л_и очень уклончиво. Первые замечания о них, которые я нашел в своих записях, перемежаются с другими темами разговора. Пятница, 23 августа 1961 года. - Трава дьявола была о_л_л_и моего бенефактора, она могла бы быть и моим о_л_л_и также, но я не любил ее. - Почему тебе не нравилась "трава дьявола", дон Хуан? - у нее есть серьезный недостаток. - Она что, слабее, чем другие силы о_л_л_и ? - Нет. Не понимай меня неверно. Она так же могущественна, как и лучшие из о_л_л_и_. Но в ней есть нечто, что мне лично не нравится. - Можешь ты сказать мне, что это? - Она сбивает (заслоняет) людей. Она дает им чувство силы слишком рано, не укрепив их сердце, и делает их доминирующими и непредсказуемыми. Она делает их слабыми в самом центре их великой силы. - Есть ли какой-нибудь способ избежать этого? - Есть способ преодолеть это, но не избежать. Всякий, чьим становится о_л_л_и дурмана, должен заплатить эту цену. - Как можно преодолеть этот эффект, дон Хуан? - "Трава дьявола" имеет четыре головы: корень, стебель с листьями, цветы и семена. Каждая из них различна, и всякий, чьим становится ее о_л_л_и_, должен учить о ней в этом порядке. Самая важная голова в корнях. Сила травы дьявола покоряется через корень. Стебель и листья - это голова, которая лечит болезни; если ее правильно использовать, то эта голова может быть подарком для человечества. Третья голова - в цветах, и она используется для того, чтобы сводить людей с ума, или делать их послушными, или убивать их. Человек, у которого о_л_л_и дурмана, никогда не принимает сам цветов, поэтому же он не принимает стебель и листья, за исключением тех случаев, когда у него самого есть болезнь, но корни и семена всегда принимаются, особенно семена, они являются четвертой головой "травы дьявола" и наиболее могущественной из всех четырех. Мой бенефактор говорил, что семена - это "трезвая голова", единственная часть, которая может укреплять сердца людей. "Трава дьявола" сурова со своими протеже, говорил он обычно, потому что она стремится быстро убивать их, что она обычно и делает прежде, чем они доберутся до секретов "трезвой головы". Имеются, однако, рассказы о людях, которые распутали все секреты "трезвой головы". Что за вызов для человека знания? - Твой бенефактор распутал все секреты? - Нет, не распутал. - Встречал ли ты кого-нибудь, кто это сделал? - Нет. Но они жили в такое время, когда это знание было важно. - Знаешь ли ты кого-нибудь, кто встречал таких людей? - Нет, не знаю. - Знал ли твой бенефактор кого-нибудь из них? - Он знал. - Почему он не добрался до секретов "трезвой головы"? - Приручить "траву дьявола" в свое о_л_л_и - одна из самых трудных задач, какие я знаю. Например, она никогда не становилась со мной одним целым, может быть, поэтому я никогда не любил ее. - Можешь ли ты все еще использовать ее, как о_л_л_и_, несмотря на то, что она тебе не нравится? - Я могу. Тем не менее, я предпочитаю не делать этого. Может, для тебя все будет иначе. - Почему ее называют "травой дьявола"? Дон Хуан сделал жест безразличия, пожал плечами и некоторое время молчал. Наконец, он сказал, что "трава дьявола" имеет и другие названия, но их нельзя использовать, потому что произнесение имени - дело серьезное, особенно, если учиться использовать силы о_л_л_и_. Я спросил, почему назвать имя есть такое уж серьезное дело. Он сказал, что имена оставляют про запас, чтобы использовать их только, когда зовешь на помощь, в момент большого стресса и нужды, и он заверил меня, что раньше или позже такие моменты случаются в жизни любого, кто ищет знания. Воскресенье, 3 сентября 1961 года. Сегодня, после обеда дон Хуан принес с поля два растения дурмана. Совершенно неожиданно он ввел в наш разговор тему о "траве дьявола" и затем позвал меня пойти с ним в поле вместе, чтобы поискать ее. Мы доехали до ближайших гор. Я достал из багажника лопату и пошел в один из каньонов. Некоторое время мы шли, прибираясь сквозь чапараль, который густо разросся на мягкой песчаной почве. Дон Хуан остановился рядом с небольшим растением с темно-зелеными листьями и большими беловатыми цветами. - Это, - сказал он. Он сразу же начал копать. Я попытался помочь ему, но он отказался энергичным движением головы, продолжая копать яму по кругу вокруг растения, яму в виде конуса, глубокую с внешнего края и горкой поднимающуюся в центре круга. Перестав копать, он опустился перед стеблем на колени, пальцами расчистил вокруг него мягкую землю, открыв примерно 10 см большого трубчатого раздвоенного корневища, чья толщина заметно отличалась от толщины стебля, который был сравнительно тонким. Дон Хуан взглянул на меня и сказал, что растение - "самец", так как корень раздваивается как раз в той точке, где он соединяется со стеблем. Затем он поднялся и пошел прочь, ища чего-то. - Что ты ищешь, дон Хуан? - Я хочу найти палку. Я начал смотреть вокруг, но он остановил меня. - Не ты. Ты садись вон там, - он указал на кучу камней, метров шесть в стороне. - я сам найду. Через некоторое время он вернулся с длинной сухой веткой. Используя ее, как копалку, он остородно расчистил землю вокруг двух ветвей корня. Он обнажил их на глубину примерно 60 см. Когда он стал копать глубже, почва стала такой плотной, что было практически невозможно пробить ее палкой. Он остановился и сел передохнуть. Я подсел к нему. Долгое время он молчал. - Почему ты не выкопаешь его лопатой? - Она может порезать и поранить растение. Я должен был найти палкую принадлежащу, этому месту, затем, чтобы, если я ударю корень, растение не было бы таким плохим, как от лопаты или от постороннего предмета. - Что за палку ты нашел? - Подходит любая палка дерева паловерде. Если нет сухой, приходится срезать свежую. - Можно ли пользоваться веткой какого-нибудь другого дерева? - Я сказал тебе - только паловерде и никакое другое. - Почему это, дон Хуан? - Потому что у "травы дьявола" очень мало друзей, и паловерде единственное дерево в этой местности, которое соглашается с ней. Единственная вещь, которая хватается или цепляется за нее. Если ты поранишь корень лопатой, то "трава дьявола" не вырастет для тебя, когда ты ее пересадишь, но если ты поранишь корень такой палкой, то возможно, что растение даже не почувствует этого - Что ты будешь делать с корнем? - Я собираюсь срезать его. Ты должен отойти. Пойди и найди другое растение и жди, пока я тебя не позову. - Ты не хочешь, чтобы я тебе помог? - Ты можешь мне помочь, только если я попрошу тебя об этом. Я пошел прочь и стал высматривать другое такое растение для того, чтобы преодолеть сильное желание подкрасться и подсмотреть за ним. Через некоторое время он присоединился ко мне. - Теперь поищем "самку", - сказал он. - Как ты их различаешь? - Самка выше и растет вверх, от земли, поэтому она выглядит, как маленькое деревце. Самец широкий, разрастается из земли и выглядит более, как густой куст (куст коки). Когда мы выкопаем самку, то ты увидишь, что она имеет единое корневище, которое идет довольно глубоко, прежде чем раздвоится. Самец, напротив, имеет раздвоенное корневище прямо от самого стебля. Мы вместе осмотрели поле дурмана. Затем, указав на одно растение, он сказал: - Это самка. И он начал выкапывать ее так же, как и первое растение. Как только он очистил корень, я смог увидеть, что он соответствует его предсказанию. Я опять покинул его, когда он был готов срезать корень. Когда мы пришли к нему домой, он развязал узел, в который положил растения дурмана. Он взял более крупное, самца, первым и обмыл его в большом металлическом тазу. Очень осторожно он очистил почву с корня, стебля и листьев. После этой кропотливой чистки он отрезал корень от стебля, сделав поверхностный надрез по окружности в месте их соединения, используя короткий, зазубренный нож, и затем разломил их. Он взял стебель и разложил все его части на отдельные кучки листьев, цветов и колючих семенных коробочек. Он отбрасывал все, что было сухим или испорченным червями, оставляя лишь целые части. Он связал вместе две ветви корня двумя бечевками, сломал их пополам, сделав поверхностный разрез в месте их соединения, и получил два куска корня нужного размера. Затем он взял кусок грубой материи и поместил в нее сначала два куска корня, связанные вместе. На них он положил листья аккуратной пачкой, затем цветы, семена и стебель. Он сложил материал и связал в узел концы. Он повторил все то же самое со вторым растением, самкой, за исключением того, что, дойдя до корня не разрезал ее, а оставил развилку целой, как перевернутую букву игрек. Затем он положил все части растения в другой матерчатый узел. Когда он все это закончил, было уже темно. Среда, 6 сентября 1961 года. Сегодня, в конце дня мы вернулись к разговору о "траве дьявола". - Я думаю, мы должны опять заняться этой травой, - внезапно сказал дон Хуан. После вежливого молчания я спросил его: - Что ты собираешься делать с растениями? - Растения, которые я выкопал и срезал - мои, - сказал он. - Это все равно, как если бы они были мной. С их помощью я собираюсь учить тебя пути приручения "травы дьявола". - Как ты собираешься это делать? - "Траву дьявола" делят на порции. Каждая из этих порций различна. Каждая имеет свою уникальную службу и предназначение. Он открыл свою левую руку и отмерил на полу расстояние от конца большого пальца до конца безымянного. - Это моя порция. Ты будешь отмерять своей рукой. Теперь, чтобы установить доминирование над травой, ты должен начать с первой порции. Но, поскольку я привел тебя к ней, ты должен будешь принять первую порцию от м о е г о растения. Я отмерил ее для тебя, поэтому это порция, которую ты должен принять вначале, в действительности - моя. Он вошел внутрь дома и вынес матерчатый сверток. Он сел и открыл его. Я заметил, что это было мужское растение. Я заметил также, что там был лишь один кусок корня. Он взял эитот кусок, который остался от первоначальных двух и подержал его перед моим лицом. - Это твоя порция, - сказал он. - Я дам ее тебе. Я отрезал ее сам для тебя. Я отмерил ее, как свою собственную: теперь я даю ее тебе. На секунду у меня мелькнула мысль, что я должен буду грызть ее, как морковку, но он положил ее внутрь маленького хлопчатобумажного мешка. Он пошел к задней половине дома, сел там, скрестив ноги, и круглым пестом стал раздавливать корень внутри мешка. Плоский камень служил ему ступой. Время от времени он мыл оба камня и воду сохранял в небольшом плоском деревянном сосуде, долбленом. Работая, он пел неразборчивую песню очень мягко и монотонно. Когда он размозжил корень в мягкую кашу внутри мешка, он положил мешок в деревянный сосуд. Туда же он положил каменные ступу и пестик, наполнил сосуд водой и отнес его к забору, поставив внутрь какой-то сараюшки, вроде свиного хлева. Он сказал, что корень должен мокнуть всю ночь и должен быть оставлен вне дома, чтобы он схватил ночной ветер. - Если завтра будет солнечный жаркий день, то это будет отличным знаком, - сказал он. Воскреченье, 10 сентября 1961 года. Четверг, 7 сентября, был очень ясным и жарким. Дон Хуан казался очень доволен хорошим знаком и несколько раз повторил, что "траве дьявола" я, видимо, нравлюсь. Корень мок всю ночь, и около десяти часов утра мы пошли к задней половине дома. Он взял сосуд из хлева, поставил его на землю и сел рядом с ним. Он взял мешок и потер его о дно сосуда. Он поднял его немного над водой и отжал вместе с содержимым, затем бросил мешок в воду. Он повторил эту процедуру три раза. Затем отжал мешок и бросил его в хлеву, оставив сосуд на жарком солнце. Спустя два часа мы опять пришли туда. Он принес с собой среднего размера чайник с кипящей желтоватой водой. Он очень осторожно наклонил сосуд и слил верхнюю воду, оставив густой осадок накопившийся на дне. Он вылил кипящую воду на осадок и опять поставил сосуд на солнце. Такая процедура повторялась три раза с интервалами более часа. Наконец, он вылил большую часть воды, наклонил сосуд под таким углом, чтобы он освещался изнутри вечерним солнцем, и покинул его. Когда через несколько часов мы вернулись, было уже темно, на дне сосуда был слой каучуковой субстанции. Она напоминала слой недоваренного крахмала, беловатый или светло-серый. Пожалуй, там была полная чайная ложка его. Я вынул кусочек почвы, который ветер набрасывал на осадок. Он засмеялся надо мной. - Эти маленькие кусочки никому не могут повредить. Когда закипела вода, он налил около чашки ее в сосуд. Это была та же самая вода, желтоватая, которой он пользовался раньше. Она растворила осадок, образовав раствор, похожий на молоко. - Что это за вода, дон Хуан? - Вода из фруктов и цветов того каньона. Он вылил содержимое деревянного сосуда в старую глиняную чашку, похожую на цветочный горшок. Оно все еще было горячим, ноэтому он дул, чтобы остудить его. Он попробовал его сам и затем протянул кружку мне. - Пей теперь, - сказал он. Я автоматически взял кружку и без размышления выпил всю воду. На вкус она была горьковата, хотя горечь была едва заметная. Что было очень заметно, так это пикантный вкус воды. Она пахла тараканами. Почти тотчас я начал потеть. Я очень разогрелся, и кровь прилила у меня к голове. Я увидел перед глазами красное пятно и мышцы живота начали сокращаться у меня болезненными спазмами. Через некоторое время, хотя я уже совсем не чувствовал болей, мне стало холодно, и я буквально обливался потом. Дон Хуан спросил, не вижу ли я черноты или черного пятна перед глазами. Я сказал ему, что вижу все в красном цвете. Мои зубы стучали из-за неконтролируемой нервозности, которая накатывалась на меня волнами, как бы излучаясь из середины моей груди. Затем он спросил, не боюсь ли я. Его вопросы казались мне не имеющими никакого значения. Я сказал ему, что я, очевидно, боюсь. Но он спросил меня опять, не боюсь ли я ее. Я не понимал, о чем он говорит, и сказал "да". Он засмеялся и сказал, что в действительности я не боюсь. Он спросил, продолжаю ли я видеть красное. Все, что я видел, так это громадное красное пятно перед моими глазами. Через некоторое время я почувствал себя лучше. Нервные спазмы постепенно прекратились, оставив лишь приятную усталость и сильное желание спать. Я не мог держать глаза открытыми, хотя все еще слышал голос дона Хуана. Я заснул. Мое ощущение погруженности в глубокий красный цвет оставалось всю ночь. Я даже видел сны красного цвета. Я проснулся в воскресенье около трех часов дня. Я проспал почти двое суток. У меня слегка болела голова, был неспокоен желудок, и были очень острые, перемещающиеся боли в кишечнике. За исключением этого, все остальное было как при обычном пробуждении. Я нашел дона Хуана, дремлющего перед своим домом. Он улыбнулся мне. - Все прошло хорошо позапрошлым вечером, - сказал он. - Ты видел красный цвет, а это все, что было важно. - Что было бы, если бы я не видел красного? - Ты бы видел черное, а это плохой знак. - Почему это плохо? - Когда человек видит черное, то это значит, что он не создан для "травы дьявола". Его будет рвать черным и зеленым. - Он умрет? - Я не думаю, чтоб кто-либо умер, но он будет долгое время болеть. - Что случиться с теми, кто видит красное? - Их не рвет, и корень дает им эффект приятного, и это значит, что они сильны и имеют насильственную натуру, то, что любит "трава дьявола". Таким образом, она принимает. Единственный плохой момент в том, что люди кончают тем, что становятся рабами "травы дьявола", в обмен на силу, которую она дает им. Но это вопросы, над которыми мы не имеем контроля. Человек живет только для того, чтобы учиться. И если он учится, так это потому, что такова природа его судьбы для хорошего или для плохого. - Что мне надо делать дальше, дон Хуан? - Теперь ты должен посадить отросток, который я отрезал от второй половины первой порции корня. Ты принял половину его позапрошлой ночью, и теперь вторая половина должна быть посажена в землю. Она должна вырасти и принести плоды прежде, чем ты сможешь предпринять действительные шаги к приручению ее. - Как я буду приручать ее? - "Трава дьявола" приручается только через корень. Шаг за шагом ты должен изучить все секреты корня каждой порции. Ты должен принимать их для того, чтобы изучить секреты и завоевать силу. - Всякая порция приготавливается так же, как ты приготовил первую? - Нет, каждая порция различна. - Каков специфический эффект каждой порции? - Я уже сказал, каждая порция учит разным формам силы. То, что ты принял позапрошлой ночью, было ничто. Каждый может это сделать. Но только брухо может принимать более глубокие порции. Я не могу сказать тебе, что они делают, так как я еще не знаю, примет ли она тебя. Мы должны подождать. - Когда же ты расскажешь мне? - Как только первое растение вырастет и принесет плоды. - Если первая порция может приниматься всеми, то для чего же она используется? - В разведенном виде она хороша для любых дел человечества. Для стариков, которые потеряли жизненную силу, или для молодых людей, которые ищут приключения, или даже для женщин, которые хотят страсти. - Ты сказал, что корень используется только для достижения силы, но я вижу, что он используется и для других целей, помимо силы. Прав ли я? Он очень долго смотрел на меня проницательным взглядом, который раздражал меня. Я чувствовал, что мой вопрос его рассердил, но не мог понять, почему. - "Трава дьявола" используется только для достижения силы, - сказал он, наконец, сухим жестким тоном. - Человек, который хочет вернуть свою жизненную силу, молодые люди, которые ищут испытаний, голода и усталости, человек, который хочет убить другого человека, женщина, которая хочет разгореться страстью, - все они желают силу. И "трава дьявола" даст им ее. Ты чувствуешь, что она тебе нравится? - спросил он после паузы. - Я чувствую странный подъем сил, - сказал я, и это было правдой. Я заметил это еще при пробуждении, и это чувство сохранилось и потом. Это было очень выраженное ощущение неудобства и неусидчивости, все мое тело двигалось и вытягивалось с необычайной легкостью. Мои руки и ноги зудели, мои плечи, казалось, раздались, мышцы моей спины и шеи вызывали желание потереться о деревья или потолкать их. Я чувствовал, что могу разрушить стену, если бодну ее. Мы больше не разговаривали. Некоторое время мы сидели на веранде. Я заметил, что дон Хуан засыпает. Он несколько раз "клюнул носом", затем просто вытянул ноги, лег на пол, положил руки за голову и заснул. Я поднялся и пошел за дом, где и сжег избыток энергии, очистив двор от мусора. Я запомнил, что когда-то он сказал мне, что был бы рад, если бы я помог ему убрать мусор. Позднее, когда он проснулся и пришел за дом, я был более расслаблен. Мы сели за еду, и в процессе еды он три раза спрашивал меня, как я себя чувствую. Поскольку это было редкостью, я, наконец, спросил: - Почему тебя заботит мое самочувствие, дон Хуан? Уж не ожидаешь ли ты, что у меня будет плохая реакция на то, что я выпил сок? Он засмеялся. Я думал, что он действует, как проказливый мальчишка, который подстроил какую-то каверзу и время от времени проверяет, нет ли уже результата. Все еще смеясь, он сказал: - Ты не выглядишь больным. Совсем недавно ты даже говорил грубо со мной. - Я не делал этого, - запротестовал я. - Я вообще не помню случая, чтобы я с тобой так разговаривал. Я был очень уверен на этот счет, так как вообще не помнил, чтобы я когда-нибудь был раздражен доном Хуаном. - Ты выступил в ее защиту, - сказал он. - В чью защиту? - Ты защищал "траву дьявола". Ты уже говорил, как влюбленный. Я собирался еще более энергично протестовать против этого, но остановился. - Я действительно не отдавал себе отчета, что защищаю ее. - Конечно, не отдавал. Ты даже не помнишь того, что говорил, так? - Нет, не помню. Признаю это. - Вот видишь, "трава дьявола" такая. Она подбирается к тебе, как женщина, ты даже не замечаешь этого. Все, чему ты уделяешь внимание, так это тому, что дает хорошее самочувствие и силу: мышцы надуваются жизненной силой, кулаки чешутся, подошвы ног горят желанием затоптать кого-нибудь. Когда человек знает ее, то он действительно становится полон ухищрений. Мой бенефактор обычно говорил, что "трава дьявола" держит людей, которые хотят силы, и избавляется от тех, кто не умеет ею владеть. Но тогда сила была более обычна, ее искали более активно. Мой бенефактор был могущественным человеком и согласно тому, что он мне рассказывал, мой бенефактор был еще более одарен, в смысле преследования силы. Но в те дни было больше причин быть могущественным. - Ты думешь, что в наши дни нет причин для приобретения силы? - Для тебя сейчас сила хороша. Ты молод. Ты не индеец. Возможно, трава дьявола будет доброй. Тебе она, как будто нравится. Она заставляет тебя чувствовать себя сильным. Я все это чувствовал и сам. И все же она мне не понравилась. - Можеть ты сказать, почему, дон Хуан? - Мне не нравится ее сила. Для нее больше нет применения. В другие времена, вроде тех, о которых рассказывал мне мой бенефактор, был смысл искать могущества. Люди делали феноменальные дела, их почитали за их силу, их боялись и уважали за их знание. Мой бенефактор рассказывал мне о поистине феноменальных делах, которые выполнялись давнымдавно. Но теперь мы, индейцы, не ищем более этой силы. В наше время индейцы используют листья и цветы для других дел. Они даже говорят, что это лечит их нарывы. Но они не ищут больше ее силы, силы, которая действует, как магнит, все более мощный и все более опасный для обращения, по мере того, как корень уводит нас все глубже в землю. Когда доходишь до глубины 4-х ярдов а говорят, некоторые люди это делают, то находишь трон постоянной силы, силы без конца. Очень редкие люди делали это в прошлом, и никто не делает этого теперь. Я говорю тебе, что сила "травы дьявола" мало по малу утратила интерес к себе. Я сам не ищу ее, и все ж, одно время, когда я был твоего возраста, я тоже чувствовал, как она разбухала внутри меня. Я чувствовал себя, как ты сегодня, но только в пятьсот раз сильнее. Я убил человека одним ударом руки. Я мог бросать валуны, огромные валуны, которые даже двадцать человек не могли поднять. Раз я подпрыгнул так высоко, что сорвал верхние листья с верхушек самых высоких деревьев. Но все это было не нужно. Все, что я делал - это пугало индейцев, только остальные, кто ничего не знал об этом, не верили этому. Они видели или сумасшедшего индейца, или что-то движущееся у вершин деревьев. Мы долгое время молчали. Мне нужно было что-то сказать. - Было совсем по-другому, когда были люди в мире, - продолжал он, - люди, которые знали, что человек может быть горным львом или птицей, или, что человек может просто летать. Так что я больше не использую "траву дьявола". Для чего? Чтобы пугать индейцев? Я видел его печальным и глубокое сочувствие наполнило меня. Я хотел что-то сказать ему, даже если бы это была банальность. - Дон Хуан, может быть, это судьба всех людей, которые хотят знать? - Может быть, - сказал он спокойно. 23 нояюря 1961 года. Я не увидел дона Хуана сидящим на своей веранде, когда я подъехал. Я подумал, что это странно. Я громко позвал его, и его невестка вышла из дома. - Он внутри, - сказала она. Оказалось, что он несколько недель тому назад вывихнул себе щиколотку. Он сделал себе сам "гипсовую повязку", смочив полосы материи в кашице, изготовленной из кактуса и толченой кости. Материя, туго обернутая вокруг щиколотки, высохла в легкий и гладкий панцирь. Повязка имела твердость гипсовой, но не имела ее громоздкости. - Как это случилось? - спросил я. Его невестка, мексиканка из Юкатана, которая за ним ухаживала, ответила мне: - Это был несчастный случай. Он упал и чуть не сломал себе ногу. Дон Хуан засмеялся и подождал, пока женщина вышла из дома, прежде чем ответить. - Несчастный случай, как бы не так. У меня есть враг поблизости. Женщина, "Ла Каталина". Она толкнула меня в момент слабости, и я упал. - Зачем она это сделала? - Она хотела таким образом убить меня, вот зачем. - Она была здесь, с тобой? - Да. - Но зачем ты позволил ей войти? - Я не позволял. Она влетела. - Извини, я не понял. - Она - черный дрозд. И очень успешно. Я был застигнут врасплох. Она пыталась покончить со мной в течение долгого времени. В этот момент она действительно близко подошла. - Ты сказал, что он - черный дрозд? Я имею в виду, что она, птица? - Ну вот. Ты опять со своими вопросами. Она - черный дрозд. Точно так же, как я ворона. Кто я, человек или птица? Я человек, который знает, как становиться птицей. Но возвращаясь к "ла каталине", она - враждебная ведьма. Ее намерение - убить меня, столь сильно, что я еле мог от нее отбиться. Черный дрозд ворвался прямо в мой дом, и я не смог остановить ее. - Ты можешь стать птицей, дон Хуан? - Да, но это нечто такое, к чему мы подойдем с тобой позднее. - Почему она хочет убить тебя? - О, это старые раздоры между нами. Она вышла из рамок, и теперь дело обстоит так, что мне следует покончить с ней прежде, чем она покончит со мной. - Ты собираешься пользоваться колдовством? - спросил я с большой надеждой. - Не будь глупым. Никакое колдовство на нее не подействует. У меня есть другие планы. Как-нибудь я расскажу тебе о них. - Может ли твой о_л_л_и защитить тебя от нее. - Нет, дымок только говорит мне, что делать. А защищить себя должен я сам. - А как насчет мескалито? Может он защитить тебя от нее? - Нет, мескалито - учитель, а не сила, которую можно было бы использовать в личных целях. - А как насчет "травы дьявола"? - Я уже сказал, что должен защищаться, следуя указаниям своего о_л_л_и - дымка. И настолько, насколько я знаю, дымок может сделать все. Если ты хочешь узнать что бы то ни было в возникшем вопросе, то дымок тебе скажет. И он даст тебе не только знания, но и средства для проведения его в жизнь. Это самый чудесный о_л_л_и_, какого только может иметь человек. - Является ли дымок более лучшим о_л_л_и для каждого? - Он не одинаков для каждого. Многие его боятся и не станут касаться его, даже приближаться к нему. Дымок, как и все остальное, не создан для всех нас. - Какого рода дымок он собой представляет? - Дымок волшебников. В его голосе было заметное преклонение. То, чего я ни разу в нем не замечал. - Я начну с того, что мой бенефактор сказал мне, когда начал учить меня об этом. Хотя в то время, так же, как и ты, я, пожалуй, не мог понять этого. "Трава дьявола" - для тех, кто ищет силу. Дымок для тех, кто хочет наблюдать и видеть. И, по-моему, дымок не имеет равных. Если однажды человек вступил в его владения, то любая другая сила оказывается под его командой. Это чудесно. Конечно, это потребует всей жизни. Уходят годы только на знакомство с его двумя жизненными частями: трубкой и курительной смесью. Трубка была дана мне моим бенефактором, и после столь долгого обращения с ней, она стала моей. Она вросла в мои руки. Передать ее в твои руки, например, будет действительно задачей для меня и большим достижением для тебя, если ты добьешься успеха. Трубка будет чувствовать напряжение от того, что ее держит кто-то другой; если один из нас сделает ошибку, то не будет никакого способа предотвратить то, что трубка сама по себе расколется или выскользнет своей силой из наших рук и разобьется, даже, если она упадет на кучу соломы. Если это когда-нибудь случится, это будет означать конец для нас обоих. В особенности для меня. Невероятными путями дымок обратится против меня. - Как он может обратиться против тебя, если это твой о_л_л_и ? Мой вопрос, казалось, прервал поток его мыслей. Долгое время он не отвечал. - Трудность составных частей, - внезапно продолжил он, - делает курительную смесь одной из самых опасных субстанций, какие я знаю. Никто не может приготовить ее без того, чтобы не быть пораженным. Она смертельно ядовита для каждого, кроме протеже дымка. Трубка и смесь требуют самой интимной заботы. И человек, пытающийся учиться, должен подготовить себя, ведя усердную, спокойную жизнь. Его действия столь ужасающи, что лишь очень сильный человек может выдержать даже небольшую затяжку. Все пугает и запутывает сначала, но каждая следующая затяжка проясняет вещи. И внезапно мир открывается заново. Невообразимо. Когда это случится, то дымок оказывается о_л_л_и этого человека. Он открывает любые секреты, позволяя ему входить в неощутимые миры. Это величайшее качество дымка. Это его величайший дар. Он выполняет такую функцию, не причиняя ни малейшего вреда. Я называю дымок истинным о_л_л_и_. Как обычно, мы сидели перед его домом, где земляной пол всегда чист и хорошо утоптан, внезапно он поднялся и вошел в дом. Через несколько минут он вернулся с узким свертком и снова уселся. - Это моя трубка, - сказал он. Он наклонился ко мне и показал мне трубку, которую было он вытащил из чехла, сделанного из зеленой парусины. Она была, пожалуй, 22-25 см длиной. Чубук был из красного дерева. Он был гладким, без украшений. Чашечка трубки тоже, казалось, сделана была из дерева, но она была довольно громоздка по сравнению с тонким чубуком. Она была гладкая до блеска, темно-серого цвета, почти как каменный уголь. Он подержал трубку перед моим лицом. Я думал, что он подает ее мне. Я протянул руку, чтобы взять ее, но он быстро отдернул свою руку обратно. - Эта трубка была дана мне моим бенефактором, - сказал он, - в свою очередь я передам ее тебе. Но сначала ты должен знать ее. Каждый раз, когда ты будешь приезжать сюда, я буду давать ее тебе. Начнешь с прикосновения к ней. Держи ее очень немного сначала, пока ты и трубка не привыкнете друг к другу. Затем положи ее в свой карман или, может, за пазуху и, наконец, медленно и осторожно поднеси ее ко рту. Все это должно делаться мало-помалу. Когда связь установится, ты будешь курить из нее. Если ты последуешь моему совету и не будешь спешить, то дымок может стать и твоим предпочитаемым о_л_л_и_. Он вручил мне трубку, но не выпускал ее из своих рук. Я протянул правую руку. - Обеими руками. Я коснулся трубки на очень короткий момент обеими руками. Он не полностью протянул ее мне, так, что я не мог ее взять, а мог лишь коснуться ее. Затем он спрятал ее обратно. - Первый шаг в том, чтобы полюбить трубку. Это требует времени. - Может трубка невзлюбить меня? - Нет. Трубка не может невзлюбить тебя, но ты должен научиться любить ее, чтобы к тому времени, когда ты будешь курить, трубка помогла бы тебе не бояться. - Что ты куришь, дон Хуан? - Это. Он расстегнул воротник и показал скрытый под рубашкой небольшой мешочек, который висел у него на шее наподобие медальона. Он вынул его, развязал и очень осторожно отсыпал на ладонь немного содержимого. Настолько, касколько я мог судить, смесь выглядела, как тонко натертые чайные листья, варьирующие по окраске от темно-коричневого до светло-зеленого с несколькими пятнышками ярко-желтого. Он возвратил смесь в мешочек обратно, закрыл его, завязал ремнем и опять спрятал под рубашкой. - Что это за смесь? - Там масса вещей. Добыча всех составных частей - очень трудное предприятие. Нужно далеко путешествовать. Маленькие грибы, необходимые для приготовления смеси, растут только в определенное время года и только в определенных местах. - У тебя есть разные виды смеси для разных видов помощи, в которой у тебя может быть нужда? - Нет. Есть только дымок один, и нет другого, подобного ему. - он показал на мешочек, висевший на его груди, и поднял трубку, которая у него была зажата между колен. - Эти двое - одно. Одно не может быть без другого. Эта трубка и секрет этой смеси принадлежали моему бенефактору. Они были переданы ему точно так же, как мой бенефактор передал их мне. Эта смесь, хотя ее и трудно приготовить, восполнима. Ее секрет лежит в ее составных частях и в способе их сбора и обработки. Трубка же - предмет на всю жизнь. За ней следует следить с бесконечной заботой. Она прочна и крепка. Но ее никогда не следует ни обо что ударять. Ее надо держать сухими руками. Никогда не браться за нее, если руки потные и пользоваться ею лишь находясь в одиночестве. И никто, абсолютно никто не должен видеть ее, разве что ты намерен ее передать этому человеку. Вот чему мой бенефактор учил меня. И именно так я обращался со своей трубкой всю мою жизнь. - Что случится, если ты утеряешь или сломаешь трубку? - Я умру. - Все трубки магов такие, как твоя? - Не все имеют трубки, подобные моей, но я знаю некоторых, у кого они есть. - Можешь ли ты сам сделать трубку, такую, как эта, дон Хуан? - настаивал я. - Предположим, что ты не имел бы ее. Как бы ты передал мне трубку, если бы ты хотел это сделать? - Если бы у меня не было трубки, то я бы не мог; да и не захотел бы тебе ее передать. Я бы дал тебе взамен что-нибудь еще. Казалось, что он почему-то мною недоволен. Он положил свою трубку очень осторожно в чехол, который, должно быть, имел вкладыш из мягкого материала, потому что трубка, которая входила в чехол, скользнула внутрь очень мягко. Он пошел в дом убирать трубку. - Ты не сердишься на меня, дон Хуан? - спросил я, когда он вернулся. Он, казалось, удивился моему вопросу. - Нет. Я никогда ни на кого не сержусь. Никто из людей не может сделать ничего достаточного и важного для этого. На людей сердишься, когда чувствуешь, что их поступки важны. Ничего подобного я больше не чувствую. 26 декабря 1961 года. Специальное время для пересадки "саженца", как дон Хуан называл корень, не было установлено, хотя предполагалось, что это будет следующий шаг в приручении силы растения. Я прибыл в дом дона Хуана в субботу, 23 декабря, сразу после обеда. Как обычно, мы некоторое время сидели в молчании. День был теплый и облачный. Прошли уже месяцы с тех пор, как он дал мне первую порцию. - Время вернуть траву земле, - сказал он внезапно. - но сначала я собираюсь устроить защиту для тебя. Ты будешь держать ее и охранять ее, и никто, кроме тебя одного, не должен ее видеть. Поскольку я собираюсь устанавливать ее, то я тоже увижу ее. Это нехорошо, потому что, как я уже говорил тебе, я не поклонник "травы дьявола", мы с тобой не одно и то же. Но моя память долго не проживет, я слишком стар. Ты должен охранять ее от глаза других, на то время, пока длится их память об увиденном, сила защиты подпорчена. - Он пошел в свою комнату и вытащил три узла из-под старой соломенной циновки. Он вернулся на веранду и уселся. После долгого молчания он открыл один узел. Это было женское растение дурмана, которое он нашел вместе со мной. Все листья, цветы и семенные коробочки, которые он сложил ранее, были сухими. Он взял длинный кусок корня в форме игрек и вновь завязал узел. Корень высох и сморщился, и складки коры широко отставали и топорщились. Он положил корень к себе на колени, открыл свою кожаную сумку и вынул нож. Он держал корень сухой передо мной. - Эта часть для головы, - сказал он и сделал первый надрез на хвосте игрека, который в перевернутом виде напоминал человека с расставленными ногами. - Это для сердца, - сказал он и надрезал вблизи соединения игрека. Затем он обрезал концы корня, оставил примерно по 7-8 см на каждом отростке. Затем медленно и терпеливо он вырезал фигурку человека. Корень был сухой и волокнистый. Для того, чтобы вырезать из него, дон Хуан сделал два надреза, он разворошил и уложил волокна на глубину надрезов. Тем не менее, когда он перешел к деталям, то он придал форму и кистям рук. Окончательным продуктом была вытянутая фигура человека со сложенными на груди руками и кистями рук, сплетенными в замок. Дон Хуан поднялся и прошел в голубой агаве, которая росла перед домом рядом с верандой. Он взял твердый шип одного из центральных мясистых листьев, нагнул его и повернул 3-4 раза. Круговое движение почти отделило шип от листа. Он повис. Дон Хуан взял между зубами и выдернул. Шип вышел из мякоти листа, таща за собой хвост белых нитевидных волокон, сросшихся с деревянным шипом, длиной около 60 см. Все еще держа шип между зубами, дон Хуан скрутил волокна вместе между ладонями и сделал шнур, который он обернул вокруг ног фигурки, чтобы свести их вместе. Он обматывал нижнюю часть фигурки, пока шнур весь не кончился. Затем очень ловко он приделал шип, как копье, к передней части фигурки, под сложенными руками так, что острый конец выступил из сцепленных ладоней. Он вновь использовал зубы и, осторожно потянув, вытащил почти весь шип. Он выглядел, как длинное копье, выступающее из груди фигурки. Не глядя больше на фигурку, дон Хуан положил ее в свою кожаную сумку. Казалось, усилия измуччили его. Он растянулся на веранде и заснул. Было уже темно, когда я проснулся. Мы поели из припасов, что я привез ему, и еще немного посидели на веранде. Затем дон Хуан пошел за дом, взяв с собой три узла. Он нарубил веток и сухих сучьев и развел костер. Мы удобно уселись перед огнем, и он открыл все свои три узла. Кроме того, в котором были сухие части женского растения, там был другой, содержащий все, что осталось от мужского растения, и третий толстый узел с зелеными свежесрезанными листьями дурмана. Дон Хуан пошел в свинарник и вернулся с каменной ступкой, очень глубокой, похожей скорее на горшок, с мягко закругленным дном. Он сделал небольшое углубление и твердо установил ступку на земле. Он подбросил сучьев в костер, затем взял два узла с сухими частями мужского и женского растений и все сразу высыпал в ступку. Он встряхнул материю, чтобы убедиться, что все остатки растений упали в ступку. Из третьего узла он извлек два свежих куска дурмана. - Я хочу приготовить их специально для тебя, - сказал он. - Что это за приготовления, дон Хуан? Одна из этих частей происходит от женского растения, другая - от мужского. Это единственный случай, когда эти два растения должны быть положены вместе. Это части корня с глубины один ярд. Он растирал их в ступке равномерными ударами пестика. Делая это, он пел тихим голосом, который звучал, как безритменный монотонный гул. Слов я не мог разобрать. Он был полностью погружен в работу. Когда корни были окончательно раздроблены, он вынул из свертка немного листьев дурмана. Они были чистыми и свежесрезанными, без единой дырочки или щербинки, проеденной гусеницами. Он бросал их в ступку по одному. Он взял горсть цветов дурмана и также бросил их в ступку по одному. Я насчитал 14 каждого; затем он достал свежие зеленые семенные коробочки, еще не раскрывшиеся и со всеми своими шипами. Я не мог сосчитать их, так как он бросал их в ступку все сразу, но я считаю, что их тоже было 14. Он добавил три стебля дурмана без листьев. Они были темно-красными и чистыми, и, казалось, принадлежали большим растениям, судя по их многочисленным ответвлениям. После того, как все было положено в ступку, он растер все это в кашу равномерными ударами. В определенный момент он наклонил ступку и рукой переложил всю смесь в старый горшок. Он протянул руку мне, и я решил, что он просит ее вытереть. Вместо этого он взял мою левую руку и очень быстрым движением разделил средний и безымянный пальцы настолько широко, насколько мог. Затем концом своего ножа он уколол меня как раз между пальцами и порезал кожу вниз по безымянному пальцу. Он действовал с такой легкостью и скоростью, что, когда я отдернул руку, она уже была глубоко порезана и кровь обильно лилась. Он опять схватил мою руку, положил ее над горшком и помассировал ее, чтобы вылить побольше крови. Моя рука онемела. Я был в состоянии шока: странно холодный и напряженный, с давящим ощущением в груди и в ушах. Я почувствовал, что соскальзываю с места, где сидел. Я падал в обморок. Он опустил мою руку и перемешал содержимое горшка. Когда я очнулся от шока, я был действительно сердит на него. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы прийти в себя полностью. Он положил вокруг костра три камня и поместил на них горшок. Ко всей этой смеси он добавил что-то, что я принял за большой кусок столярного клея, и большой ковш воды, затем оставил все это кипеть. Растени дурмана имеют сами по себе специфический запах. В объединении со столярным клеем, который начал издавать большую вонь, когда смесь закипела, они создали столь насыщенные испарения, что я с трудом сдерживал рвоту. Смесь кипела долго в то время, как мы сидели неподвижно перед ней. Временами, когда ветер гнал испарения в мою сторону, вонь обволакивала меня, и я задерживал дыхание, чтобы избежать ее. Дон Хуан открыл свою кожаную сумку и вытащил фигурку. Он осторожно передал ее мне и велел положить в горшок, но не обжечь пальцев. Я дал ей мягко соскользнуть в кипящую воду. Он вынул свой нож и какую-то секунду я думал, что он опять собирается меня резать; вместо этого он концом своего ножа подтолкнул фигурку и утопил ее. Он еще некоторое время наблюдал, как кипит вода, а затем начал чистить ступку. Я помогал ему. Когда мы закончили, он прислонил ступку и пестик к ограде. Мы вошли в дом, а горшок оставался на камнях всю ночь. На следующее утро, на рассвете, дон Хуан велел мне вытащить фигурку из клея и повесить ее на крыше, лицом к востоку, чтобы она сохла на солнце. К полудню она стала твердой, как проволока. Жара высушила клей, и зеленый цвет листьев смешался с ним. Фигурка имела стеклянный голубой блеск. Дон Хуан попросил меня снять фигурку. Затем он вручил мне кожаную сумку, которую он сделал из старой кожаной куртки, которую я когдато привез ему. Сумка выглядела точно так же, как и его собственная. Едиственное различие было в том, что его сумка была из мягкой желтой кожи. - Положи свое "изображение" в сумку и закрой ее, - сказал он. Он не смотрел на меня и намеренно отвернул голову. Когда я спрятал фигурку в сумку, он дал мне авоську и велел положить в нее глиняный горшок. Он подошел к моей машине, взял ветку у меня из рук и прикрепил ее к машине в висячем положении. - Пойдем со мной, - сказал он. Я последовал за ним. Он обошел вокруг дома, сделав полный оборот. Он постоял у веранды и еще раз обошел дом, на этот раз в обратную сторону, против часовой стрелки, и снова вернулся на веранду. Некоторое время он стоял неподвижно и затем сел. Я уже привык верить, что все, что он делает, имеет значение. Я гадал о том, какое имеет значение кружение вокруг дома, когда он сказал: - Хей! Я забыл, куда я ее поставил. Я спросил его, что он ищет. Он сказал, что забыл, куда положил саженец, который я должен пересадить. Мы еще раз обошли вокруг дома, прежде чем он вспомнил, куда он положил саженец. Он показал мне маленькую стеклянную кружку на дощечке, прибитой под крышей. В кружке была вторая половина порции корня дурмана. Саженец пустил отростки листьев на своем верхнем конце. В кружке было немного воды, но земли не было. - Почему там совсем не положено земли? - спросил я. - Не все почвы одинаковы, а "трава дьявола" должна знать только ту землю, на которой она будет расти. А сейчас время вернуть ее земле прежде, чем ее успеют испортить гусеницы. - Может, посадим ее здесь перед домом? - спросил я. - Нет, нет! Не тут поблизости. Она должна быть возвращена на то место, которое тебе нравится. Но где же я смогу найти место, которое мне нравится? - Я этого не знаю. Ты можешь посадить ее всюду, где захочешь. Но за ней надо смотреть и ухаживать, потому что она должна жить, чтобы ты имел ту силу, в которой ты нуждаешься. Если она погибнет, то это будет значить, что она тебя не хочет и ты не должен ее больше беспокоить. Это значит, что ты не будешь иметь над ней власти. Поэтому ты должен ухаживать за ней и смотреть за ней, чтобы она росла. Однако, ты не должен ей надоедать. - Почему? - Потому что, если она не захочет расти, то бесполезно с ней делать что-либо. Но с другой стороны, ты должен доказать, что ты заботишься о ней. Это следует делать регулярно, пока не появятся семена. После того, как первые семена опадут, мы будем уверены, что она хочет тебя. - Но, дон Хуан, это же невозможно для меня, смотреть за корнем так, как ты хочешь. - Если ты хочешь силы, то тебе придется это сделать. Другого выхода нет. - Может быть, ты посмотришь за ней, пока я отсутствую, дон Хуан? - Нет! Нет! Я не могу этого сделать. Каждый должен сам выращивать свой корень. У меня есть свой. Теперь ты должен иметь свой. И не раньше, чем он даст семена, можешь себя считать готовым к учению. - Как ты думаешь, где я смогу посадить ее? - Это уж тебе одному решать. Никто не должен знать это место, даже я. Только так можно делать посадку. Никто, совершенно никто не должен знать, где ты его посадишь. Если незнакомец пойдет за тобой и увидит тебя, бери росток и беги на другое место. Он может причинить тебе невообразимый вред, манипулируя ростком. Он может искалечить или убить тебя. Вот почему даже я не должен знать, где находится твое растение. Он вручил мне кружку с ростком. - Бери его теперь. Я взял кружку, и потом он почти потащил меня к машине. - Теперь тебе надо уезжать. Поезжай и выбери место, где ты посадишь росток. Выкопай глубокую яму в почве, неподалеку от воды. Помни, что она должна быть неподалеку от воды, чтобы расти. Копай яму только руками, пусть хоть до крови их раздерешь. Помести росток в центр ямы и сделай вокруг него пирамидку. Затем полей его водой. Когда вода впитается, засыпь яму мягкой землей. Следующее место выбери в двух шагах от ростка в юго-восточном направлении. Выкопай там вторую глубокую яму, также руками и вылей в нее все, что есть в горшке. Затем разбей горшок и глубоко закопай его в другом месте, далеко от своего ростка. Похоронив горшок, возвращайся к своему ростку и еще раз полей его. Затем вынь свое изображение и, держа его между пальцами там, где у тебя свежая рана и стоя на том месте, где ты похоронил клей, слегка тронь росток острой иглой фигурки. Четыре раза обойди росток, каждый раз останавливаясь на том месте, чтобы коснуться головы. - Следует ли мне придерживаться какого-то определенного направления? - Любое направление годится. Но ты должен _в_с_е _в_р_е_м_я п_о_м_н_и_т_ь_, в каком направлении ты закопал клей и в каком направлении ты пошел вокруг ростка. Касайся ростка острием слегка каждый раз, кроме последнего, когда ты должен уколоть его глубоко. Но делай это осторожно. Встань на колени, чтобы рука не дрогнула, потому что ты должен не сломать острие и не оставить его в ростке. Если ты сломаешь острие - с тобой покончено. Корень тебе не годится. - Надо ли мне говорить какие-нибудь слова, когда буду ходить вокруг ростка? - Нет. Я сделаю это за тебя. 27 января 1962 года. Этим утром, как только я вошел в его дом, дон Хуан сказал мне, что он собирается показать мне, как готовить курительную смесь. Мы пошли в холмы и далеко углубились в один из каньонов. Он остановился возле высокого тонкого куста, чей цвет заметно контрастировал с окружающей растительностью. Чапараль вокруг куста был желтоватым, тогда как куст был ярко-зеленым. - С этого деревца ты должен собрать листья и цветы, - сказал он. - время нужное для этого: день всех душ. Он вынул нож и срезал конец тонкой ветви. Он выбрал другую подобную же веточку и тоже срезал у нее верхушку. Он повторил это действие, пока у него в руках не оказалась горсть верхушек тонких веточек. Затем он сел на землю. - Смотри сюда, - сказал он. - я срезал все эти ветки выше развилки, созданной двумя или более стеблями с листьями. Видишь? Они все одинаковы. Я использовал только верхушку каждой ветви, где листья свежие и нежные. Теперь нам надо найти тенистое место. Мы шли, пока он не нашел то, что искал. Он вытащил тонкий длинный шнурок из своего кармана и привязал его к стволу и нижним ветвям двух кустов, сделав наподобие бельевой веревки, на которую повесил веточки, срезами вверх. Он расположил их вдоль шнурка равномерно: подвешенные за развилки между листьями и стеблем, они напоминали длинный ряд всадников в зеленой одежде. - Следует смотреть, чтобы листья сохли в тени, - сказал он. - место должно быть потайным и труднодоступным. Таким образом листья защищены. Их следует ставить сушить в таком месте, где их почти невозможно найти. После того, как они высохнут, их следует положить в кувшин и запечатать. Он снял листья со шнурка и забросил их в ближайший куст. Очевидно, он хотел мне показать лишь процедуру. Мы продолжали идти, и он сорвал три различных цветка, сказав, что они также являются составными частями и должны собираться в то же самое время. Но цветы должны быть положены в разные глиняные горшки и сохнуть в темноте. Каждый горшок должен быть запечатанным. Он сказал, что функция листьев и цветов в том, чтобы смягчить (подсластить) курительную смесь. Мы вышли из каньона и пошли к руслу реки. После длинного обхода мы вернулись к его дому. Поздно вечером мы сели в его собственной комнате, что он редко разрешал мне делать, и он рассказал о последней составной части - грибах. - Действительный секрет смеси лежит в грибах, - сказал он. - Это самый трудный для сбора ингредиент. Путешествие к местам, где они растут - трудное и опасное. А собрать именно те грибы, какие нужно - еще более трудно. Там есть другие виды грибов, растущие вокруг, от которых пользы нет. Они испортят хорошие грибы, если будут сохнуть вместе с ними. Нужно время, чтобы научиться хорошо распознавать грибы и не делать ошибок. Серьезный вред будет результатом использования не тех грибов, какие нужны: вред для человека и вред для трубки. Я знал людей, которые умерли на месте от того, что использовали не ту смесь. Как только грибы собраны, они складываются в кувшин, поэтому уже нет способа перепроверить их. Видишь ли, следует искрошить их для того, чтобы протолкнуть через узкое горлышко кувшина. - Как можно избежать ошибки? - Надо быть осторожным и знать, как выбирать. Я говорил тебе, что это трудно. Не каждый может приручить дымок. Большинство людей даже не делают попыток. - Сколько времени ты держишь грибы в кувшине? - В течение года. Все остальные ингредиенты тоже запечатываются на год. Затем их поровну отмеряют и по отдельности размалывают в очень мелкий порошок. Грибки не нуждаются в размалывании, потому что они уже сами собой превращаются за это время в очень мелкую пыль. Все, что остается с ними делать, так это размять комки. Четыре части грибков смешиваются с одной частью всех инградиентов, смешанных вместе. Все это хорошо перемешивается и складывается в мешочек, подобный моему, - он показал на мешочек, висящий у него под рубашкой. - затем все ингредиенты собираются вновь и после того, как они убраны сушиться, ты готов курить смесь, которую только что приготовил. В твоем случае ты будешь курить в следующем году. А через год после этого смесь будет полностью твоя, потому что ты соберешь ее сам. Первый раз, когда ты будешь курить, я зажгу для тебя трубку. Ты выкуришь всю смесь в мешочке и будешь ждать. Дымок придет, ты почувствуешь его. Он освободит тебя, чтобы ты мог видеть все, что захочешь увидеть. Прямо говоря, это несравненный о_л_л_и_. Но кто бы ни искал его, он должен иметь непоколебимое намерение и волю. Они нужны ему, во-первых, потому, что он должен намереваться и хотеть своего возвращения, иначе дымок не отпустит его обратно, во-вторых, он должен иметь намерение и волю, чтобы запомнить все, что бы дымок ни позволил ему увидеть. Иначе не выйдет ничего другого, как обрывки тумана в голове. В наших разговорах дон Хуан постоянно возвращался к выражению "человек знания", но ни разу не объяснил, что это значит. Я попросил его сделать это. - Человек знания - это тот человек, что правдиво пошел по пути учения. Человек, который без спешки и без мешканья пришел к раскрытию секретов знания и силы настолько далеко, насколько смог. - Может ли любой быть человеком знания? - Нет, не любой. - Но тогда, что надо сделать, чтобы стать человеком знания? - Человек должен вызвать на бой и победить своих четырех природных врагов. - Будет ли он человеком знания после победы над этими врагами? - Да, человек может назвать себя человеком знания лишь, если он способен победить всех четырех. - Но тогда может ли любой, кто победит этих врагов, быть человеком знания? - Любой, кто победит их, становится человеком знания. - Есть какие-либо специальные требования, которые человек должен выполнить прежде, чем сражаться с этими врагами? - Нет, любой может пытаться стать человеком знания: очень мало людей преуспевают тут, но это естественно. Враги, которых человек встречает на пути учения, чтобы стать человеком знания - поистине ужасны. Большинство людей сдаются перед ними. - Что это за враги, дон Хуан? Он отказался говорить о врагах. Он сказал, что должно пройти много времени прежде, чем этот предмет будет иметь для меня какой-то смысл. Я попытался удержать эту тему разговора и спросил его, могу ли я стать человеком знания. Он сказал, что, пожалуй, никто не может знать это наверняка. Но я настаивал на том, чтобы узнать, нет ли какогонибудь другого способа, который он мог бы применить, чтоб определить, имею ли я шанс стать человеком знания или нет. Он сказал, что это будет зависеть от моей битвы против четырех врагов: или я одержу победу, или они победят меня, но невозможно предсказать исход битвы. - Ты должен рассказать мне, что это за враги, дон Хуан. Он не ответил, я вновь настаивал, но он перевел разговор на что-то другое. 15 апреля 1962 года. Когда я собирался уезжать, я решил еще раз спросить его о врагах человека знания. Я доказывал, что в течение какого-то времени я не смогу вернуться и что мне кажется неплохой идеей записать все, что он сможет мне сказать, а потом подумать над этим, пока я буду в отсутствии. Он некоторое время колебался, а потом начал говорить: - Когда человек начинает учиться - сначала понемногу, он никогда не знает своих препятствий. Его цель расплывчата. Его намерение не направлено. Он надеется на награды, которые никогда не материализуются, потому что он ничего не знает о трудностях учения. Он медленно начинает учиться - сначала понемногу, потом - большими шагами. И скоро его мысли смешиваются. То, что он узнает, никогда не оказывается тем, что он себе рисовал или вообразил, и потому он начинает пугаться. Учение всегда несет не то, что от него ожидают. Каждый шаг ученика - это новая задача, и страх, который человек испытывает, начинает безжалостно и неуклонно расти. Его цель оказывается полем битвы. И, таким образом, он натыкается на своего первого природного врага - страх! - ужасный враг, предательский и трудноодолимый. Он остается скрытым на каждом повороте пути, маскируясь, выжидая. И если человек, испугавшись в его присутствии, побежит прочь, то враг положит конец его притязаниям. - Что случится с человеком, если он в страхе убежит? - Ничего с ним не случится, кроме того, что он никогда не научится. Он никогда не станет человеком знания. Он, может быть, станет упрямцем, не желающим ничего видеть, или безвредным испуганным человеком, во всяком случае, он будет побежденным человеком. Его первый природный враг положит конец его притязаниям. - И что он должен делать, чтобы одолеть страх? - Ответ очень прост. Он не должен убегать. Он должен победить свой страх и, посмотря на него, он должен сделать следующий шаг в учении, и следующий, и следующий. Он должен быть полностью испуганным, но все же, он не должен останавливаться. Таково правило. И придет момент, когда его первый враг отступит. Человек начинает чувствовать уверенность в себе. Его стремление крепнет. Учение - уже не пугающая задача. Когда придет этот радостный момент, человек может сказать без колебания, что он победил своего первого природного врага. - Это случится сразу, дон Хуан, или малопомалу?
 - Это случится мало-помалу. И все же страх исчезнет быстро и внезапно. - Но не будет ли человек испуган снова, если с ним случится что-либо новое? - Нет, если человек однажды уничтожил страх, то он свободен от него до конца своей жизни, потому что вместо страха он приобрел ясность мысли, которая рассеивает страх. К этому времени человек знает свои желания. Он может видеть новые шаги в учении, и острая ясность мысли отражает все. Человек чувствует, что нет ничего скрытого. И таким образом он встречает своего второго врага: ясность мысли, которую трудно достичь, она рассеивает страх, но также ослепляет. Она заставляет человека никогда не сомневаться в себе. Она дает ему уверенность, что он может делать все, что ему захочется, потому что он видит все ясно, насквозь. И он мужественен потому, что он ясно видит. И он ни перед чем не останавливается, потому что он ясно видит. Но все это - ошибка. Это вроде чего-то неполного. Если человек поддается этому мнимому могуществу, значит он побежден своим вторым врагом и будет топтаться в учении. Он будет бросаться, когда надо быть терпеливым, или он будет терпелив тогда, когда следует спешить. И он будет топтаться в учении, пока не выдохнется, неспособный научиться чему-нибудь еще. - Что случится с человеком, который побежден таким способом, дон Хуан? Он что, в результате умрет? - Нет, не умрет. Его второй враг просто остановил его на месте и охладил от попыток стать человеком знания. Вместо этого он может стать непобедимым воином или шутом. Но ясность мысли, за которую он так дорого заплатил, никогда не сменится на тьму или страх снова. Он будет ясно видеть до конца своих дней, но он никогда не будет больше учиться чему-либо или усваивать что-либо. - Но что же он должен делать, чтобы избежать поражения? - Он должен делать то же самое, что он сделал со страхом. Он должен победить свою ясность мысли и использовать ее лишь для того, чтобы видеть и терпеливо ждать, и тщательно замерять и взвешивать все прежде, чем сделать новый шаг. И главное, он должен думать, что ясность его мысли почти ошибка. И придет момент, когда он будет видеть, что его ясность мысли была лишь точкой опоры перед глазами. И, таком образом, он одолеет своего второго природного врага и пребудет в положении, где ничего уже не сможет повредить ему. Это не будет ошибкой. Это не будет точкой перед глазами. Это будет действительно сила. В этом месте он будет знать, что могущество, за которым он так долго гонялся, наконец, принадлежит ему. Он сможет делать с ним все, что захочет. Его о_л_л_и в его подчинении. Его желание - закон. Он видит все, что вокруг него. Но он также наткнулся на своего третьего врага: могущество. Сила - самый сильный из всех врагов. И естественно, самое легкое, это сдаться. В конце концов человек дествительно неуязвим. Он командует: он начинает с того. Человек на этой стадии едва ли замечает своего третьего врага, надвигающегося на него. И внезапно, сам того не заметив, он проигрывает битву. Его враг превратил его в жестокого капризного человека. - Потеряет ли он свою силу? - Нет. Он никогда не потеряет ни своей ясности мысли, ни своей силы. - Что же тогда будет отличать его от человека знания? - Человек, побежденный могуществом, умирает, так и не узнав в действительности, как с этим могуществом обращаться. - Сила - лишь груз и его судьба. Такой человек ничему не подчинен и не может сказать, когда или как использовать свою силу. - Является ли поражение от какого-нибудь из врагов окончательным поражением? - Конечно, оно окончательно. - Когда какой-нибудь из этих врагов пересилил человека, то тому уже ничего нельзя сделать. - Возможно ли, например, что человек, побежденный силой, увидит свою ошибку и исправит свой путь? - Нет, если человек раз сдался, то с ним покончено. - Но что, если он лишь временно был ослеплен силой, а затем отказался от нее? - Это значит, что его битва все еще не проиграна и продолжается; это означает, что он все еще пытается стать человеком знания. Человек побежден лишь тогда, когда он больше не пытается и покинет самого себя. - Но тогда, дон Хуан, возможно, что человек, уйдя в страх, на несколько лет покинет самого себя, но, наконец, победит его. - Нет, это неверно. Если он поддался страху, то он никогда не победит его, потому что он будет уклоняться от учения и никогда не сделает попытки снова. Но если в центре своего страха он будет в течение многих лет делать попытки учиться, то он, очевидно, победит еще, так как, фактически, он никогда не бросал себя ради этого страха. - Как он может победить своего третьего врага, дон Хуан? - Он должен непременно победить его. Он должен придти к пониманию того, что сила, которую он, казалось бы, покорил в действительности, никогда не принадлежала ему. Он все время должен держать себя в руках, обращаясь осторожно и добросовестно со всем, что он узнал. Если он может увидеть, что ясность мысли и сила без его контроля над самим собой хуже, чем ошибка, то он достигнет такой точки, где все находятся в подчинении. Тут он будет знать, когда и как использовать свою силу. И, таким образом, он победит своего третьего врага. Человек будет готов к тому времени и в конце своего пути учения и почти без предупреждения он столкнется со своим последним врагом - старостью. Этот враг самый жестокий из всех. Враг, которого он никогда не сможет победить полностью, но лишь сможет заставить его отступить. Это время, когда человек не имеет больше страхов, не имеет больше нетерпеливой ясности мысли. Время, когда вся его сила находится в подчинении, но также время, когда он имеет неотступное желание отдохнуть. Если он полностью поддается своему желанию лечь и забыться, если он убаюкивает себя в усталости, то он проиграет свою последнюю битву и его враг свалит его старое слабое существо. Его желание отступить пересилит всю ясность Но если человек разобьет свою усталость и проживет свою судьбу полностью, то тогда он может быть назван человеком знания, хотя бы на один короткий момент, когда он отгонит своего непобедимого врага. Этого одного момента ясности, силы и знания уже достаточно.	 4	Дон Хуан редко говорил открыто о мескалито. Каждый раз, когда я его спрашивал об этом, он отказывался разговаривать, но он всегда говорил достаточно, чтобы создать впечатление о мескалито, впечатление, которое всегда было антропоморфным. Мескалито был мужского рода не только из-за грамматического окончания слова, которое свойственно словам мужского рода в испанском языке, но также из-за постоянного качества быть защитой и учителем. Каждый раз, когда мы разговаривали, дон Хуан заново подтверждал различными способами эти характеристики. Воскресенье, 24 декабря 1961 года - "Трава дьявола" никогда никого не защищала. Она служит лишь для того, чтобы давать силу. Мескалито, с другой стороны, благороден, как ребенок. - Но ты говорил, что мескалито временами устрашающ. - Конечно, он устрашающ, но если ты раз его узнал, то он добр и благороден. - Как он показывает свою доброту? - Он защитник и учитель. - Как он защищает? - Ты всегда можешь держать его при себе, и он будет следить за тем, чтобы с тобой не случилось ничего плохого. - Как можно держать его все время при себе? - В маленьком мешочке, привязанном у тебя под рукой или на шее. - Ты имеешь его с собой? - Нет, потому что у меня есть о_л_л_и_, но другие люди носят его. - Чему он учит? - Он показывает вещи и говорит то, что есть что. - Как? - Тебе надо это посмотреть самому. 30 января 1962 года. - Что ты видишь, когда мескалито берет тебя с собой, дон Хуан? - Такие вещи не для простого разговора. Я не могу рассказать тебе это. - С тобой случится что-либо плохое, если ты расскажешь? - Мескалито - защитник. Добрый благородный защитник, но это не значит, что над ним можно смеяться. Поскольку он добрый защитник, он может быть также самим ужасом с теми, кого не любит. - Я не собираюсь над ним смеяться. Я просто хочу узнать, что он заставляет видеть и делать других людей. Я описал тебе все, что мескалито заставил увидеть меня. - С тобой все иначе, может быть, потому, что ты не знаешь его путей. Тебя приходится учить его путям, как ребенка учат ходить. - Как долго я еще должен учиться? - Пока он сам не будет иметь смысл для тебя. - А затем? - Затем ты поймешь сам. Тебе не надо будет больше ничего мне рассказывать. - Можещь ли ты сказать мне просто, куда мескалито берет тебя? - Я не хочу разговаривать об этом. - Все, что я хочу узнать, так это, есть ли другой мир, куда он берет людей? - Да, есть. - Это небеса? - Он берет тебя сквозь небо. - Я имею в виду то небо, где бог. - Теперь ты глуп. Я не знаю, где бог. - Мескалито - это бог? Единый бог? Или он просто один из богов? - Он просто защитник и учитель. Он сила. - Он что, сила внутри нас? - Нет, мескалито ничего общего с нами не имеет. Он вне нас. - Но тогда каждый, кто принимает мескалито, должен видеть его одинаково. - Нет, не совсем так. Он не один и тот же для каждого из нас. 12 апреля 1962 года. - Почему ты не расскажешь побольше о мескалито, дон Хуан? - Нечего рассказывать. - Должны быть тысячи вещей, которое мне надо бы узнать прежде, чем я встречусь с ними снова. - Нет, может быть, для тебя нет ничего, что ты должен был бы узнать. Как я тебе уже говорил, он не одинаков со всеми. - Я знаю, но все же мне хотелось бы узнать, что чувствует другой по отношению к нему. - Мнения тех, кто болтает о нем, немного стоят. Ты увидишь. Ты, возможно, будешь говорить о нем до какой-то точки, а затем ты уже никогда не будешь обсуждать этот вопрос. - Можешь ты рассказать мне о моем собственном первом опыте. Для чего? - Ну, тогда я буду знать, как вести себя с мескалито. - Ты уже знаешь больше, чем я. Ты действительно играл с ним. Когда-нибудь ты увидишь, каким добрым был защитник с тобой. В тот первый раз, я уверен, что он сказал тебе многомного вещей, но ты был глух и слеп. 14 апреля 1962 года - Мескалито может принимать любую форму, когда он показывает себя. - Да, любую. - Но тогда, какую форму ты знаешь, как самую обычную? - Обычных форм нет. - Ты имеешь в виду, дон Хуан, что он принимает любую форму даже с людьми, которые его хорошо знают? - Нет. Он принимает любую форму с людьми, которые его знают лишь немного, но для тех, кто его знает хорошо, он всегда постоянен. - Как он постоянен? - Он является им тогда, как человек вроде нас, или как совет. Просто совет. Мескалито когда-нибудь изменяет форму? Свою форму с теми, кто знает его хорошо? - Я этого не знаю. 6 июня 1962 года. Мы с доном Хуаном отправились в путешествие в конце дня 28 июня. Он сказал, что мы едем поискать грибы в штате чиуауа. Он сказал, что путешествие будет долгим и трудным. Он был прав. Мы прибыли в небольшой шахтерский городок на севере штата чиуауа в 10 часов вечера 27 июня. От места, где я поставил машину, мы прошли на окраину, к дому его друзей, индейца из племени тарахумара и его жены. Там мы спали. На следующее утро хозяин разбудил нас около пяти часов. Он принес нам бобы и хлеб. Пока мы ели, он говорил с доном Хуаном, но ничего не сказал о нашем путешествии. После завтрака хозяин налил воду в мою флягу и положил пару сладких рулетов в мой рюкзак. Дон Хуан приспособил поудобнее рюкзак у меня на спине. Поблагодарив хозяина за работу и повернувшись ко мне, сказал: - Время идти. Около мили мы шли по грунтовой дороге. Оттуда мы пересекли поле и через два часа были у подножья холмов на юге города. Мы поднялись по пологому склону в югозападном направлении. Когда мы достигли крутизны, дон Хуан сменил направление и мы пошли по возвышенности на восток. Несмотря на свой преклонный возраст, дон Хуан шел все время так невероятно быстро, что к полудню я уже полностью выдохся. Мы сели и он открыл мешок с хлебом. - Ты можешь есть все это, если хочешь, - сказал он. - А как же ты? - Я не голоден, а позднее нам эта пища еще понадобится. Я был очень усталым и голодным и поймал его на слове. Я чувствовал, что это подходящее время, чтобы поговорить о цели нашего путешествия, и очень осторожно я спросил: - Ты считаешь, что мы будем здесь находится долго? - Мы здесь для того, чтобы собрать мескалито. Мы останемся здесь до завтра. - Где мескалито? - Повсюду вокруг нас. Вокруг в изобилии росли кактусы различных видов, но я не мог найти среди них пейот. Мы снова отправились в путь и к трем часам пришли в длинную узкую долину с крутыми склонами. Я чувствовал себя странно возбужденным при мысли о том, что увижу пейот, который никогда не видел в его естественной среде. Мы вошли в долину и прошли около 150 метров, когда я внезапно заметил три определенных растения пейота. Они срослись вместе, выступив над землей примерно на несколько дюймов перело мной слева от тропы. Они выглядели, как круглые мясистые зеленые розы. Я побежал к ним, указывая на них дону Хуану. Он не обращал на меня внимания и намеренно обращал ко мне спину, уходя дальше. Я понял, что сделал что-то неправильно, и всю вторую половину дня мы шли в молчании, медленно передвигаясь по плоской равнине, которая была покрыта мелкими острыми камнями. Мы двигались среди кактусов, вспугивая полчища ящериц, и время от времени одинокую птицу. Я прошел три дюжины растений пейота, не говоря ни слова. Мы были в шесть часов у подножия гор, которые ограничивали долину. Мы взобрались на склон. Дон Хуан бросил свой мешок и сел. Я опять был голоден, но пищи у нас не осталось. Я предложил собирать мескалито и вернуться в город. Дон Хуан выглядел раздраженным и сделал чмокающий звук губами. Он сказал, что мы проведем здесь ночь. Мы сидели спокойно. Слева была скала, а справа долина, которую мы пересекли. Она тянулась довольно далеко и казалась шире и не такой плоской, как я думал. - Завтра мы начнем обратный путь, - сказал дон Хуан, не глядя на меня и указывая на долину. - мы будем идти назад и собирать его, пересекая долину. То есть мы будем подбирать его только тогда, когда он будет прямо на нашем пути. "Он" будет находить нас и никак иначе. Он найдет нас, если захочет. Дон Хуан облокотился спиной на скалу и, наклонив голову, продолжал говорить так, как будто кроме меня тут еще кто-то был. - Еще одна вещь. Только я могу срывать его. Ты, может быть, будешь нести мешок и идти впереди, я еще не знаю. Но завтра ты не будешь указывать на него, как ты сделал сегодня. - Прости меня, дон Хуан. - Все в порядке. Ты не знал. - Твой бенефактор учил тебя всему этому о мескалито. - Нет. Никто не учил меня об этом. Это был сам защитник, кто был моим учителем. - Тогда значит мескалито вроде человека, с которым можно разговаривать? - Нет. - Как же тогда он учит? Некоторое время он молчал. - Помнишь то время, когда он играл с тобой? Ты понимал его, не так ли? - Да. - Вот так он и учит. Только ты этого не знал. Но если бы ты был внимателен к нему, то он бы с тобой говорил. - Когда? - Тогда, когда ты в первый раз его увидел. Он, казалось, был очень раздражен этими вопросами. Я сказал, что задаю ему их, так как хочу узнать все, что можно. - Не спрашивай _м_е_н_я_, - он улыбнулся. - спроси его. В следующий раз, когда ты проснешься, спроси его все, что ты пожелаешь. - Тогда мескалито _я_в_л_я_е_т_с_я_, как лицо, с которым можно поговорить... Он не дал мне закончить. Он отвернулся, взял флягу, сошел со склона и исчез за скалой. Я не хотел оставаться тут один и, хотя он не звал меня, последовал за ним. Мы прошли около 150 метров к небольшому источнику. Он помыл лицо и руки и наполнил флягу. Он прополоскал во рту, но не пил. Я набрал в ладони воды и стал пить, но он остановил меня, сказав, что пить не обязательно. Он вручил мне флягу и отправился обратно. Когда мы пришли на место, то снова уселись лицом к долине, а спиной прислонились к скале. Я спросил, не можем ли мы развести костер; он реагировал так, словно тут бессмысленно было задать такой вопрос. Он сказал, что этой ночью мы гости мескалито, он позаботится, чтобы нам было тепло. Было уже темно. Дон Хуан вынул из своего мешка два тонких одеяла, бросил одно из них мне на колени и сел, скрестив ноги и накинув другое одеяло себе на плечи. Под нами долина была в темноте, и края ее тоже расплылись в вечерних сумерках. - Дон Хуан сидел неподвижно, обратясь к долине с пейотом. Равномерный ветер дул мне в лицо. - Сумерки - это трещина между мирами, - сказал он легко, не оборачиваясь ко мне. Я не спросил, что он имел в виду. Мои глаза устали. Внезапно я почувствовал себя покинутым, и имел странное всепобуждающее желание плакать. Я лег на живот: каменное ложе было твердым и неудобным, мне приходилось менять свое положение через каждые несколько минут. Наконец, я сел, скрестив ноги и накинув одеяло на плечи. К моему удивлению эта поза была в высшей степени удобной, и я заснул. Когда я проснулся, я услышал, что дон Хуан что-то говорит мне. Было очень темно. Я не мог его хорошо видеть. Я не понял того, что он мне сказал, но я последовал на ним, когда он спустился вниз со склона. Мы двигались осторожно или, по крайней мере, я из-за темноты. Мы остановились у подножья скалы. Дон Хуан сел и знаком показал мне сесть слева от него. Он расстегнул рубашку и достал кожаный мешок, который открыл и положил перед собой на землю. После долгой паузы он поднял один из батончиков (таблеток). Он держал его в правой руке, потирая его несколько раз между большим и указательным пальцами и тихо пел. Внезапно он издал оглушительный крик: "амиииии!" это было неожиданно. Это испугало меня. Смутно я понимал, что он положил батончик пейота в рот и начал жевать его. Через минуту он наклонился ко мне и шепотом велел взять мешок, взять один мескалито, положить затем мешок опять перед ним и делать все точно так же, как это делал он. Я взял батончик и тер его так, как это желал он. Тем временем он пел, раскачиваясь взад и вперед. Несколько раз я пытался положить батончик в рот, но чувствовал себя не в своей тарелке из-за необходимости кричать. Затем, как во сне, невероятный вопль вырвался у меня: "аиии!". Какой-то момент я думал, что это кто-то другой крикнул. Опять я почувствовал последствия нервного потрясения у себя в желудке, я падал назад. Я терял сознание. Я положил батончик пейота себе в рот и разжевал его. Через некоторое время дон Хуан достал из мешка другой батончик. Я почувствовал облегчение, увидев, что он после короткой песни положил его себе в рот. Он передал мешок мне, и я, положив его перед нами, взял один батончик. Этот круг повторялся пять раз, прежде, чем я заметил какую-либо жажду. Я поднял флягу, чтобы напиться, но дон Хуан сказал, чтобы я лишь прополоскал рот, но не пил воду, так как меня иначе вырвет. Я несколько раз прополоскал рот. В какой-то момент желание попить стало ужасным искушением и я проглотил немного воды... Немедленно мой желудок стал сжиматься. Я ожидал безболезненного и незаметного излияния жидкости у меня изо рта, как это было при первом моем знакомстве с пейотом, но к моему удивлению, у меня было лишь обычное ощущение рвоты. Однако, она не длилась долго. Дон Хуан взял другой батончик и вручил мне мешок, и круг был возобновлен и повторен, пока я не разжевал 14 батончиков. К этому времени все мое ощущение жажды, холода и неудобства исчезли. Вместо них я ощутил незнакомое чувство тепла и возбуждения. Я взял флягу, чтобы освежить рот, но она была пуста. - Можно нам сходить к ручью, дон Хуан? Звук моего голоса не вырвался изо рта, а отразился от неба обратно в горло и катался эхом взад-вперед между ними. Эхо было мягким и музыкальным и, казалось, имело крылья, которые хлопали внутри моего горла. Их касания ласкали меня. Я следил за их движением взад и вперед, пока они не исчезли. Я повторил вопрос. Мой голос звучал так, как если бы я говорил внутри пещеры. Дон Хуан не ответил. Я поднялся и повернул в направлении ручья. Я взглянул на дона Хуана, не идет ли он тоже, но он, казалось, к чему-то внимательно прислушивался. Он сделал повелительный жест рукой, чтобы я замер. - Абутон уже здесь! - сказал он. Я раньше ни разу не слышал этого имени и колебался, спросить его об этом или нет, когда заметил звук, который походил на звон в ушах. Звук становился громче и громче, пока не стал подобен звуку рева гигантского быка. Он длился короткий момент и постепенно затих, пока снова не наступила тишина. Сила и интенсивность звука испугали меня. Я трясся так сильно, что едва мог стоять, и все же рассудок мой заработал совершенно нормально. Если несколько минут назад меня клонило в сон, то теперь это чувство полностью пропало, уступив свое место исключительной ясности. Звук напомнил мне научнофантастический фильм, в котором гигантская пчела, гудя крыльями, вылетает из зоны атомной радиации. Я засмеялся при этой мысли. Я увидел, что дон Хуан опять откинулся в свою расслабленную позу. И внезапно на меня вновь нашло жужжание огромной пчелы. Это было более реально, чем обычная мысль. Она (мысль) была отдельной, окруженной исключительной ясностью. Все остальное было изгнано из моего ума. Это состояние умственной ясности, которое никогда ранее не бывало в моей жизни, вызвало у меня еще один момент страха. Я начал потеть. Я наклонился к дону Хуану, чтобы сказать ему, что я боюсь. Его лицо было в нескольких дюймах от моего. Он смотрел на меня, но его глаза были глазами пчелы. Они выглядели, как круглые очки, имеющие свой собственный свет в темноте. Его губы были вытянуты вперед и издавали прерывистый звук: - пе'та-пе'та-пе'та, - я отпрыгнул назад, чуть не разбившись о скалу позади меня. В течение, казалось, бесконечного времени я испытывал невыносимый ужас. Я сопел и отдувался. Пот замерзал у меня на коже, придавая мне неудобную твердость. Потом я услышал голос дона Хуана: - "Поднимайся! Двигайся! Поднимайся!" Видение исчезло, и я снова мог видеть его знакомое лицо. - Я принесу воды, - сказал я после бесконечной паузы. Мой голос прерывался. Я с трудом мог выговаривать слова. Дон Хуан согласно кивнул. По пути я понял, что мой страх исчез так же загадочно, так же быстро, как и появился. Приближаясь к ручью, я заметил, что могу ясно видеть каждый предмет на пути. Я вспомнил, что только что ясно видел дона Хуана, тогда, как сразу перед тем, я с трудом мог различать очертания его фигуры. Я остановился и посмотрел вдаль и смог даже ясно видеть другую сторону долины. Я мог различать совершенно ясно отдельные камни на другой стороне долины. Я подумал, что, видимо, уже утро, но мне показалось, что я потерял чувство времени. Я взглянул на часы. Было десять минут двенадцатого. Я послушал часы, ходят ли они. Они ходили. Полдень сейчас быть не мог. Значит, это полночь. Я намеревался сбегать за водой и вернуться назад к скалам, но увидел, что дон Хуан идет вниз, и подождал его. Я сказал ему, что могу видеть в темноте. Он долгое время смотрел на меня, ничего не говоря, если он и говорил, то, может быть, я его прослушал, так как все внимание было направлено на мою новую уникальную способность - видеть в темноте. Я мог различать мельчайшие песчинки. Временами было все так ясно, что казалось, что сейчас утро или вечер. Потом потемнело, потом опять посветлело. Вскоре я понял, что яркость совпадает с дистолой моего сердца, а темнота с его систолой. Мир становился ярко-темным-ярким снова с каждым ударом моего сердца. Я полностью ушел в это открытие, когда тот же странный звук, который я слышал раньше, появился вновь. Мои мышцы напряглись. "Ануктал (так я расслышал слово в этот раз) здесь" - сказал дон Хуан. Звук казался мне таким громоподобным, таким всепоглощающим, что ничто другое значения не имело. Когда он утих, я почувствовал, что объем воды внезапно увеличился. Ручей, который с минуту назад был в ладонь шириной, увеличился так, что стал огромным озером. Свет, который, казалось, падал сверху, касался поверхности, как бы сверкая сквозь толстое стекло. Время от времени вода сверкала золотистым и черным. Затем оставалась темной, неосвещенной, почти невидимой, но все же странно присутствующей. Я не припомню, сколь долго я стоял там, просто наблюдая, изумляясь, на берегу черного озера. Рев, должно быть, этим временем прекратился, так как то, что возвратило меня назад (к реальности) было снова устрашающим гудением. Я оглянулся, ища дона Хуана. Я увидел, как он вскарабкался и исчез за отрогом скалы. Однако, чувство одиночества совсем не беспокоило меня, я топтался на месте, в состоянии полной уверенности и покинутости. Рев снова стал слышен. Он был очень интенсивным, подобно звуку очень сильного ветра. Прислушиваясь к нему так внимательно, как только смог, я улавливал определенную мелодию. Она состояла из высоких звуков, похожих на человеческие голоса в сопровождении барабана. Я сфокусировал все свое внимание на мелодии и снова заметил, что систола и дистола моего сердца совпадали со звуками барабана и с темпом мелодии. Я остановился, и музыка прекратилась. Я попытался услышать удары сердца, но это не удалось. Я снова потоптался, думая, что, может, это положение моего тела вызывало эти звуки! Но ничего не случилось! Ни звука! Даже звука моего сердца! Я решил, что с меня хватит, но когда я поднялся, чтобы уйти, то почувствовал дрожь земли. Земля под моими ногами тряслась. Я терял равновесие. Я упал на спину и лежал в этом положении, пока земля сильно тряслась. Я попытался схватиться за скалу или куст, но что-то ехало подо мной. Я вскочил, секунду стоял, опять упал. Земля, на которой я сидел, двигалась, соскальзывая в воду, как плот. Я оставался, неподвижно скованный ужасом, который был, как и все прочее, уникальным, беспрерывным и абсолютным. Я двигался через воды черного озера на клочке почвы, который был похож на земляное бревно. У меня было чувство, что я двигаюсь в южном направлении, влекомый течением. Я мог видеть, как вода вокруг двигалась и завихрялась. Она была холодной и странно тяжелой на ощупь... Мне казалось, что она была живая. Не было никаких различных берегов или береговых объектов, и я не могу припомнить своих мыслей и чувств за это путешествие. Через, казалось, долгие часы плавания мой плот сделал под прямым углом поворот налево. Он продолжал прямолинейное движение очень недолго и неожиданно наткнулся на чтото. Инерция бросила меня вперед. Я закрыл глаза и почувствовал острую боль в коленях и вытянутых руках от падения на землю. Через секунду я открыл глаза. Я лежал на земле. Казалось, мое земляное бревно врезалось в землю. Я сел и оглянулся. Вода отступила! Она двигалась назад, как откатившаяся волна, пока не исчезла. Я долго сидел так, пытаясь собраться с мыслями и привести все, что случилось, в осмысленный порядок. Все мое тело ныло, я прикусил себе губу, когда "приземлился". Я встал, ветер дал мне понять, что я озяб. Моя одежда была мокрой. Мои руки ноги и челюсти так тряслись, что мне снова пришлось лечь. Капли пота затекали в мои глаза и жгли их так сильно, что я взвыл от боли. Через некоторое время я восстановил чувство равновесия и поднялся. В темных сумерках пейзаж был очень ясен. Я сделал пару шагов. Отчетливый звук многих человеческих голосов донесся до меня. Казалось, они громко разговаривали... Я пошел на звук. Я прошел примерно 100 метров и остановился. Передо мной был тупик. Место, где я находился, было коралем, окруженным огромными валунами. Я мог за ними различать еще один ряд, затем еще и еще, пока они не переходили в отвесные горы. Откуда-то среди них доносились звуки музыки. Это был текучий, непрерывный, приятный для слуха поток звуков. У подножья одного из валунов я увидел человека, сидящего на земле, его лицо было повернуто ко мне почти в профиль. Я приблизился к нему, пока не оказался чуть ли не в трех метрах от него; затем он повернул голову и взглянул на меня. Я замер: его глаза были водой, которую я только что видел! Они были так же необъятны, и в них светились так же золотые и черные искорки. Его голова была заостренной, как ягода земляники, его кожа была зеленой, испещренной бесчисленными оспинами. За исключением заостренной формы, его голова была в точности, как поверхность растения пейота. Я стоял перед ним и не мог отвести от него глаз. Я чувствовал, что он намеренно давит мне на грудь весом своих глаз. Я задыхался. Я потерял равновесие и упал на землю. Его глаза отвернулись от меня. Я услышал, что он говорит со мной. Сначала его голос был подобен мягкому шелесту ветерка. Затем я услышал его, как музыку: как мелодию голосов - и я "знал", что мелодия говорила: - Чего ты хочешь? Я упал перед ним на колени и стал говорить о своей жизни, потом заплакал. Он снова взглянул на меня. Я почувствовал, что его глаза отталкивают меня, и подумал, что этот момент будет моментом моей смерти. Он сделал мне знак подойти поближе. Я момент колебался, прежде чем сделать шаг вперед: когда я приблизился к нему, он отвел от меня свои глаза и показал мне тыльную сторону своей ладони. Мелодия сказала: - Смотри. В середине его ладони была круглая дырка. - Смотри, - опять сказала мелодия. Я взглянул в дырку и увидел самого себя. Я был очень старым и слабым и бежал от нагонявшей меня погони. Вокруг меня повсюду летели искры. Затем три искры задели меня: две - голову и одна - левое плечо. Моя фигура в дырке секунду стояла, пока не выпрямилась совершенно вертикально, затем исчезла вместе с дыркой. Мескалито вновь повернул ко мне свои глаза. Он был так близко от меня, что я услышал, как они мягко гремят тем самым непонятным звуком, который я уже так много раз слышал этой ночью. Постепенно они стали спокойными, пока не стали подобны тихим озерам, прорываемым золотыми и черными искрами. Он опять отвел глаза и отпрыгнул, как кузнечик, на расстояние чуть не в 25 метров. Он прыгнул еще и еще и исчез. Следующее, что я помню, так это то, что я пошел... Очень сознательно я пытался узнать знакомые объекты, такие, как горы вдали, для того, чтобы сориентироваться. Я был лишен точек ориентации в течение всего приключения, но считал, что север должен быть слева от меня. Я долгое время шел в этом направлении, пока не понял, то уже наступил день, и что я уже не использую свое "ночное виденье". Я вспомнил о часах и посмотрел: время было 8 часов. Было уже около десяти утра, когда я пришел к скале, где я был прошлой ночью. Дон Хуан лежал на земле и спал. - Где ты был? - спросил он. Я сел, чтобы перевести дыхание. После долгого молчания он спросил меня: - Ты видел его? Я начал пересказывать ему последовательность моих приключений с самого начала, но он прервал меня, сказав, что все, что имеет значение, так это, видел я его или нет. Он спросил, как близко от меня был мескалито... Я сказал, что почти касался его. Эта часть моего рассказа заинтересовала его. Он внимательно выслушал все детали без замечаний, прерывая лишь, чтобы задать вопросы о форме местности, которую я видел, об ее расположении и прочих деталях. Было уже около полудня, когда дону Хуану стало, видимо, уже достаточно моих рассказов. Он поднялся и привязал мне на грудь полотняный мешок. Он велел мне идти за ним, сказав, что будет срезать мескалито и передавать их мне, а я должен буду осторожно укладывать их в сумку. Мы попили воды и отправились. Когда мы достигли края долины он, казалось, секунду колебался, в каком направлении идти. Как только он сделал выбор, мы уже шли все время по прямой. Каждый раз, когда мы подходили к растению пейота, он склонялся перед ним и очень осторожно срезал верхушку своим коротким зазубренным ножом. Он сделал надрез вровень с землей и потом посыпал "рану", как он называл это, чистым порошком серы, который он нес в кожаном мешочке. Он держал батончик кактуса в левой руке, я посыпал срез правой рукой. Затем он вставал и вручал мне батончик, который я принимал двумя руками и, как он велел, клал внутрь мешочка. - Стой прямо и не давай мешку коснуться земли или кустов или чего-либо еще, - несколько раз повторил он, как будто считая, что я могу забыть. Мы собрали 65 батончиков. Когда мешок был полностью наполнен, он поместил его мне на спину, а на грудь привязал новый мешок. К тому времени, когда мы пересекли долину, мы уже имели два полных мешка, содержащих 110 батончиков пейота. Мешки были так тяжелы, громоздки, что я едва мог идти под их тяжестью, и объемом. Дон Хуан прошептал мне, что мешки потому так тяжелы, что мескалито хочет вернуться к земле. Он сказал, что печаль при покидании своих владений делает мескалито тяжелым. Моей истинной задачей было не дать мешкам коснуться земли, так как, если я это сделаю, то мескалито уже никогда не позволит мне взять его снова. В один определенный момент давление лямок на мои плечи стало невыносимым. Что-то применяло поразительную силу, чтобы пригнуть меня к земле. Я чувствовал себя очень ответственным. Я заметил, что убыстряю шаги, почти бегу. В некотором роде я трусцой бежал за доном Хуаном. Внезапно тяжесть на моей спине и груди почти исчезла, ноша стала легкой, как будто в мешках была губка. Я свободно бежал, чтобы не отстать от дона Хуана, который был впереди меня. Я сказал ему, что больше не чувствую тяжести. Он объяснил, что мы вышли из владения мескалито. 3 июня 1962 года. - Я думаю, что мескалито почти принял тебя, - сказал дон Хуан. - Почему, дон Хуан, ты говоришь, что он п о ч т и принял меня? - Он не убил тебя и даже не нанес тебе вреда. Он дал тебе хороший испуг, а не то, чтобы действительно плохой. Если бы он не принял тебя совсем, он бы явился тебе чудовищным и полным ярости. Некоторые люди познали значение ужаса, встретившись с ним, не будучи им приняты. - Если он так ужасен, почему ты не сказал мне об этом прежде, чем вести меня на поле? - У тебя нет мужества, чтобы искать его сознательно. Я думаю, что будет лучше, если ты не будешь знать. - Но, дон Хуан, ведь я мог умереть! - Да, мог. Но я был почти уверен, что для тебя все обойдется благополучно. Он играл с тобой однажды. Он не повредил тебе. Я считал, что он также будет иметь к тебе расположение и на этот раз. Я спросил его, действительно ли считал, что мескалито имеет ко мне расположение. Мой опыт был устрашающ. Я чувствовал, что чуть не умер от страха. Дон Хуан сказал, что мескалито дал мне урок. Я спросил его, что это был за урок и что он означал. Он сказал, что на такой вопрос будет невозможно ответить, потому что я слишком напуган, чтобы знать _т_о_ч_н_о_, что я спрашивал. Дон Хуан покопался в моей памяти относительно того, что я срезал мескалито перед тем, как он показал мне сцену на руке. Но я не мог припомнить. Все, что я помнил, это как я упал на колени и начал исповедоваться перед ним в своих грехах. Дону Хуану, казалось, неинтересно было больше разговаривать об этом. Я спросил его: - Ты научишь меня словам песни, которую ты пел? - Нет, не могу. Это мои собственные слова, слова, которым защитник сам обучил меня. Песни - это _м_о_и_ песни. Я не могу рассказать тебе, чем они являются. - Почему ты не можешь, дон Хуан. - Потому что эти песни есть звено между мной и защитником. Я уверен, что когда-нибудь он обучит тебя твоим собственным песням. Подожди до тех пор и никогда не копируй и не спрашивай о песнях, которые принадлежат другому человеку. - Что это было за имя, которое ты называл? Скажи мне это, дон Хуан? - Нет. Его имя никогда не должно произноситься вслух, кроме как для того, чтобы вызвать его. Что, если я сам захочу позвать его? - Если когда-нибудь он примет тебя, то он скажет тебе свое имя. Это имя будет для тебя одного. Или чтобы звать громко, или чтобы произносить его спокойно про себя. Может, он скажет, что его имя хосе. Как знать? - Почему нельзя называть его имени, говоря с ним? - Ведь ты видел его глаза? Ты не можешь шутить с защитником. Вот почему я не могу обойти тот факт, что он играл с тобой. - Как он может быть защитником, если он некоторым людям причиняет вред? - Ответ очень прост. Мескалито является защитником, потому что он доступен каждому, кто его ищет. - Но разве не верно, что все в мире доступно для любого, кто его ищет? - Нет, это не верно. Силы о_л_л_и доступны только для брухо, но любой может приобщиться к мескалито. - Но почему же тогда он приносит вред некоторым? - Не все любят мескалито, и, однако, все они ищут его, надеясь выгадать что-то, не затрачивая трудов. Естественно, что их встреча с ним поистине ужасна. - Что происходит, когда он полностью примет человека? - Он является ему как человек или как свет. Когда человек добился этого, мескалито постоянен. Он никогда после этого не меняется. Может быть, когда ты встретишься с ним опять, он будет светом и возьмет тебя в полет, чтобы открыть тебе все свои секреты. - Что мне следует делать, чтобы достичь этой точки, дон Хуан? Тебе надо быть сильным человеком, и твоя жизнь должна быть правдивой. - Что такое правдивая жизнь? - Жизнь, прожитая с сознательностью, хорошая, сильная жизнь.	 5	Время от времени дон Хуан значительно спрашивал о состоянии моего растения дурмана. За год, который прошел с тех пор, как я посадил корень, растение выросло в большой куст, оно принесло семена и семенные коробочки засохли. И дон Хуан решил, что пришло время для меня, чтобы узнать больше о "траве дьявола". 27 января 1962 года. Сегодня дон Хуан дал мне предварительную информацию о второй порции корня дурмана, второго традиционного шага в учении. Он сказал, что вторая порция корня была действительно началом учения, по сравнению с ней первая порция была детской игрой. Вторая порция должна быть в совершенстве освоена, ее следует принять, сказал он, по крайней мере, двадцать раз, прежде чем переходить к третьей порции. Я спросил: - Что дает вторая порция? - Вторая порция "травы дьявола" используется для видения, с ее помощью человек может летать по воздуху, чтобы увидеть, что происходит в любом месте, которое он выберет. - Разве человек действительно может летать по воздуху, дон Хуан? - Почему бы нет? Как я тебе уже говорил раньше, "трава дьявола" для тех, кто ищет силы. Человек, который освоил вторую порцию, может делать невозможные вещи, чтобы получить еще больше силы. - Какого сорта вещи, дон Хуан? - Не могу тебе сказать - каждый человек различен. 28 января 1962 года. Дон Хуан сказал: - Если ты успешно завершишь второй этап, то я смогу показать тебе лишь еще один. В процессе учения о "траве дьявола" я понял, что она не для меня и не пошел по ее пути дальше. - Что заставило тебя так решить, дон Хуан? - "Трава дьявола" чуть не убивала меня каждый раз, когдя я пытался использовать ее. Однажды было так плохо, что я подумал, что со мной все покончено. Я все же смог уйти от этой боли. - Как? Разве есть способ избежать боли? - Да, способ есть. - Это что, заклинание, процедура или еще что? - Это способ подхода к вещам. Например, когдя я учился знанию о "траве дьявола", я был слишком жаден к получению знания. Я хватался за вещи, как дети хватаются за сладости. "трава дьявола" есть лишь один путь из миллиона. Поэтому ты всегда должен помнить, что путь - это только путь. Если ты чувствуешь, чо тебе не следовало бы идти по нему, то не должен оставаться на нем ни прикаких обстоятельствах. Для того, чтобы иметь такую ясность, ты должен вести дисциплинированную жизнь. Лишь в том случае ты будешь знать, что любой путь - это всего лишь путь и что нет никакой абсолютно преграды ни для тебя самого, ни для других, чтобы бросить его, если именно это велит тебе сделать твое сердце. Но твое решение остаться на этом пути или бросить его должно быть свободно от страха и амбиции. Я предупреждаю тебя об этом. Смотри на любой путь вплотную и решительно. Испытай его, столько раз, сколько найдешь нужным. Затем спроси себя, и только себя одного. Этот вопрос таков, что лишь очень старые люди задают его себе. Мой учитель сказал мне о нем однажды, когда я был молод, но моя кровь была слишком горяча для того, чтобы я понял его. Теперь я это понимаю. Я скажу тебе, что это такое: имеет ли этот путь сердце? - Все пути одинаковы: они ведут в никуда. Это пути, ведущие человека через кусты или в кусты. Я могу сказать, что в своей жизни я прошел длинныедлинные дороги. Но я не нахожусь где-либо. Вопрос моего учителя имеет теперь смысл. Имеет ли этот путь сердце? Если он его имеет, то этот путь хороший. Если он его не имеет, то толку от этого пути нет. Оба пути ведут в никуда, но один имеет сердце, а другой - нет. Один путь делает путешествие по нему приятным столько, сколько ты по нему идешь, ты с ним одно целое. Другой путь заставит тебя проклинать свою жизнь. Один путь делает тебя сильным, другой ослабляет тебя. 21 апреля 1963 года Во вторник, днем, 16 апреля, мы с доном Хуаном отправились в холмы, гда росло его растение дурмана. Он попросил меня оставить его там одного и подождать в машине. Он вернулся через три часа, неся сверток, завернутый в красную тряпку. Когда мы поехали назад к его дому, он показал на сверток и сказал, что это его последний дар мне. Я спросил, не собирается ли он бросить учить меня дальше. Он сказал, что имеет в виду тот факт, что у меня есть теперь полностью зрелое растение и мне не понадобится его растение. В конце дня мы сидели в комнате. Он принес хорошо выделанную ступку и пестик. Чаша ступки была примерно 15 см в диаметре. Он развернул большой узел, полный свертков маленького размера, выбрал два из них и положил их на соломенную циновку рядом со мной; затем он добавил к ним еще четыре свертка такого же размера из узла, который он принес домой. Он сказал, что это семена и что я должен растереть их в мелкий порошок. Он развернул первый узел и высыпал часть содержимого в каменную ступку. Семена были сухие, круглые и похожи на желтую карамель по окраске. Я начал работать пестиком; через некоторое время он поправил меня, сказав, что надо сначала упереть пестик с одной стороны ступки, а затем вести его через дно и вверх по другой стороне. Я спросил, что он собирается делать с порошком. Он не захотел об этом разговаривать. Первая порция семян оказалась очень твердой. У меня ушло часа четыре на то, чтобы их растереть. Мою спину ломило из-за положения, в котором я сидел. Я лег и собирался тут же уснуть, но дон Хуан открыл следующий мешок и положил часть его содержимого в ступку. Эти семена были слегка темнее, чем в первый раз, и были слипшимися вместе. Остальное содержимое мешка напоминало порошок из маленьких круглых гранул. Я хотел что-нибудь поесть, но дон Хуан сказал, что если я хочу учиться, то я должен следовать правилу. А правило таково, что я могу попить лишь немного воды, узнавая секреты второй порции. Третий мешочек содержал горсть живых черных семенных жучков (или червячков). И в последнем мешочке были свежие белые семена, мягкие, почти как каша, но волокнистые и трудно поддающиеся растиранию в тонкую пасту, как он требовал от меня. После того, как я кончил растирать содержимое четырех мешков, дон Хуан, отмерив две чашки зеленоватой воды, вылил ее в глиняный горшок и поставил горшок на огонь. Когда вода закипела, он добавил первую порцию растертых семян. Он помешивал в горшке длинным острым куском дерева или кости, которые он принес в своем кожаном мешке. Как только вода снова закипела, он добавил одну за другой остальные субстанции, следуя той самой процедуре. Затем он добавил еще одну чашку зеленоватой воды и дал смеси париться на малом огне. Затем он сказал мне, что пришло время раздробить корень. Он осторожно извлек длинный кусок корня дурмана из мешка, который он принес домой. Корень был примерно 40 см длиной. Он был толстый, около 3.5 см в диаметре. Он сказал, что это вторая порция. И вновь он отмерил вторую порцию сам, так как это был все еще е г о корень. Он сказал, что в следующий раз, когда я буду испытывать "траву дьявола", я должен буду отмерить корень сам. Он пододвинул ко мне большую ступку, и я начал дробить корень тем же самым способом, которым он раздавливал первую порцию. Он руководил моими действиями в том же порядке, и опять мы оставили раздавленный корень вымачиваться в воде, выставленной на ночной воздух. К тому времени кипящая смесь в глиняном горшке загустела. Дон Хуан снял горшок с огня, положил его в сетку и подвесил его к потолку в середине комнаты. Примерно в 8 часов утра 17 апреля, дон Хуан и я начали, как в прошлый раз, "отмывать" экстракт корня водой. Был ясный солнечный день, и дон Хуан истолковал хорошую погоду, как признак того, что "траве дьявола" я нравлюсь. Он сказал, что рядом со мной может только вспоминать, какой плохой была погода для него. Процедура "отмывания" экстракта корня была той же самой, которую я наблюдал при приготовлении первой порции. В конце дня, после того, как верхняя вода была слита в восьмой раз, оставалась ложка желтоватой субстанции на дне чаши. Мы вернулись в его комнату, где еще оставались два мешочка, которые он не трогал. Он открыл один из них, засунул в него руку и другой рукой обернул края мешочка вокруг запястья. Он, казалось, держал что-то, судя по тому, как двигалась его рука внутри мешка. Внезапно, быстрым движением он стянул мешок с руки, как перчатку, вывернул его и поднес свою руку вплотную к моему лицу. Он держал ящерицу. Ее голова была в нескольких дюймах от моих глаз. Было что-то странное со ртом у ящерицы. Я глядел на нее секунду, а затем невольно отшатнулся. Рот ящерицы был зашит грубыми стежками. Дон Хуан велел мне держать ящерицу в левой руке. Я схватил ее. Она извивалась вокруг моей ладони. Я почувствовал тошноту. Мои руки начали потеть. Он взял последний мешок и, повторив те же движения, извлек другую ящерицу. Я увидел, что ее веки были сшиты вместе. Он велел мне держать эту ящерицу в правой руке. К тому времени, как обе ящерицы были у меня в руках, я был почти в обмороке. Я чувствовал огромное желание бросить ящериц и удрать отсюда. - Не задави их, - сказал он, и его голос вернул мне чувство облегчения и направленности. Он спросил, что со мной неладно. Он пытался быть серьезным, но не смог выдержать серьезное лицо и рассмеялся. Я попытался облегчить свою хватку, но мои ладони так сильно вспотели, что ящерицы начали выскальзывать из них. Их маленькие острые коготки царапали мне руки, вызывая невероятное чувство отвращения и тошноты. Я закрыл глаза и стиснул зубы. Одна из ящериц уже вылезла мне на запястье. Все, что ей оставалось сделать, чтобы освободиться, так это - вытащить свою голову, зажатую у меня между пальцами. Я чувствовал непреодолимое отвращение и ощущение физического отчаяния и высшего неудобства. Я простонал сквозь зубы, чтобы дон Хуан забрал от меня проклятых созданий. Моя голова непроизвольно тряслась. Он смотрел на меня с любопытством. Я рычал, как медведь, сотрясаясь всем телом. Он положил ящериц обратно в мешочки и начал хохотать. Я хотел тоже засмеяться, но в животе у меня было неспокойно. Я прилег. Я объяснил ему, что в такой эффект меня ввело ощущение их коготков у меня на руках. Он сказал, что есть множество вещей, способных свести человека с ума, в особенности, если он не имеет устремленности, необходимой для учения. Но если человек имеет ясное несгибаемое стремление, то чувства никак не могут быть задержкой, потому что он способен их контролировать. Дон Хуан некоторое время подождал, а затем, повторив все предыдущие движения, вручил мне ящериц снова. Он велел держать их головками вверх и мягко поглаживать ими по моим вискам, спрашивая у них все, что я хочу узнать. Я сначала не понял, что он от меня хочет. Он вновь велел мне задавать ящерицам любые вопросы, какие я не могу решить сам. Он привел мне целый ряд примеров. Я могу узнать о людях, которых я обычно не вижу, о потерянных вещах или о местах, где я не бывал. Тогда я понял, что он говорит о ясновидении. Я стал очень возбужденным. Мое сердце заколотилось. Я почувствовал, что у меня перехватывает дыхание. Он хочет, чтобы я в первый раз не задавал личных вопросов; он сказал, что мне лучше подумать о чем-либо, прямо ко мне не относящемся. Я должен думать быстро и отчетливо, потому что потом не будет возможности изменить свои мысли. Я лихорадочно стал придумывать, что бы такое я хотел узнать. Дон Хуан подгонял меня, и я был поражен, поняв, что не могу ничего придумать, о чем бы спросить ящериц. После мучительно долгого ожидания я нечто придумал. Несколько раньше из читального зала была украдена большая пачка книг. Это не был личный вопрос, но все же он меня интересовал. Я не имел никаких предварительных соображений относительно лица или лиц, взявших книги. Я потер ящерицами свои виски, спрашивая их, кто был вором. Немного погодя, дон Хуан убрал ящериц в их мешки и сказал, что нет никаких глубоких секретов относительно корня или пасты. Паста изготовляется, чтобы дать направленность. Корень делает вещи ясными. Но настоящее чудо - это ящерицы. Они были секретом всего колдовства со второй порцией. Я спросил, являются ли они каким-нибудь особым видом ящериц. Он ответил, да. Они должны быть из района, где растет растение колдующего. Они должны быть его друзьями. А чтобы иметь ящериц дрцзьями, нужен долгий период ухаживания. Следует развить прочную дружбу с ними, давая им пищу и говоря им добрые слова. Я спросил, почему так важнв их дружба. Он ответил, что ящерицы позволяют поймать себя только, если они знают человека, и любой, кто всерьез принимает "траву дьявола" должен и ящериц принимать всерьез. Он сказал, что, как правило, ящериц следует ловить тогда, когда паста и корень уже приготовлены. Их следует ловить в конце дня. - Если ты не на дружеской ноге с ящерицами, - сказал он, - то можно потратить несколько дней на безуспешные попытки поймать их. Паста хранится только один день Затем он дал мне длинный инструктаж относительно того, что следует делать с пойманными ящерицами. - Как только ты поймаешь ящериц, возьми первую и поговори с ней. Извинись за то, что причиняешь ей боль и попроси ее помочь тебе. Деревянной иглой зашей ей рот. Для шитья используй один из видов растения чоей и волокно агавы. Стежки стягивай туго. Затем скажи то же самое второй ящерице и сшей вместе ее веки. К тому времени, как наступит ночь, ты уже будешь готов. Возьми ящерицу с зашитым ртом и скажи ей, о чем ты хочешь узнать. Попроси ее пойти и посмотреть за тебя; скажи ей, что ты вынужден был зашить ей рот, чтобы она спешила назад к тебе и не разболтала ничего никому по дороге. Дай ей окунуться в пасту после того, как ты помажешь пастой ей голову. Затем опусти ее на землю. Если она пойдет в счастливую для тебя сторону, то магия будет удачной и легкой. Если она побежит в противоположную сторону, то колдовство не удастся. Если ящерица пойдет к тебе (юг), то ты можешь ожидать более, чем обычной удачи, но если она будет убегать от тебя (север), то колдовство будет ужасно трудным. Ты можешь даже погибнуть. Поэтому, если ящерица бежит прямо от тебя, то это хороший момент, чтобы отступить. Если ты сделаешь так, ты потеряешь возможность командовать ящерицами, но это лучше, чем потерять жизнь. С другой стороны, ты можешь решить продолжить колдовство, несмотря на ее предупреждение. Если ты сделаешь так, то следующим шагом будет взять вторую ящерицу и попросить ее о том, чтобы она послушала рассказ ее сестры и пересказала его тебе. - Но как может ящерица с зашитым ртом рассказать мне, что она видит? Разве ее рот был зашит не для того, чтобы она не говорила? - Зашитый рот не даст ей возможность рассказать свою повесть незнакомцам. Люди говорят, что ящерицы болтливы. Они повсюду задерживаются поболтать. Как бы то ни было, следующим шагом будет нанесение пасты ей на голову (на затылок). Затем ты потри ее головой свой правый висок, не давая пасте попасть на середину твоего лба. В начале твоего учения неплохо привязать ящерицу за середину туловища к твоему правому плечу. Тогда ты не потеряешь ее и не покалечишь ее. Но по мере твоего продвижения в учении, когда ты лучше познакомишься с "травой дьявола", ящерицы научатся повиноваться тебе и будут крепко держаться у тебя на плече. После того, как ты ящерицей нанес себе пасту на правый висок, опусти пальцы обеих рук в горшок. Сначала разотри пасту на обоих висках, а затем нанеси ее на обе стороны своей головы. Паста высыхает очень быстро и ее можно накладывать столько раз, сколько необходимо. Каждый раз начинай с того, что используй при нанесении голову ящерицы, а затем уже свои пальцы. Рано или поздно, но та ящерица, что убежала смотреть, вернется и расскажет своей сестре все о путешествии, а слепая ящерица расскажет тебе, как будто ты относишься к тому же виду. Когда колдовство будет закончено, отпусти ящерицу, но не смотри, куда она побежит. Выкопай глубокую яму голыми руками и зарой туда все, что использовал. Около шести часов вечера дон Хуан выбрал из горшка экстракт корня на плоский кусок сланца; там было меньше чайной ложки желтоватого крахмала. Половину его он положил в чашку в руке, чтобы растворить субстанцию, он вручил ее мне и велел выпить смесь. Она была безвкусной, но оставила горьковатый привкус у меня во рту. Вода была слишком горячей, и это раздражило меня. Мое сердце начало сильно биться, но скоро я опять успокоился. Дон Хуан взял другую чашку с пастой. Паста выглядела застывшей и имела стекловидную поверхность. Я попробовал проткнуть корку пальцем, но дон Хуан подскочил ко мне и оттолкнул мою руку от чаши. Он пришел в большое возбуждение, он сказал, что было чистым безумием с моей стороны делать такую попытку и что если я действительно хочу учиться, то нельзя быть беззаботным. Это - сила, - сказал он, указывая на пасту, - и никто не может сказать, что это за сила в действительности. Уже то достаточно плохо, что мы манипулируем с ней для наших личных целей, избежать чего мы не можем, так как мы люди, но мы, по крайней мере, должны обращаться с ней с должным уважением. Смесь выглядела как овсяная каша. По-видимому, в ней было достаточно крахмала, чтобы придать ей такую консистенцию. Он велел мне достать мешочки с ящерицами. Он взял ящерицу с защитым ртом и осторожно передал ее мне. Он велел мне взять ее левой рукой, взять немного пасты на палец и растереть ее у ящерицы на лбу, затем отпустить ящерицу в горшок и держать ее там, пока паста не покроет все ее тело. Затем он велел мне вынуть ящерицу из горшка. Он поднял горшок и повел меня на каменистое место, неподалеку от его дома. Он указал мне на большую скалу и велел мне сесть перед ней, как бы, если бы это было мое растение дурмана, и держа ящерицу перед лицом, объяснить ей вновь, что я хочу узнать и попросить ее пойти найти для меня ответ. Он посоветовал мне извиниться перед ящерицей за то, что я причиняю ей неудобство, и пообещать ей, что взамен я буду добрым ко всем ящерицам. А затем он велел мне взять ящерицу между средним и безымянным пальцами моей руки там, где он когда-то сделал порез, и танцевать вокруг скалы точно также, как я делал, когда пересаживал саженец "травы дьявола". Он спросил меня, помню ли я все, что я делал в тот раз. Я сказал, что помню. Он подчеркнул, что все должно делаться так, как если бы я не помнил, что мне надо подождать, пока в голове все прояснится. Он с большой настойчивостью предупреждал меня, что если я буду спешить и действовать необдуманно, то я могу нанести себе вред. Его последней инструкцией было: положить ящерицу с закрытым ртом и следить, куда она побежит, для того, чтобы я мог определить исход колдовства. Он сказал, что я даже на секунду не должен отрывать своих глаз от ящерицы, потому что у ящериц было обычным трюком рассеять внимание наблюдателя и шмыгнуть в сторону. Было еще не совсем темно. Дон Хуан взглянул на небо. - Я оставлю тебя одного, - сказал он и ушел. Я последовал всем его наставлениям, а затем положил ящерицу на землю. Ящерица неподвижно стояла там, где я ее положил. Затем она посмотрела на меня, побежала к камням на востоке и скрылась среди них. Я сел на землю перед скалой, как если бы это было мое растение дурмана. Глубокая печаль охватила меня. Я гадал о ящерице с зашитым ртом. Я думал о ее странном путешествии и о том, как она взглянула на меня перед тем, как убежать. Это была навязчивая мысль. По-своему, я тоже был ящерицей, совершающей другое странное путешествие. Моя судьба могла, быть может, только в том, чтобы видеть, в этот момент я чувствовал, что мне, возможно, никогда никому не удастся рассказать о том, что я видел. К тому времени стало темно. Я с трудом мог различать скалы перед собой. Я думал о словах дона Хуана: "сумерки - это трещина между двумя мирами". После долгого колебания я начал следовать предписаниям. Паста, хотя и выглядела, как овсяная каша, не была такой на ощупь. Она была скользкой и холодной. Она имела специфический запах. Она давала коже ощущение холода и быстро высыхала. Я потер свои виски 11 раз, не заметив никакого эффекта. Я очень тщательно старался не пропустить никакого изменения в восприятии или в настроении, потому что я даже не знал, чего ждать. К слову сказать, я не мог разуметь сути этого опыта и продолжал искать отгадки. Паста высохла и сковала мои виски. Я уже собирался нанести на них еще пасты, когда понял, что сижу по-японски, на пятках. Я сидел, скрестив ноги, и не мог припомнить, чтобы я менял положение. Потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что я сижу на полу в своего рода келье с высокими арками. Я думал, что это кирпичные арки, но осмотрев их, увидел, что это камень. Этот переход был очень труден. Он пришел так внезапно, что я не готов был уследить за ним. Мое восприятие элементов сиденья было рассеянным, как если бы я спал. Однако, компоненты не изменились. Они оставались постоянными, и я мог остановиться рядом с любым из них и, фактически, обследовать его. Виденье не было столь ясным, какое дает пейот. Оно имело мистический характер чрезвычайно приятного пастельного качества. Я подумал, могу ли я встать или нет, и следующее, что я понял, так это то, что я двигаюсь. Я был наверху лестницы и внизу ее была моя подруга. Ее глаза лихорадочно блестели. В них был отблеск безумия. Она громко смеялась с такой интенсивностью, что это пугало. Она стала подниматься по лестнице. Я хотел убежать или укрыться, потому что она побывала в мотоциклетной катастрофе недавно. Такова была мысль, появившаяся в моем мозгу. Я укрылся за колонной, и она прошла мимо, не заглянув. "сейчас она отправится в длинное путешествие", - подумал я. И, наконец, последняя мысль, которую я запомнил, была: "она смеется каждый раз, когда готовится надломиться". Внезапно сцена стала очень ясной. Она более не была похожа на сон. Это была как бы реальная сцена, на которую я смотрел через оконное стекло... Я попытался тронуть колонну, но все, что я ощутил, так это, что не могу двигаться. Однако, я знал, что могу стоять, сколько хочу, наблюдая за сценой. Я был внутри этой сцены, но не был ее частью. Я испытал наплыв рациональных мыслей и аргументов. Настолько, насколько я мог судить, я был в трезвом уме и в трезвом восприятии окружающего. Каждый элемент относился к моему обычному восприятию. И все же я знал, что это не обычное состояние. Сцена резко изменилась. Была ночь. Я находился в холле какого-то здания. Темнота внутри здания дала мне понять, что предыдущая сцена была залита ярким солнечным светом. Однако, это было так на своем месте, что тогда я этого не заметил. Вновь заглянув в новое видение, я увидел молодого человека, выходящего из комнаты и несущего большой рюкзак за плечами. Я не знал, кто он такой, хотя раз или два видел его. Он прошел мимо меня и стал опускаться по лестнице. К тому времени я забыл свое предубеждение и свои рациональные дилеммы. "Кто этот парень? - подумал я. - зачем я его вижу?" Сцена вновь изменилась, и я увидел, как молодой человек выкладывает книги. Он склеивал некоторые страницы вместе, удалял надписи и т.д... Затем я увидел, как он аккуратно расставляет книги в шкафу. Там было много полок и шкафов. Они были не в его комнате, но в хранилище. Другие картины приходили мне в голову, но они не были ясны. Сцена стала туманной. Я ощутил вращение. Дон Хуан потряс меня за плечи, и я проснулся. Он помог мне встать, и мы пошли к дому. С момента, когда я начал растирать пасту на висках, прошло три с половиной часа, но зрительные сцены не могли длиться более десяти минут. Я совсем не имел болезненных ощущений. Я просто был голоден и хотел спать. 18 апреля 1963 года. Прошлой ночью дон Хуан просил рассказать ему мои последние впечатления, но я был слишком сонным, чтобы говорить об этом. Я не мог сконцентрироваться. Сегодня, как только я проснулся, он снова спросил меня: - Кто сказал тебе, что девушка х упала с мотоцикла? - спросил он, когда я закончил рассказ. - Никто. Это просто была одна из мыслей, которая пришла мне в голову. - Ты думаешь, что это были твои мысли? Я сказал ему, что это были мои мысли, хотя у меня не было повода думать, что она больна. Это были странные мысли. Они, казалось, падали в мой мозг из ниоткуда. Он взглянул на меня инквизиторски. Я спросил его, верит ли он мне. Он рассмеялся и сказал, что это моя привычка быть неосторожным со своими поступками. - Что я сделал неправильно, дон Хуан? - Тебе надо было слушать ящерицу. - Так как я должен был ее слушать? - Маленькая ящерица на твоем плече описывала тебе все, что видела ее сестра. Она говорила с тобой. Она все рассказывала тебе, но ты не обращал внимания. Вместо этого ты считал, что слова ящерицы - это твои собственные мысли. - Но это были мои собственные мысли, дон Хуан. - Нет, не были. В этом характерная черта этого колдовства. Фактически, видение должно скорее выслушиваться, чем просматриваться. Такая же вещь случилась со мной. Я собирался предупредить тебя, когда вспомнил, что мой бенефактор не предупредил меня. - Был твой опыт похож на мой, дон Хуан? - Нет, у меня было адское путешествие. Я чуть не умер. - Почему оно было адским? - Может, потому, что "трава дьявола" не любила меня, или потому, что мне было самому ясно, что я хочу спросить. Как ты вчера. Ты, должно быть, думал о той девушке, когда спрашивал о книгах. - Я не могу припомнить. - Ящерицы никогда не ошибаются. Они каждую мысль воспринимают, как вопрос. Ящерица вернулась и рассказала тебе о х то, что никто никогда не поймет, потому что даже ты не знаешь, что ты спрашивал. - Как насчет другого видения, которое было у меня? - Должно быть, твои мысли были устойчивы, когда ты задавал этот вопрос, и именно так должно проводиться это колдовство, с ясностью. - Ты имеешь в виду, что видение с девушкой не должно восприниматься серьезно? - Как можно принимать его серьезно, если ты не знаешь, на какой вопрос отвечали маленькие ящерки? - Будет ли для ящериц более ясно, если задавать только один вопрос? - Да, так будет яснее. Если ты сможешь удержать устойчиво одну мысль. - Но что случится, дон Хуан, если один вопрос будет не простой, а сложный? - До тех пор, пока твоя мысль устойчива и не уходит в посторонние предметы, она ясна ящеркам и их ответ ясен тебе. - Можно ли задать другие вопросы ящеркам по ходу видения? - Нет. Видение состоит в том, чтобы смотреть на то, что ящерка рассказывает тебе. Вот почему я сказал, что скорее виденье для слуха, чем виденье для глаз. Вот почему я просил тебя не задавать личных вопросов. Обычно, когда вопрос о близких людях, то твое желание дотронуться до них или поговорить с ними слишком сильно, и ящерицы прекращают рассказывать, и колдовство рассеивается. Ты должен знать намного больше, чем знаешь сейчас, прежде, чем пытаться видеть вещи, которые касаются тебя лично. В следующий раз ты должен слушать внимательно. Я уверен, что ящерицы сказали тебе много-много вещей, но ты не слушал. 19 апреля 1963 года - Что это было такое, что я перетер для пасты, дон Хуан? - Семена "травы дьявола" и насекомых, которые живут в коробочках вместе с семенами. Мерка - по одной горсти того и другого, - он сделал ладонь лодочкой, показывая мне, сколько. Я спросил его, что случится, если один элемент будет использован без другого. Он сказал, что такой эксперимент только оттолкнет "траву дьявола" и ящериц. - Ты не должен отталкивать ящериц, - сказал он, - поэтому на следующий день, вечером, ты должен вернуться к месту, где растет твое растение. Говори со всеми ящерицами и проси тех двух, что помогли тебе в колдовстве, выйти снова. Ищи повсюду, пока совершенно не стемнеет. Если не сможешь найти тех, то ты должен попытаться найти их на следующий день. Если ты силен, то ты найдешь обеих и тогда ты должен будешь съесть их тут же на месте. И ты навсегда будешь наделен способностью видеть неизвестное. Тебе никогда не нужно будет вновь ловить ящериц, чтобы практиковать их колдовство. С тех пор они будут жить внутри тебя. - А что мне делать, если я найду лишь одну из них? - Если ты найдешь лишь одну из них, ты должен в конце концов отпустить ее. Если ты поймаешь ее в первый день, то не держи ее в надежде, что на следующий день поймаешь другую. Это лишь испортит твою дружбу с ними. - Что случится, если я совсем не смогу найти их? - Думаю, что для тебя это будет самым лучшим. Это будет значить, что ты должен будешь ловить ящериц каждый раз, когда тебе нужна их помощь, но это означает также, что ты свободен. - Что ты имеешь в виду под этим? - Свободен от того, чтобы быть рабом "травы дьявола". Если ящерицы будут жить внутри тебя, то "трава дьявола" никогда не отпустит тебя. - Это плохо? - Конечно, это плохо. Она отрежет тебя от всего остального. Ты будешь вынужден провести свою жизнь, обращаясь с ней, как со своим о_л_л_и_. Она собственница. Как только она станет доминировать над тобой, то для тебя останется лишь один путь - ее путь. - Что, если я обнаружу, что ящерицы мертвы? - Если ты обнаружишь одну или обеих ящериц мертвыми, то ты не должен будешь предпринимать попыток совершать это колдовство в течение некоторого времени. Отложи все это на время. Я думаю, что это все, что я должен был тебе сказать; то, что я сказал тебе - закон. Когда бы ты ни совершал это колдовство сам, ты должен следовать всем шагам, которые я описал тебе, когда ты сидел перед твоим растением. Еще одна вешь. Ты не должен ни есть, ни пить, пока колдовство не закончено.	 6	Следующим шагом учения дона Хуана был новый аспект освоения второй порции корня дурмана. В тот период времени, который пролетел между двумя стадиями учения, дон Хуан расспрашивал только о развитии моего растения. 27 июня 1963 года. - Будет неплохо испытать "траву дьявола" прежде, чем полностью ступить на ее путь, - сказал дон Хуан. - ты должен испытать другое колдовство с другими ящерицами. У тебя есть все необходимые элементы, чтобы задать ящерицам еще один вопрос, на этот раз без моей помощи. - Есть ли такая необходимость, чтобы я совершал это колдовство, дон Хуан? - Это лучший способ испытать чувства "травы дьявола" по отношению к тебе. Она испытывает тебя все время, поэтому будет справедливо испытать ее тоже. И, если ты почувствуешь где-нибудь на ее пути, что по той или иной причине, тебе не следует идти дальше, ты должен будешь просто остановиться. 29 июня 1963 года. Я задал вопрос о "траве дьявола". Я хотел, чтобы дон Хуан побольше рассказал мне о ней, в то же время я не хотел становиться соучастником. - Вторая порция используется только для ясновидения, так, дон Хуан? - спросил я, чтобы начать разговор. - Не только для этого. С помощью второй порции учатся колдовству с ящерицами и в то же время испытывают "траву дьявола"; но в действительности, вторая порция используется для других целей. Колдовство с ящерицами - это только начало. - Тогда для чего же она используется, дон Хуан? Он не ответил. Он резко сменил тему разговора и спросил меня, какой величины достигло мое растение дурмана. Я руками показал размеры. Дон Хуан сказал: - Я научил тебя отличать мужское растение от женского. Теперь иди к своим растениям и принеси мне и то и другое. Иди сначала к своему старому растению и тщательно проследи след дождевой воды, сбегавшей по земле. К настоящему времени дождь, должно быть, далеко разнес семена. Проследи промоинки, сделанные дождевыми потоками, и по ним определи направление потока. Затем найди растение в самой отдаленной точке от твоего растения. Все растения дурмана, растущие между ними, будут твоими. Позднее, когда они ссыплют семена, ты сможешь расширить территорию, следуя по следам дождя, от одного растения к другому. Он дал мне подробнейшие инструкции относительно всего того, как следует проводить обрезку корня. Прежде всего, я должен выбрать растение и расчистить землю вокруг того места, где корень соединяется со стеблем. Затем я должен повторить в точности тот танец, который я исполнял, когда пересаживал корневой саженец. В третьих, я должен отрезать стебель, оставив корень в земле. Последним шагом будет выкопать 15 дюймов корня. Он заклинал меня не говорить и не выдавать своих чувств в течение этого акта. - Ты должен нести два куска материи, - сказал он. - расстели их на земле и положи на них растения. Затем разрежь растения на части и сложи их. Порядок выбирай сам. Но ты должен знать, какой порядок ты использовал, потому что так же ты должен будешь поступать всегда. Принеси растения ко мне, как только они у тебя будут. 6 июля 1963 года. В понедельник, 1 июля, я срезал растения дурмана, которые просил дон Хуан. Я ждал, пока не стало довольно темно прежде, чем исполнить танцы вокруг растений, так как я не хотел, чтобы меня кто-нибудь случайно увидел. Я чувствовал себя очень стесненно. Я был уверен, что кто-нибудь подсмотрит мои странные действия. Я заранее выбрал растения, которые считал мужским и женским. Мне нужно было отрезать по 15 дюймов корня каждого из них, а копать на такую глубину палкой была нелегкая работа. Мне пришлось заканчивать работу в полной темноте, и когда я был готов отрезать корень, то мне понадобился фонарик. Мое первоначальное опасение, что кто-нибудь увидит меня, было ничтожным по сравнению со страхом, что кто-нибудь заметит в кустах свет фонарика. Я принес растения в дом дона Хуана во вторник, 2-го июля. Он развязал узлы и рассмотрел куски. Он сказал, что все же вынужден дать мне семена от своих растений. Он поставил передо мной ступку, взял стеклянную кружку и высыпал ее содержимое - сухие семена, склеившиеся вместе - в ступку. Я спросил, что это за семена, и он сказал, что это семена, погрызенные жучками. Среди них было несколько маленьких жучков-точильщиков. Он сказал, что они - особые жучки, и нам надо выбрать их и сложить в отдельную кружку. Он дал мне другую кружку, на одну треть полную такими же жучками. В кружку была заткнута комком бумага, чтобы не дать жучкам удрать. - В следующий раз тебе надо будет использовать жучков из своих собственных растений, - сказал дон Хуан. - тебе надо будет срезать семенные коробочки, имеющие маленькие дырочки - они полны жучков. Открывай коробочку и выскребывай из нее все содержимое в кружку. Отбери горсть жучков и положи их в другую посудину. Обращайся с ними грубо. Не будь с ними деликатным. Отмерь одну горсть семян, погрызенных жучками и одну горсть порошка из жучков, и закопай все остальное в направлении (тут он показал на юго-восток) от своего растения. Затем собери хорошие сухие семена и храни их отдельно. Их ты можешь собрать сколько хочешь. Ты всегда сможешь использовать их. Неплохо также выбрать семена из коробочек, чтобы тут же на месте похоронить остальные. Потом дон Хуан велел растолочь мне слипшиеся семена первыми, потом яйца жучков, затем жучков и последними - сухие хорошие семена. Когда это было растерто в мелкий порошок, дон Хуан взял куски дурмана, которые я нарезал, и сложил вместе. Он отделил мужской корень и осторожно завернул его в кусок грубой материи. Он вручил мне остальные, велел порезать все это на мелкие кусочки, хорошенько раздробить и затем слить каждую каплю сока в горшок. Он сказал, что я должен растирать их в том же порядке, в каком я их складывал. После того, как я все это сделал, он велел мне отмерить одну чашку кипящей воды, смешать ее с содержимым горшка, а затем добавить еще две кружки воды. Он вручил мне гладко отделанную жестяную палочку. Я помешал ею в горшке и поставил его на огонь. Затем он сказал мне, что надо приготовить корень и что для этого нам нужна более крупная ступка, так как мужской корень совсем нельзя разрезать. Мы пошли за дом. Ступка у него была готова, и я начал мять корень так же, как я делал это раньше. Мы оставили корень намокать в воде, открытый ночному воздуху, и пошли в дом. Он велел мне следить за смесью в горшке. Я должен был дать ей кипеть, пока она не загустеет - пока ее не станет трудно мешать. Затем он лег на циновку и заснул. Смесь кипела, по крайней мере, час, когда я заметил, что ее становится все труднее и труднее помешивать. Я решил, что она готова и снял с огня. Я поставил ее в сетку и лег спать. Я проснулся, когда дон Хуан уже встал. Солнце сияло с чистого неба. Был сухой жаркий день. Дон Хуан опять заметил, что "траве дьявола" я наверняка нравлюсь. Мы начали обрабатывать корень и к концу дня мы имели совсем немного желтоватой субстанции на дне чаши. Дон Хуан слил верхнюю воду. Я думал, что это конец процедуры, но он опять наполнил чашку кипящей водой. Он принес первый горшок из-под крыши, где я его повесил. Смесь, казалось, совсем высохла. Он занес горшок в дом, осторожно поставил его на пол и сел. Затем он начал говорить. - Мой бенефактор говорил мне, что позволительно смешивать растение с нутряным жиром. И именно это ты будешь делать сейчас. Мой бенефактор смешивал растение с нутряным жиром для меня сам, но, как я уже говорил, мне никогда особенно-то не нравился дурман, и я фактически не пытался стать с ним одним целым. Мой бенефактор говорил мне, что для лучшего результата, для тех, кто действительно хочет усовершенствоваться в силе, правильным будет смешивать растение с нутряным жиром дикого вепря. Жир с кишок лучше всего. Но это ты уж сам будешь выбирать. Может быть колесо повернется так, что ты решишь взять "траву дьявола" как о_л_л_и и, в таком случае, я советую тебе, как советовал мне мой бенефактор, охотиться за диким вепрем и достать жир с его кишок. В иные времена, когда "трава дьявола" была вершиной, колдуны, бывало, отправлялись в специальные охотничьи экспедиции, чтоб достать жир диких вепрей. Они искали самых крупных и самых сильных. У них было специальное колдовство на диких вепрей: они получали от них особую силу, что даже в те времена в это трудно было поверить. Но та сила утеряна. Я ничего не знаю о ней. И я не знаю никого из людей, кто бы знал ее. Может быть, сама трава научит тебя ей. Дон Хуан отмерил пригоршню жира, бросил его в горшок, содержащий высохшую смесь, и соскоблил жир, оставшийся на ладони, о край горшка. Он велел мне растереть содержимое, пока оно не будет полностью равномерно перемешано. Я взбивал смесь в течение почти трех часов. Дон Хуан время от времени смотрел на нее и решал, что она еще не готова. Наконец, он, казалось, удовлетворился. Воздух, взбитый в пасту, придавал ей светло-серую окраску и консистенцию желе. Он повесил горшок под крышей, рядом с другим горшком. Он сказал, что собирается оставить его здесь до следующего дня, потому что приготовление этой второй порции требует двух дней. Он велел мне ничего не есть все время. Я могу пить воду, но не должен принимать никакой пищи. На следующий день, в четверг, 10-го июля, дон Хуан велел мне четыре раза осаждать горячей водой корень. К последнему разу, когда я сливал верхнюю воду, стало уже довольно темно. Мы сели на веранде. Он поставил обе чаши перед собой. Экстракт корня составлял чайную ложку беловатого крахмала. Он положил его в чашку и добавил воды. Он покрутил чашку в руке, чтобы растворить субстанцию, а затем вручил ее мне. Я быстро выпил, а затем поставил чашку на пол и откинулся назад. Сердце у меня начало колотиться, я чувствовал, что не могу дышать. Дон Хуан велел мне, как само собой разумеющееся, снять с себя всю одежду. Он взял костяную палочку и начертил две горизонтальные линии на поверхности пасты, разделив таким образом, содержимое чашки на три равные части. Затем, начиная от центра, верхней линии, он провел вертикальную линию вниз, разделив содержимое уже на пять частей. Он указал на нижнюю правую часть и сказал, что это для моей левой стопы, район над ней - для моей левой ноги. Верхняя самая крупная часть - для моих половых органов. Следующая часть внизу с левой стороны - для моей правой ноги, и часть над ней - для моей правой стопы. Он велел положить часть пасты, предназначенной для моей левой стопы на подошву и хорошенько растереть ее. Затем он указал мне положить следующие части пасты на всю внутреннюю сторону моей левой ноги, на половые органы, вниз по внутренней стороне моей правой ноги и, наконец, на подошву моей правой ноги. Я последовал его указаниям. Паста была холодной и имела особенно сильный запах. Когда я кончил накладывать ее, я выпрямился. Запах смеси попал ко мне в ноздри. Он душил меня. Он был подобен какому-то газу. Я буквально задыхался от него. Я попытался дышать через рот и хотел заговорить с доном Хуаном, но не смог. Дон Хуан продолжал смотреть на меня. Я сделал шаг к нему. Мои ноги были резиновые и длинные, чрезвычайно длинные. Я сделал еще шаг. Мои колени пружинили, как ходули. Они вздрагивали и вибрировали, и сжимались эластично. Я двинулся вперед. Движение моего тела было медленным и трясущимся, это походило на дрожь вперед и вверх, я взглянул вниз и увидел сидящего под собой дона Хуана. Далеко внизу от меня. Инерция пронесла меня вперед на один шаг, который был еще даже более эластичен и длинен, чем предыдущие. И тут я взлетел. Я помню, что один раз я опустился, затем я оттолкнулся обеими ногами, прыгнул назад и заскользил на спине. Я видел черное небо над собой и облака, проносящиеся мимо меня. Я дернулся телом так, чтобы можно было смотреть вниз. Я видел темную массу гор. Моя скорость была необычайна. Мои руки были прижаты к обеим бокам. Моя голова была направляющим приспособлением. Если я держал ее откинутой назад, то совершал вертикальные круги. Я изменял направление, поворачивая в сторону голову. Я наслаждался такой свободой и скоростью, каких я никогда не знал раньше. Волшебная темнота давала мне чувство печали, возможно томления. Было так, как будто я нашел место, к которому принадлежу, - темнота ночи. Я пытался смотреть вокруг, но все, что я ощутил, так это, что ночь была чудесна и в то же время содержала в себе так много силы. Внезапно я понял, что время опускаться, казалось, я получил приказ, которому должен повиноваться. И я начал опускаться, как перышко, маятникообразным движением. Такой тип движения заставил меня нехорошо себя чувствовать. Движение было медленное и дергающееся, как если бы меня передергивали за веревочку. Мне стало плохо. Голова моя раскалывалась от боли. Какая-то чернота поглотила меня. Я очень хорошо помню себя погруженным в эту черноту. Следующее, что я помню, это ощущение пробуждения. Я был в своей кровати в своей собственной комнате. Я сел. И картина моей комнаты исчезла. Я встал. Я был наг! Движение вставания опять вызвало у меня тошноту. Я узнавал понемногу окружающую обстановку. Я был примерно в полумиле от дома дона Хуана, рядом с тем местом, где росли его растения дурмана. Внезапно все стало на свои места, и я сообразил, что мне придется идти пешком всю дорогу до дома Хуана голым. Быть лишенным одежды явилось глубоким психологическим неудобством, но я никак не мог решить эту проблему. Я подумал, что не сделать ли мне юбку из веток, но мысль показалась нелепой, к тому же восход солнца был неподалеку, так как сумерки уже рассеялись. Я забыл о своем неудобстве и о своей тошноте и начал идти к дому. Я был охвачен страхом, что меня заметят. Я высматривал, нет ли впереди людей или собак, я пытался бежать, но поранил ноги о маленькие острые камешки. Я пошел медленно. Было уже очень светло. Затем я увидел, что кто-то идет навстречу по дороге, я быстро прыгнул в кусты. Мое положение показалось мне совершенно безвыходным. Только что я испытывал невероятную радость полета и в следующую минуту оказался прячущимся, раздраженным своей собственной наготой. Я подумал о том, чтобы выпрыгнуть опять на дорогу и изо всех сил промчаться по дороге мимо проходящего человека. Я думал, что он будет так поражен, что к тому времени, когда он поймет, что это голый мужчина, я уже оставлю его далеко позади. Я все это думал, но не смел двинуться. Человек, идущий по дороге, поравнялся со мной и остановился. Я услышал, как он зовет меня по имени. Это был дон Хуан и с ним была моя одежда. Когда я одевал ее, он смотрел на меня и хохотал. Он хохотал так заразительно, что я тоже начал смеяться. В тот же самый день, 5-го июля вечером, дон Хуан попросил меня рассказать ему детали моего опыта. Так тщательно, как мог, я изложил ему весь эпизод. - Вторая порция "травы дьявола" используется для того, чтобы летать, - сказал он, когда я закончил. - Сама по себе паста недостаточна. Мой бенефактор говорил, что это корень дает направленность и мудрость. И он является причиной полета. Когда ты научишься большему и будешь чаще принимать его для того, чтобы летать, ты станешь все видеть с большой ясностью. Ты сможешь летать по воздуху за сотни километров, чтобы увидеть, что происходит в любом месте, какое тебе надо, или чтобы нанести роковой удар своему врагу, находящемуся далеко от тебя. Когда ты познакомишься с "травой дьявола", она научит тебя, как делать подобные вещи. Например, она уже научила тебя, как менять направление. Точно также она научит тебя невообразимым вещам. - Подобным чему, дон Хуан? - Этого я сказать тебе не смогу. Каждый человек различен. Мой бенефактор никогда не говорил мне, чему он научился. Он говорил мне, как продвигаться, но никогда, что он видел. Это только для себя самого. - Но я все рассказываю тебе, что я видел, дон Хуан. - Сейчас ты это делаешь. Позднее не будешь. В следующий раз ты возьмешь "траву дьявола" совсем один, вблизи своих собственных растений, потому что именно там ты приземлишься, у своих растений. Запомни это. Вот почему я пошел искать тебя к твоим растениям. Больше он ничего не сказал, и я заснул. Когда я поздно вечером проснулся, я чувствовал себя полным жизненных сил. Почему-то я испытывал чувство физического удовлетворения. Я был счастлив, удовлетворен. Дон Хуан спросил меня: - Понравилась тебе эта ночь? Или она была пугающа? Я сказал, что ночь была восхитительной. - Как с твоей головной болью? Она была очень сильна? - Головная боль была столь же сильной, как и все остальные ощущения. Это была самая сильная боль, какую я только испытывал, - сказал я. - Удержит ли тебя это от желания попробовать силу "травы дьявола" еще раз? - Я не знаю. Я не хочу этого сейчас. Но позднее, может, и захочу, я действительно не знаю, дон Хуан. Был вопрос, который я хотел ему задать. Я знал, что он ускользнет от него, поэтому я ждал, когда он сам коснется этой темы: я ждал весь день. Наконец, прежде чем уехать вечером, я вынужден был спросить его. - Я действительно летал, дон Хуан? - Так ты мне сказал сам. Или было не так? - Я знаю, дон Хуан. Я имею в виду: мое тело летало? Взлетел ли я, как птица? - Ты всегда задаешь мне вопросы, на которые я не могу ответить? Ты летал. Для этого и есть вторая порция "травы дьявола". Когда ты будешь принимать ее больше, ты научишься летать в совершенстве. Это не просто. Человек л е т а е т с помощью второй порции "травы дьявола". Это все, что я тебе могу сказать. То, что ты хочешь узнать, не имеет смысла. Птицы летают, как птицы, а человек, который принял "траву дьявола" летает, как человек, принявший "траву дьявола". - Так же, как птица? - Нет, так же, как человек, принявший "траву дьявола". - Значит, в действительности я не летал, дон Хуан? Я летал в собственном воображении. Только в своем мозгу. Где было мое тело? - В кустах, - ответил он, но тут же снова покатился со смеха. - беда с тобой в том, что ты понимаешь все только с одной стороны. Ты не считаешь, что человек летает, и, однако же, колдун проносится тысячи миль в секунду, чтобы посмотреть, что там происходит. Он может нанести удар своему врагу, находящемуся очень далеко. Так летает он или нет? - Видишь ли, дон Хуан, мы с тобой по-разному ориентированы. Предположим, ради довода, что один из моих друзей студентов был бы здесь со мной, когда я принял "траву дьявола". Смог бы он увидеть меня летящим? - Ну, вот, опять ты со своими вопросами о том, что случилось бы, если... Бесполезно говорить таким образом. Если бы твой друг или кто бы то ни было еще, примет вторую порцию травы, то все, что он сможет сделать - это летать. Ну, а если он просто наблюдает за тобой, то он может увидеть тебя летящим, а может и не увидеть. Это зависит от человека. - Но я хочу сказать, дон Хуан, что если мы с тобой смотрим на птицу и видим ее летящей, то мы согласимся, что она летит, но если бы двое моих друзей видели меня летящим, как я это делал прошлой ночью, то согласились бы они, что я лечу? - Ну, они могли бы согласиться. Ты согласен с тем, что птицы летают, потому что видел их летящими. Полет обычен для птиц. Но ты не согласишься с другими вещами, которые птицы делают, потому что ты не видел никогда, что они их делают. Если твои друзья знали о людях, летающих с помощью "травы дьявола", тогда они согласились бы. - Давай я скажу это по-другому, дон Хуан. Я хочу сказать, что если я привяжу себя к скале тяжелой цепью, то я стану летать точно так же, потому что мое тело не участвует в этом полете. Дон Хуан взглянул на меня недоверчиво. - Если ты привяжешь себя к скале, - сказал он, - то я боюсь, что тебе придется летать, держа скалу с ее тяжелой цепью.	 7	Сбор составных частей и подготовка их для курительной смеси составили годовой цикл. В первый год дон Хуан учил меня процедуре. В декабре 1962 года, на второй год, когда цикл был возобновлен, дон Хуан просто руководил мной, я собирал составные части сам, приготовил их и отложил до следующего года. В декабре 1963 года новый цикл начался в третий раз. Дон Хуан тогда показал мне, как объединять высушенные составные части смеси, которые я собрал и приготовил годом раньше. Он положил курительную смесь в небольшой кожаный мешочек. И мы опять взялись за сбор различных составных частей на следующий год. Дон Хуан редко упоминал "дымок" в течение года, который промелькнул между сборами. Однако, каждый раз, когда я приезжал навещать его, он давал мне подержать свою трубку, и процедура "знакомства" с трубкой развивалась так, как он ее описал. Он клал мне трубку в руки постепенно. Он требовал абсолютной и тщательной моей концентрации на этом действии и давал мне совершенно исчерпывающие указания. Любая небрежность с трубкой, сказал он, неизбежно приведет к его или к моей смерти. Как только закончился третий цикл сбора и приготовления, дон Хуан начал говорить, в первый раз за более, чем годовой период, о дымке, или об о_л_л_и_. 23 декабря 1963 года. Мы возвращались на машине к его дому после сбора желтых цветков для смеси. Они были одной из необходимых частей. Я сделал замечание, что в этом году мы не следуем тому примеру в сборе составных частей, которому мы следовали в прошлом году. Он засмеялся и сказал, что дымок не поддается настроениям или обидам, как "трава дьявола". Для дымка не важен порядок сбора ингредиентов; все, что требовалось, так это то, чтобы человек, употребляющий смесь, был аккуратен и точен. Я спросил дона Хуана, что мы будем делать со смесью, которую он приготовил и отдал мне на хранение. Он ответил, что эта смесь моя и добавил, что мне надо воспользоваться ею как можно скорее. Я спросил, сколько ее требуется каждый раз. Небольшой мешочек, который он мне дал, содержал примерно втрое больше, чем содержит небольшая пачка табака. Он сказал, что мне надо использовать содержимое мешочка за один год, а сколько мне будет нужно каждый отдельный раз при курении - так это мое личное дело. Я захотел узнать, что случится, если я не использую весь мешочек. Дон Хуан сказал, что ничего не случится, дымок ничего не требует. Сам он больше не нуждается в курении и все же он каждый год приготавливает новую смесь. Затем он поправился и сказал, что ему редко бывает нужно курить. Я спросил, что он делает с неиспользованной смесью, но он не ответил. Он сказал, что смесь уже нехороша, если не использована в течение одного года. В этой точке мы вступили в большой спор. Я неправильно выразил свой вопрос, и его ответы казались неясными. Я хотел знать, потеряет ли смесь свои галлюциногенные свойства или силу через год, делая таким образом годовой цикл необходимостью, но он настаивал, что смесь через любое время не теряет свои свойства. Единственное, что происходит, - сказал он, - что человеку она больше не нужна, так как он сделал новый запас. Ему нужно избавиться от неиспользованной старой смеси особым образом, который в данный момент дон Хуан не хотел мне открыть. 24 декабря 1963 года. - Ты сказал, дон Хуан, что тебе более не нужно курить? - Да, потому что дымок - мой о_л_л_и_, мне не нужно больше курить. Я могу вызвать его в любое время и в любом месте. - Ты хочешь сказать, что он приходит к тебе даже, если ты не куришь? - Я имею в виду, что я прихожу к нему свободно. - Смогу ли я тоже делать это? - Да, если тебе удастся сделать его своим о_л_л_и_. 31 декабря 1963 года. Во вторник, 25 декабря, я имел первый опыт встречи с о_л_л_и дона Хуана, дымком. Весь день я крутился вокруг него и угождал ему. Мы вернулись в его дом к концу дня. Я заметил, что мы ничего не ели весь день. Но ему совершенно не было дела до всего этого. Вместо этого он начал говорить мне, что совершенно необходимо для меня познакомиться с дымком. Он сказал, что я сам должен испытать это, чтобы понять, насколько он важен, как о_л_л_и_. Не давая мне возможности что-либо сказать, дон Хуан сообщил мне, что он собирается зажечь свою трубку для меня прямо сейчас. Я попытался разубедить его, утверждая, что я не считаю себя готовым. Я сказал ему, что, мне кажется, я еще недостаточно долго держал трубку просто в руках. Но он сказал, что мне осталось мало времени учиться и мне придется пользоваться трубкой вскоре. Он вынул трубку из ее футляра и погладил ее. Я сел на пол рядом с ним и отчаянно пытался заболеть и спасовать, сделать все, что угодно, чтобы избежать этого неизбежного круга. В комнате было почти темно. Дон Хуан зажег керосиновую лампу и поставил ее в угол. Обычно лампа поддерживала в комнате относительную полутьму, и ее желтоватый свет всегда успокаивал. На этот раз, однако, свет казался тусклым и необычайно красным, он нервировал. Дон Хуан развязал свой мешок со смесью, не снимая его с тесьмы, накинутой на шею. Он поднес трубку к себе вплотную, взял ее внутрь рубашки и положил немного смеси в чашечку трубки. Он велел мне наблюдать, указав, что, если сколько-то смеси просыплется, то она попадет к нему за рубашку. Дон Хуан наполнил чашечку, затем завязал мешочек одной рукой, держа трубку в другой. Он поднес небольшое глиняное блюдо, дал его мне и попросил принести угольков снаружи. Я пошел за дом и, взяв несколько углей из печки, вернулся назад. Я чувствовал глубокое любопытство. Я сел рядом с доном Хуаном и подал ему блюдо. Он взглянул на него и заметил, что угли слишком большие. Он хотел поменьше, которые войдут внутрь чашечки трубки. Я пошел назад к печке и взял то, что требовалось. Он взял новое блюдо углей и поставил его перед собой. Он сидел со скрещенными ногами. Взглянув на меня уголком глаза, он наклонился вперед так, что его подбородок почти коснулся углей. Он держал трубку в левой руке и исключительно быстрым движением правой руки схватил пылающий уголек и положил его в чашечку трубки. Затем он снова сел прямо. Держа трубку обеими руками, он поднес ее к губам и три раза пыхнул дымом. Он протянул руки ко мне и повелительным шепотом сказал, чтоб я взял трубку в руки и курил. На секунду мне пришла мысль отказаться от трубки и убежать, но дон Хуан вновь потребовал, все еще шепотом, чтобы я взял трубку и курил. Я взглянул на него. Его глаза были фиксированы на мне, но его взгляд был дружеским, понимающим. Было ясно, что я сделал выбор давным-давно, и здесь нет выбора - только делать то, что он сказал. Я взял трубку и чуть не уронил ее. Она была горячей. Я приложил ее ко рту с исключительной осторожностью, так как я воображал, что ее жар будет невыносим на моих губах. Но я совсем не почувствовал жара. Дон Хуан велел мне вдохнуть. Дым затек ко мне в рот и, казалось, циркулировал там. Он был тяжелый. Я чувствовал, что как будто у меня полный рот дроби. Сравнение пришло мне на ум, хотя я никогда не держал дроби во рту. Дым был подобен ментолу, и во рту у меня внезапно стало холодно. Это было освежающее ощущение. - Еще! Еще! - услышал я шепот дона Хуана. Я почувствовал, что дым свободно просачивается внутрь моего тела, почти без моего контроля. Мне больше не нужно было подталкиваний дона Хуана. Механически я продолжал вдыхать. Внезапно дон Хуан наклонился и взял у меня из рук трубку. Он вытряс пепел на блюдо с углями очень осторожно, затем послюнил палец и покрутил им в чашечке, прочищая бока. Несколько раз он продул мундштук. Я видел, как он положил трубку обратно в ее чехол. Его действия привлекли мой интерес. Когда он почистил трубку и убрал ее, он уставился на меня, и тут только я почувствовал, что все мое тело онемело и стало ментолизированным. Все лицо отяжелело и челюсти блестели. Я не мог удержать рот закрытым, но потока слюны не было. Рот мой горел от сухости, и все же я не чувствовал жажды. Я начал ощущать необычайное тепло по всей голове. Холодный жар! Дыхание, казалось, разрывало ноздри и верхнюю губу каждый раз, как я вдыхал. Но оно не обжигало. Оно жгло, как кусок льда. Дон Хуан сидел рядом со мной справа и, не двигаясь, держал чехол с трубкой прижатым к полу, как бы удерживая его силой. Мои ладони были тяжелыми. Мои руки ломило, они оттягивали плечи вниз. Нос у меня тек. Я вытер его тыльной стороной ладони, и моя верхняя губа была стерта. Я вытер лицо и стер с него все мясо! Я таял! Я чувствовал себя так, как если бы моя плоть действительно таяла. Я вскочил на ноги и попытался ухватиться за что-нибудь, за что угодно, что могло бы поддержать меня. Я испытывал ужас, какой никогда не испытывал раньше. Я схватился за столб, который был у дона Хуана в центре комнаты. Я стоял там секунду, затем я повернулся взглянуть на него. Он все еще сидел неподвижно, держа свою трубку и глядя на меня. Мое дыхание было болезненно горячим (или холодным?). Оно душило меня. Я наклонил голову, чтобы дать ей отдохнуть на столбе, но, видимо, я промахнулся, и моя голова продолжала наклоняться, пройдя ту точку, где был столб. Я остановился, когда уже чуть не упал на пол. Я выпрямился, когда столб был тут, перед моими глазами. Я снова попытался прислонить к нему голову. Я старался управлять собой и не отклоняться и держал глаза открытыми, наклоняясь вперед, чтобы коснуться столба лбом. Он был в нескольких дюймах от моих глаз, но когда я положил голову на него, то у меня было крайне странное ощущение, что моя голова прошла прямо сквозь столб. В отчаянных попытках разумного объяснения я решил, что мои глаза искажают расстояние и что столб, должно быть, от меня где-нибудь метрах в трех, хотя я его и вижу прямо перед собой. Тогда я принял логический, разумный метод определить местонахождение столба. Я начал двигаться боком вокруг него шаг за шагом. Мой довод был в том, что, двигаясь таким образом вокруг столба, я, пожалуй, смогу сделать круг, более чем 1.5 метра в диаметре, если столб был действительно в 10 футах от меня, то есть вне досягаемости моей руки, то придет момент, когда я буду к нему спиной. Я считал, что в этот момент столб исчезнет, так как в действительности он будет сзади от меня. Я начал крутить вокруг столба, но он все время оставался у меня перед глазами. В отчаянии и замешательстве, я схватил его обеими руками, но мои руки прошли сквозь него. Я схватил воздух. Я тщательно рассчитал расстояние между собой и столбом. По-моему, тут было полтора метра. Некоторое время я играл с восприятием расстояния, поворачивая голову с боку на бок по очерели фокусируя каждый глаз то на столбе, то на окружающем его. Согласно моему восприятию расстояния, столб определенно и несомненно был передо мной, примерно в полутора метрах. Протянув руки, чтобы предохранить голову, я изо всех сил бросился на него. Ощущение было тем же самым: я прошел сквозь столб. На этот раз я грохнулся на пол. Я снова встал, вставание было, пожалуй, наиболее необычным из всех действий, которые я когда-либо делал. Я поднял себя мыслью! Для того, чтобы встать, я не пользовался мышцами и скелетной системой, как я привык делать, потому что я больше не имел над ними контроля. Я понял это в тот момент, когда упал на пол. Но мое любопытство к столбу было столь сильным, что я мыслью поднял себя наподобие рефлекторного действия. И прежде, чем я полностью понял, что я не могу больше двигаться, я уже поднялся. Я позвал дона Хуана на помощь. Один раз я даже взвыл в полный голос, но дон Хуан не двинулся. Он продолжал искоса смотреть на меня, как если бы ему не хотелось повернуть голову, чтобы взглянуть на меня прямо. Я сделал шаг к нему, но вместо того, чтобы двигаться вперед, я качнулся назад и упал на стену. Я знал, что столкнулся с ней спиной, но она не ощутилась твердой: я был погружен в мягкую губкообразную субстанцию, - это была стена. Мои руки были расставлены в стороны, и медленно все мое тело, казалось, тонуло в стене. Я мог только смотреть вперед, в комнату. Дон Хуан все еще смотрел на меня, но он не сделал никаких попыток помочь мне. Я сделал сверхусилие, чтобы выдернуть свое тело из стены, но оно лишь тонуло все глубже и глубже. В неописуемом ужасе я чувствовал, что губкообразная стена смыкается на моем лице. Я попытался закрыть глаза, но они не закрывались. Я не помню, что еще случилось. Внезапно дон Хуан оказался передо мной, мы были в соседней комнате. Я видел его стол и горячую глиняную печь. Уголком глаза я различил ограду за домом. Я все еще мог видеть очень ясно. Дон Хуан принес керосиновую лампу и повесил ее в центре комнаты. Я попытался посмотреть в другую сторону, но мои глаза смотрели только вперед. Я не мог ни различить, ни почувствовать ни одну из частей своего тела. Мое дыхание было неощутимо. Но мысли мои были исключительно ясными. Я ясно сознавал все, что происходило передо мной. Дон Хуан подошел ко мне, и моя ясность мысли закончилась. Что-то, казалось, остановилось во мне, мыслей больше не было. Я увидел, что дон Хуан подходит ко мне и ненавидел его. Я хотел разорвать его на части. Я мог бы убить его тогда, но не мог двинуться. Сначала я чувствовал неясное давление на голову, но оно также исчезло. Оставалась еще одна вещь - всепоглощающая злоба на дона Хуана. Я видел его всего в каких-то нескольких дюймах от себя. Я хотел рвать его. Я чувствовал, что рычу. Что-то во мне начало содрогаться. Я услышал, что дон Хуан говорит со мной. Его голос был мягким и успокаивающим, и я чувствовал бесконечное удовольствие. Он подошел еще ближе и стал читать испанскую колыбельную: "леди св. Анна, почему дитя плачет? Из-за яблока, что оно потеряло. Я дам тебе одно. Я дам тебе два. Одно для ребенка, одно - для тебя". Теплота охватила меня. Это была теплота сердца и чувств. Слова дона Хуана были далеким эхом. Они поднимали далекие воспоминания детства. Ненависть, которую я перед тем чувствовал, исчезла. Неприязнь сменилась на притягивающую радостную любовь к дону Хуану. Он сказал, что я должен стараться не спать, что у меня нет больше тела, и я могу превратиться во что угодно, во что захочу. Он отступил назад. Мои глаза были на нормальном уровне, как если бы я стал рядом с ним. Он вытянул руки перед собой и велел мне войти в них. То ли я двинулся вперед, то ли он подошел ближе ко мне. Его руки были почти на моем лице - на моих глазах, хотя я их не чувствовал. - Зайди ко мне в грудь, - услышал я, как он сказал. Я почувствовал, что я поглощаю его. Это было то же самое ощущение, что и губкообразность стены. Затем я слышал только его голос, приказывающий мне смотреть и видеть. Его я больше не мог различать. Мои глаза были, очевидно, открыты, так как я видел вспышки света на красном фоне. Это было, как если б я смотрел на свет через сомкнутые веки. Затем мои мысли стали убывать в количестве и интенсивности и исчезли совсем. Было лишь осознание счастья. Я не мог различить каких-либо изменений освещения. Совершенно внезапно я был вытолкнут на поверхность. Я определенно чувствовал, что меня откуда-то подняли. И я был свободен двигаться с огромной скоростью в воде или в воздухе. Я плавал, как угорь. Я извивался и крутился, взмывал и опускался по желанию. Я чувствовал, как холодный ветер дует повсюду вокруг меня, и я начал парить, как перышко, вперед и назад, туда и сюда, вниз и вниз, и вниз, и вниз. 28 декабря 1963 года. Я проснулся вчера во второй половине дня. Дон Хуан сказал, что я мирно проспал почти двое суток. У меня была тяжесть в голове. Я выпил воды и мне стало очень нехорошо. Я чувствовал себя усталым, исключительно усталым, и после еды я опять лег спать. Сегодня я уже чувствовал себя полностью отдохнувшим. Мы с доном Хуаном говорили о моем опыте с маленьким дымком. Думая, что он хочет, чтоб я рассказал ему всю историю так же, как я делал это всегда, я начал описывать свои впечатления, но он остановил меня, сказав, что это не нужно. Он сказал мне, что в действительности я ничего не сделал и что я сразу уснул, поэтому и говорить не о чем. - Но как насчет того, что я чувствовал? Разве это совсем не важно? - настаивал я. - Нет. Не с дымком. Позднее, когда ты научишься путешествовать, мы поговорим. Когда ты научишься проникать внутрь предметов. - Разве действительно проникают внутрь предетов? - разве ты не помнишь? Ты проник с_к_в_о_з_ь эту стену? - Я думаю, что в действительности я сошел с ума. - Нет, ты не сошел с ума. - Я вел себя так же, как ты, дон Хуан, когда ты курил впервые? - Нет, это было не так. У нас разные характеры. - Как ты себя вел? Дон Хуан не ответил. Я перефразировал вопрос и задал его снова. Но он сказал, что не помнит своих впечатлений и что мой вопрос равносилен тому, что спрашивать у старого рыбака, какие у него были впечатления, когда он удил впервые. Он сказал, что дымок, как о_л_л_и_, уникален, и я напомнил ему, что он также говорил, что мескалито уникален. Он настаивал, что каждый из них уникален, но что они различаются качественно. - Мескалито - защитник, потому что он разговаривает с тобой и может направлять твои поступки, - сказал он. Мескалито учит правильному образу жизни. И ты можешь видеть его, потому что он вне тебя. Дымок же - это о_л_л_и_. Он изменяет тебя и дает тебе силу, не показывая даже своего присутствия. С ним нельзя говорить. Но ты знаешь, что он существует, потому что он убирает твое тело и делает тебя легким, как воздух. И все же ты никогда не видишь его. Но он тут и дает тебе силу для совершения невообразимых дел, такую же, как и когда убирает твое тело. - Я действительно чувствовал, что потерял свое тело, дон Хуан. - Ты терял. - Ты имеешь в виду, что у меня действительно не было тела? - Что т ы с а м думаешь? - Ну, я не знаю. Все, что я могу сказать тебе, так это то, что я чувствовал. - Все это и есть в реальности то, что ты чувствовал. - Но как ты видел меня, дон Хуан? Каким я казался тебе? - Как я тебя видел - это не важно. Это как в тот раз, когда ты ловил столб. Ты чувствовал, что он не здесь, и ты ходил вокруг него, чтобы убедиться, что он здесь. Но когда ты прыгнул на него, ты опять почувствовал, что в действительности его здесь нет. - Но ты видел меня таким, какой я сейчас, не так ли? - Нет! Ты не был таким, какой ты сейчас. - Верно. Я согласен с этим. Но у меня было мое тело, да, хотя я мог его не чувствовать? - Нет! Проклятье! У тебя не было такого тела, как то тело, которое у тебя есть сейчас! - Что случилось в таком случае с моим телом? - Я думал, что ты понял: маленький дымок взял твое тело. - Но куда же оно ушло? - Откуда же, черт возьми, ты считаешь, я буду знать это? Бесполезно было упорствовать в попытках получить рациональные объяснения. Я сказал ему, что я не хочу спорить или задавать глупые вопросы, но если я соглашусь с мыслью, что можно терять свое тело, то я потеряю свою рациональность. Он сказал, что я преувеличиваю, как обычно, и что я теперь не теряю и не потеряю ничего из-за маленького дымка. 28 января 1964 года. Я спрашивал дона Хуана, что он думает о том, чтобы дать попробовать дымок кому-нибудь, кто захочет испытать такой опыт. Он убежденно сказал, что дать дымок любому будет совершенно то же самое, что и убить его, потому что им некому будет руководить. Я попросил дона Хуана объяснить, что он имеет в виду, он сказал, что я тут, живой и говорю с ним, потому что он вернул меня назад. Он сохранил мое тело. Без него я бы никогда не проснулся. - Как ты сохранил мое тело, дон Хуан? - Ты узнаешь об этом позднее, но ты должен научиться все это самостоятельно. Вот почему я хочу, чтобы ты научился как можно большему, пока я с тобой. Ты потерял достаточно много времени, задавая мне глупые вопросы о чепухе. Но может быть, это и не твое призвание: научиться всему о маленьком дымке. - Ну, а что же я тогда буду делать? - Позволь дымку обучать тебя столькому, сколькому ты сможешь научиться. - Разве дымок тоже учит? - Конечно, он учит. - Он учит также, как мескалито? - Нет, он не такой учитель, как мескалито. Он не показывает тех же вещей. - Но чему же тогда учит дымок? - Он показывает, как обращаться с его силой и научиться принимать его так часто, как только сможешь. - Твой о_л_л_и очень пугающий, дон Хуан. Это не было похоже ни на что из того, что я испытывал ранее. Я думал, что я сошел с ума. По какой-то причине это была самая упорная мысль, которая приходила мне в голову. Я воспринимал все с точки зрения человека испытавшего и другие галлюциногенные опыты, с которыми можно сравнивать, и единственное, что мне приходило в голову, что с маленьким дымком теряешь рассудок. Дон Хуан рассеивал мои опасения, говоря, что то, что я чувствовал, было его невообразимой силой. И для того, чтобы управлять этой силой, сказал он, следует вести сильную жизнь. Идея сильной жизни включает в себя не только подготовительный период, но и отношение человека ко всем тем вещам после того, как он испытал первый опыт. Он сказал, что дымок так силен, что человек может равняться с ним только стойкостью. Иначе его жизнь будет разбита на куски. Я спросил его, имеет ли дымок одинаковое воздействие на каждого. Он сказал, что дымок производит трансформацию, но не в каждом. - Тогда какова же особая причина, что дымок произвел особую трансформацию во мне? - Это, я думаю, очень глупый вопрос. Ты послушно следовал по всем требуемым ступенькам. Нет никакого чуда в том, что дымок трансформировал тебя. Я еще раз попросил его рассказать о том, как я выглядел. Я хотел узнать о том, как я выглядел, так как мысль о бестелесном существе, которую он во мне поселил, была, понятно, невыносимой. Он сказал, что, по правде говоря, он боялся смотреть на меня. Он ощущал то же самое, что должен был чувствовать его бенефактор, когда дон Хуан курил первый раз. - Почему ты так боялся? Я был таким страшным? - спросил я. - Я никогда не видел раньше никого курящим. - Ты не видел, как курил твой бенефактор? - Нет. - Ты даже никогда не видел себя самого? - Как бы я мог? - Ты бы мог курить перед зеркалом. Он не ответил, а уставился на меня и потряс головой. Я опять спросил его, возможно ли смотреть в зеркало. Он сказал, что это было бы возможно, хотя и бесполезно, так как, пожалуй, умрешь от испуга, если не от чего-нибудь еще. Я спросил: - Тогда, значит, выглядишь устрашающе? - Всю свою жизнь я гадал об этом, - сказал он, - и все же я не спрашивал и не глядел в зеркало, я даже не думал об этом. - Но как же я тогда смогу узнать? - Тебе надо будет ждать, так как я ждал, пока ты не передашь дымок кому-нибудь еще; конечно, если ты когда-нибудь освоишь его. Тогда ты увидишь, как при этом выглядит человек. Таково правило. - Что будет, если я буду курить перед фотокамерой и сделаю снимок самого себя? - Я не знаю. Вероятно, дымок обратится против тебя. Но мне кажется, ты находишь его столь безобидным, что считаешь, что с ним можно играть. Я сказал ему, что я не собираюсь играть, но ранее он говорил мне, что дымок не требует определенных шагов и, я думаю, не будет вреда в том, чтобы хотеть узнать, как ты выглядишь. Он поправил меня, сказав, что он имел в виду отсутствие необходимости в определенном порядке действий с дымком в отличие от действий с "травой дьявола"; все, что требуется с дымком, - сказал он, - так это правильное отношение. С этой точки зрения следует быть точным в соблюдении правил. Он привел мне пример, объяснив, что не имеет значения, какая из составных частей курительной смеси собрана первая, если количество соблюдено правильно. Я спросил, будет ли какой-нибудь вред, если я расскажу другим о том, что я испытал. Он ответил, что есть два секрета, которые не должны раскрываться: как приготовить курительную смесь и как возвращаться. Все остальное, относящееся к этому предмету, не представляет важности.	 8	Моя последняя встреча с мескалито была серией из четырех сессий, которая заняла четыре дня подряд. Дон Хуан назвал эту длинную сессию м_и_т_о_т_. Это была пейотная церемония для пейтлерос и учеников. Там было четыре старика, примерно в возрасте дона Хуана, один из которых был руководителем, и пятеро молодых людей, включая меня. Церемония имела место в штате чиъ уаъ уа в мексике вблизи границы с техасом. Она заключалась в пении и приеме пейота ночами. Днем женщины, которые находились за пределами места церемонии, снабжали каждого мужчину водой, и лишь символическое количество пищи съедалось каждый день. Суббота, 12 сентября 1964 года. В течение первой ночи церемонии, 3 сентября, я съел восемь батончиков пейота. Они не оказали на меня воздействия, или же, если и оказали, то оно было очень слабым. Всю ночь я держал глаза закрытыми - так мне было легче. Я не заснул и не устал. К самому концу сессии пение стало необычайным. На короткий момент я почувствовал подъем и хотел плакать, но когда песня окончилась, чувство исчезло. Мы все поднялись и вышли наружу. Женщины дали нам воды, некоторые полоскали ею горло, другие пили. Мужчины не разговаривали совершенно, но женщины болтали и смеялись весь день. Ритуальная пища была роздана в полдень. Это были поджаренные зерна. На заходе солнца 4-го сентября началась вторая сессия. Ведущий спел свою пейотную песню, и цикл пения и принятия пейота начался опять. Он закончился утром, когда каждый пел свою пейотную песню в унисон с другими. Когда я вышел, я не заметил такого большого количества женщин, как в предыдущий день. Кто-то дал мне воды, но меня больше не интересовало то, что меня окружало. Я также съел восемь батончиков, но эффект был уже иной. Должно быть, шло уже к концу сессии, когда пение сильно ускорилось, и все пели одновременно. Я ощутил, что кто-то или что-то снаружи дома хочет войти. Я не мог сказать, было ли пение для того, чтобы "помешать ему" ворваться или же для того, что "заманить его" внутрь. Я был единственным, кто не имел песни. Все, казалось, поглядывали на меня вопросительно, особенно молодежь. Меня это раздражало, и я закрыл глаза. Тогда я почувствовал, что могу много лучше воспринимать все происходящее с закрытыми глазами. Эта мысль захватила мое внимание полностью. Я закрыл глаза и увидел людей перед собой. Я открыл глаза - и картина не изменилась. Окружающее было для меня совершенно одинаковым, были ли мои глаза открыты или закрыты. Внезапно все исчезло или стерлось; и на этом месте возникла человекоподобная фигура мескалито, которую я видел двумя годами раньше. Он сидел поодаль, в профиль ко мне. Я не отрываясь смотрел на него, но он на меня не взглянул и ни разу даже не повернулся. Я считал, что делаю что-то неправильно, что-то, что держит его в стороне. Я поднялся и подошел к нему, чтобы спросить его об этом, но движение рассеяло картину. Она начала таять, и на нее стали накладываться фигуры людей, с которыми я находился. Снова я услышал громкое исступленное пение. Я пошел в соседние кусты и немного прошелся. Все предметы выделялись очень ясно. Я отметил, что могу видеть в темноте, но на этот раз это для меня имело очень мало значения. Важным был вопрос, почему мескалито избегает меня? Я возвратился, чтобы присоединиться к группе, но когда я собирался войти в дом, я услышал погромыхивание и почувствовал сотрясение. Земля тряслась. Это был тот же самый звук, который я слышал в пейотной долине два года назад. Я снова побежал в кусты. Я знал, что мескалито здесь и собирался найти его. Но его там не было. Я прождал до утра и присоединился к остальным как раз перед концом сессии. Обычная процедура повторилась и на третий день. Я не устал, но после обеда я спал. Вечером, в субботу, 5-го сентября, старик запел свою песню, чтобы начать цикл заново. За эту сессию я разжевал только один батончик и не прислушивался ни к одной из песен, и не уделял внимания ничему из происходящего. С самого первого момента все мое существо было сконцентрировано на одной точке. Я знал, что отсутствует что-то ужасно важное для моего благополучия. Пока люди пели, я громким голосом попросил мескалито научить меня песне. Мои просьбы смешались с громким пением людей. Тотчас же я в своих ушах услышал песню. Я повернулся, сел спиной к остальной группе и слушал. Я слышал слова и мотив опять и опять. И я повторял их, пока не выучил песню. Это была длинная песня на испанском языке. Затем я несколько раз пропел ее группе, а вскоре после этого новая песня послышалась мне в ушах. К утру я пропел обе песни бесчисленное количество раз. Я чувствовал себя обновленным, окрепшим. После того, как нам была дана вода, дон Хуан дал мне мешок, и все мы пошли в холмы... Это был длинный изматывающий путь на низкое плоскогорье... Там я увидел несколько растений пейота. Но по какой-то причине я не хотел смотреть на них. После того, как мы пересекли плоскогорье, наша группа разбилась. Мы с доном Хуаном пошли назад, собирая батончики пейота точно так же, как в прошлый раз, когда я помогал ему. Мы вернулись к концу дня. Вечером ведущий открыл цикл опять. Никто не сказал ни единого слова, но я совершенно твердо знал, что это последняя встреча... На этот раз старик спел новую песню. Сетка со свежими батончиками пейота пошла по кругу. Это был первый раз, когда я попробовал свежий батончик. Он был сочным, но жевать его было трудно. Он напоминал твердый зеленый фрукт, и был острее и более горьким, чем сухие батончики. Лично я нашел свежий пейот бесконечно более живым. Я съел 14 батончиков. Я тщательно жевал их. Последний я не закончил жевать, потому что услышал знакомое погромыхивание, которое отмечало присутствие мескалито. Все исступленно запели, и я знал, что дон Хуан и все остальные действительно услышали этот шум. Я отказывался думать, что их реакция была ответом на знак, поданый одним из них, просто для того, чтобы обмануть меня. В этот момент я чувствовал, что огромная волна мудрости поглощает меня. Предложения, с которыми я играл в течение трех лет, уступили место определенности. Мне потребовалось три года для того, чтобы понять, что, что бы там ни содержалось в кактусе, оно ничего общего не имеет лично со мной, с возможностью существовать самому по себе, на просторе, я узнал это тогда. Я лихорадочно пел до тех пор, пока уже не смог произносить слова. Я чувствовал, как будто мои песни были внутри моего тела и сотрясали меня непроизвольно; мне нужно было выйти и найти мескалито, или же я взорвусь. Я пошел в сторону пейотного поля. Я продолжал петь свою песню. Я знал, что они индивидуально мои - неоспоримое доказательство моей единственности. Я ощущал каждый из своих шагов. Они отдавались от земли эхом; их эхо продуцировало неописуемую эйфорию от существования человеком. Каждое из растений пейота на поле сияло голубоватым мерцающим светом. Одно растение светилось очень ярко. Я сел перед ним и спел свою песню. Когда я пел, из растения вышел мескалито: та же самая человекоподобная фигура, которую я видел раньше. Он посмотрел на меня. С большим (для человека моего темперамента) выражением я пропел ему мои песни. Были еще звуки флейт или ветра, знакомые музыкальные колебания. Он, казалось, сказал также, как и два года назад: "Что ты хочешь?" Я говорил очень громко. Я сказал, что знаю, что в моей жизни и в моих поступках чего-то не хватает, но я не могу обнаружить, что это такое. Я просил его сказать мне, что со мной не так, а также просил его сказать мне свое имя, чтобы я мог позвать его, когда буду нуждаться в нем. Он взглянул на меня, удлинил свой рот, как тромбон, пока тот не достиг моего уха и сказал мне свое имя. Внезапно я увидел своего собственного отца, стоящего посреди пейотного поля, но поле исчезло и сцена переместилась в мой старый дом, дом моего детства. Мы с отцом стояли у фигового дерева. Я обнял своего отца и поспешно стал ему говорить о том, чего я никогда не мог сказать ему. Каждая из моих мыслей была цельной, законченно и уместной. Было так, как будто у нас действительно не было времени, и нам нужно было сказать все сразу. Я говорил ему потрясающие вещи о моих чувствах по отношению к нему, то есть, что при обычных обстоятельствах я никогда не смог бы произнести вслух. Мой отец не говорил, он просто слушал, а затем был утянут куда-то прочь. Я снова был один и плакал от раскаяния и печали. Я шел через пейотное поле, называя имя, которому научил меня мескалито. Что-то выделилось из странного звездного света из растения пейота. Это был длинный сияющий объект - палка света величиной с человека. На момент он осветил все поле интенсивным желтоватым или цвета амбры светом, затем он озарил все небо наверху, создав грандиозное волшебное зрелище. Я думал, что ослепну, если буду продолжать смотреть. Я закрыл глаза и спрятал лицо в ладонях. У меня было ясное знание, что мескалито велит мне съесть еще один батончик пейота. Я подумал: "я не смогу этого сделать, так как у меня нет ножа, чтобы его срезать". - "Съешь его прямо с земли", - сказал он мне тем же странным способом. Я лег на живот и нашел верхушку растения. Оно наполнило каждый уголок моего тела теплотой и прямотой. Все было живым. Все имело существование и сложные детали, и в то же время было таким простым. Я был повсюду, я мог видеть вверху и внизу, и вокруг себя в одно и то же время. Это особенное чувство длилось довольно долго, чтобы я мог его осознать. Затем оно сменилось на давящий страх, страх, который навалился на меня внезапно, но овладел мной както быстро. Сначала мой чудесный мир тишины был разбит звуками, но мне не было до этого дела. Затем звуки стали громче и непрерывными, как если бы они надвигались на меня. И постепенно я потерял чувство плавания в мире недифференцированном, безразличном и прекрасном. Эти звуки стали гигантскими шагами. Что-то громадное дышало и ходило вокруг меня. Я считал, что оно охотится за мной. Я побежал и спрятался под валун и попытался оттуда определить, что преследует меня. В один из моментов я выполз из своего убежища, чтобы взглянуть, и кто бы ни был мой преследователь, но он не бросился на меня. Он был подобен гигантскому широкому слизню, и он упал на меня. Я думал, что его вес раздавит меня, но обнаружил себя в какой-то выбоине или пещере. Я видел, что слизень не покрыл всей поверхности земли вокруг меня. Под валуном остался кусочек свободной почвы. Я начал заползать туда. Я видел огромные капли жидкости, капающие со слизня. Я знал, что он "секретирует" пищеварительную кислоту, чтобы растворить меня. Капля упала на мою руку, я пытался стереть кислоту землей и прикладывал к руке слюну, продолжая закапываться. В один из моментов я почти начал испаряться. Меня вытаскивали к свету. Я думал, что слизень растворил меня. Я смутно заметил свет, который становился все ярче. Он вырывался из земли, пока, наконец, не выпрямился в то, в чем я узнал солнце, выходящее из-за горизонта. Медленно я начал восстанавливать свои обычные чувственные процессы. Я лег на живот, положив подбородок на сложенную руку. Растение пейота передо мной опять начало светиться, и прежде, чем я успел повести глазами, снова вырвался длинный свет. Он навис надо мной. Я сел. Свет прикоснулся ко всему моему телу спокойной силой, а затем скатался и скрылся из виду. Я бежал всю дорогу к тому месту, где были мужчины, которых я оставил. Все мы вернулись в город. Мы с доном Хуаном еще один день оставались у дона Роберто - пейотного ведущего. Все время, пока мы там были, я проспал. Когда мы собрались уезжать, молодые люди, которые приняли участие в пейотных сессиях, подошли ко мне. Один за другим они обнимали меня и застенчиво смеялись. Каждый из них представился. Я проговорил с ними часы обо всем, кроме пейотных встреч. Дон Хуан сказал, что время ехать. Молодые люди снова обняли меня. "приезжай", - сказал один из них. "мы уже ждем тебя", - добавил другой. Я собирался медленно, стараясь увидеть стариков, но никого из них там не было. 10 сентября 1964 года. Рассказывая дону Хуану о пережитом, я всегда придерживался последовательности, насколько мог, шаг за шагом. Сегодня я рассказал ему детали своей последней встречи с мескалито. Он внимательно слушал рассказ до того места, где мескалито назвал свое имя. Тут дон Хуан прервал меня. - Теперь ты на собственном пути, - сказал он, - защитник принял тебя. С этого момента я буду очень малой помощью для тебя. Тебе больше не надо ничего мне рассказывать о своих отношениях с ним. Ты теперь знаешь его имя, и ни его имя, ни его с тобой дела никогда не должны открываться ни одному живому. Я настаивал на том, что хочу рассказать ему все детали испытанного мной, потому что для меня это не имеет смысла. Я сказал, что мне нужна его помощь, чтобы перевести то, что я видел. Он сказал, что я могу делать это и сам, что для меня было бы лучше думать самому. Я сказал, что мне интересно узнать его мнение, потому что мне понадобится слишком много времени, чтобы понять это самому, и я не знаю, с чего начать. Я сказал: - Возьми песни, например. Что они значат? - Только ты можешь это решить, - сказал он. - откуда я могу знать, что они значат. Один защитник может тебе сказать это, так же, как только он мог научить тебя своим песням. Если бы я взялся объяснять тебе, что они означают, то это было бы то же самое, что ты выучил бы чьи-то чужие песни. - Что ты хочешь этим сказать, дон Хуан? - Можно сказать, что тот, кто поет чужие песни, - просто слушает певцов, поющих песни защитников. Лищь песни с душой - его песни и научены им. Остальные - это копии песен других людей. Иногда люди бывают так обманчивы. Они поют чужие песни, даже не зная, о чем говорится в этих песнях. Я сказал, что хотел узнать, для чего поются песни. Он сказал, что те песни, которые я узнал, служат для вызова защитника, и что я всегда должен пользоваться ими вместе с именем, чтобы позвать его. Позднее мескалито, вероятно, скажет мне другие песни для других целей, - сказал дон Хуан. Затем я спросил его, считает ли он, что защитник полностью принял меня. Он рассмеялся, как если бы мой вопрос был глупым. Он сказал, что защитник принял меня и подтвердил это, чтобы я понял, дважды показавшись мне как свет... Казалось, на дона Хуана произвело большое впечатление, что я увидел его свет дважды. Он подчеркнул этот аспект моей встречи с мескалито. Я сказал ему, что не понимаю, как это можно быть принятым мескалито и в то же самое время быть напуганным им. Очень долгое время он не отвечал. Казалось, он был в замешательстве. Наконец, он сказал: - Это так ясно. То, что он хотел сказать, так ясно, что я не могу понять, как это непонятно тебе. - Все вообще еще непонятно мне, дон Хуан. - Нужно время, чтобы действительно увидеть, что мескалито имеет в виду. Ты должен думать об его уроках, пока они не станут для тебя ясными. 11 сентября 1964 года. Снова я настаивал на том, чтобы дон Хуан перевел мне мои зрительные видения. Некоторое время он отказывался. Затем он заговорил так, как будто мы уже вели разговор о мескалито. - Ты видишь, как глупо спращивать, если он подобен лицу, с которым можно разговаривать? - сказал дон Хуан. - он не похож ни на что из того, что ты уже видел: он как человек, но в то же время не совсем похож на человека. Это трудно объяснить людям, которые о нем не знают ничего и хотят сразу узнать о нем все. И потом его уроки столь же волшебны, как и он сам. Насколько я знаю, ни один человек не может предсказать его поступки. Ты задаешь ему вопрос и он показывает тебе путь, но он не говорит тебе о нем, как ты и я говорим друг с другом. Понимаешь теперь ты, что он делает? - Я не думаю, что у меня есть затруднения в том, чтобы понять это. Чего я не могу понять, так это то, что это значит. - Ты просил его сказать тебе, что с тобой не так, и он дал тебе полную картину. Здесь не может быть ошибок. Ты не можешь говорить, что ты не понимаешь. Это не был разговор - и все же это был он. Затем ты задал ему другой вопрос, и он ответил тебе тем же самым способом. Относительно того, что он имел в виду, я не уверен, что понимаю это, так как ты предпочел не говорить мне, какой вопрос ты ему задал. Я очень тщательно повторил вопросы, которые, как я помнил, я задавал: "поступаю ли я так, как надо? На правильном ли я пути? Что мне делать со своей жизнью?" дон Хуан сказал, что вопросы, которые я задал, были только словами. Лучше не произносить вопросы, а задавать их изнутри. Он сказал, что защитник имел в виду дать мне урок, а не отпугнуть меня, поэтому он показал себя как свет дважды. Я сказал, что все еще не понимаю, зачем мескалито терроризировал меня, если он меня принял. Я напомнил дону Хуану, что согласно его утверждению, быть принятым мескалито означает, что его форма бывает постоянной и не изменяется на кошмар. Дон Хуан рассмеялся надо мной снова и сказал, что если я буду думать о вопросе, который был у меня в сердце, когда я разговаривал с мескалито, то я сам пойму урок. Думать о вопросе, который я имел "в сердце", было трудной проблемой. Я сказал дону Хуану, что у меня в голове было много чего. Когдя я спросил, на правильном ли я пути, то я имел в виду: стою ли я одной ногой в том или в этом мире. Какой из этих миров правильный. Какой курс должна взять моя жизнь. Дон Хуан выслушал мои объяснения и заключил, что у меня нет ясного представления о мире и что мне защитник дал прекрасный и ясный урок. Он сказал: - Ты думаешь, что для тебя здесь имеется два мира, два пути. Но тут есть лишь один. Защитник показал тебе это с невероятной ясностью. Единственный для тебя доступный мир - это мир людей. И этот мир ты не можешь по выбору покинуть. Ты человек. Защитник показал тебе мир счастья, где нет разницы между предметами, потому что там некому спрашивать о различиях. Но это не мир людей. Защитник вытряхнул тебя оттуда и показал, как борется и думает человек. Это мир людей. И быть человеком - это значит быть связанным с этим миром. Ты имеешь глупость считать, что живешь в двух мирах, но это только твоя глупость. Кроме одного единственного, нет никакого другого мира для нас. Мы люди и должны следовать миру людей удовлетворенно. Я считаю, что таков был урок.	 9	Дон Хуан, казалось, хотел, чтобы я работал с "травой дьявола" как можно больше. Эта позиция не соответствовала его органической неприязни к этой силе. Он объяснил это тем, что приближается время, когда мне надо будет опять курить, и к этому времени следует получить более ясное знание о силе "травы дьявола". Он неоднократно предлагал мне по крайней мере испытать "траву дьявола" еще одним колдовством с ящерицами. Я долгое время играл с этой мыслью. Спешка дона Хуана драматически увеличивалась, пока я не почувствовал себя обязанным выполнить его требование. И однажды я принял решение поколдовать о некоторых украденных вещах. Понедельник, 28 декабря 1964 года. В субботу, 19 декабря, я срезал корень дурмана. Я подождал, пока не стало довольно темно, чтобы исполнить свои танцы вокруг растения. За ночь и приготовил экстракт корня и в воскресенье, примерно в 16 часов утра, я пришел к месту своего растения. Я сел перед ним. Я вновь перечитал записи и сообразил, что тут мне не нужно размалывать семена. Каким-то образом, простое нахождение перед растением давало мне чувство редкой эмоциональной устойчивости, ясности мысли или же силы концентрироваться на своих поступках, чего я обычно совсем лишен. Я последовал в точности всем инструкциям, так рассчитывая свое время, чтобы паста и корень были готовы к концу дня. В 5 часов я был занят ловлей пары ящериц. В течение полутора часов я перепробовал все способы, какие только мог придумать, но всюду потерпел неудачу. Я сидел перед кустом дурмана, стараясь придумать эффективный способ достижения своей цели, когда внезапно я вспомнил, что дон Хуан сказал, что с ящерицами надо поговорить. Сначала я был не "в своей тарелке", разговаривая с ящерицами. Это было все равно, что чувствовать себя неудобно, выступая перед аудиторией. Однако, чувство это скоро прошло, и я продолжал говорить. Было почти темно. Я поднял камень. Под ним была ящерица. Она казалась застывшей. Я поднял ее. И тут же я увидел, что под камнем была другая ящерица, тоже застывшая. Она даже не вырывалась. Зашивание рта и век было очень трудной работой. Я заметил, что дон Хуан поселил в мои поступки чувство необходимости. Его позиция была такова, что когда человек начинает поступок, то уже нет возможности остановиться. Однако, если бы я захотел остановиться, то не было бы ничего, что могло бы мне в этом помешать. Может быть, я не хотел останавливаться. Я отпустил одну ящерицу, и она побежала в северо-восточном направлении - знак хорошего, но трудного колдовства. Я привязал другую ящерицу к своему плечу и смазал виски так, как было предписано. Ящерица была неподвижна. На секунду я подумал, что она умерла, а дон Хуан ничего мне не говорил о том, что надо делать, если такое случится. Но она была живой, только онемевшей. Я выпил снадобье и немного подождал. Я не чувствовал ничего необычного. Я начал растирать пасту у себя на висках. Я наложил ее 25 раз. Затем, совершенно механически, как во сне, я несколько раз помазал ею свой лоб. Я понял свою ошибку и поспешно стер пасту. На лбу у меня выступила испарина, меня лихорадило. Необъятное отчаяние охватило меня, потому что дон Хуан усиленно советовал мне не наносить пасту на лоб. Страх сменился чувством абсолютного одиночества, чувством обреченности. Я был тут брошен сам по себе. Если со мной случится какое-либо несчастье, то тут нет никого, кто мог бы помочь мне. Я хотел убежать. Я чувствовал тревожную нерешительность, что я не знаю, что мне делать. Поток мыслей хлынул мне в голову, сменяясь с необычайной быстротой. Я заметил, что это довольно странные мысли, то есть они казались странными, потому что возникали иначе, чем обычные мысли. Я знаком с тем, как я думаю. Мои мысли имеют определенный порядок, который присущ именно мне и любое отклонение заметно. Одна из чужих мыслей была о высказывании, сделанном неким автором. Она была, как я смутно помню, как голос или как будто кто-то сзади меня произнес ее. Это случилось так быстро, что я испугался. Я притих, чтобы осмыслить ее, но она сменилась на обычные мысли. Я был уверен, что я читал это высказывание, но я не был уверен, кто был его автором. Внезапно я понял, что это был альфред кребер. Тогда другая чужая мысль возникла и "сказала", что это был не кребер, а жорж симмель. Я настаивал на том, что это был кребер, и следующее, что я знаю, что я был в гуще спора с самим собой. Я забыл о своем чувстве обреченности. Мои веки были тяжелыми, как если бы я принял снотворного. Хотя я никогда никакого снотворного не принимал, но именно такое сравнение пришло мне в голову. Я засыпал. Я хотел пойти к своей машине и забраться в нее, но не мог двинуться. Потом, совсем неожиданно, я проснулся. Или вернее, я ясно почувствовал, что проснулся. Моей первой мыслью было, сколько сейчас времени. Я огляделся. Я не был перед растением дурмана. Спокойно я воспринял тот факт, что я испытываю еще раз опыт колдовства. Было 12 часов 35 минут. Судя по часам над моей головой, я знал, что это полдень. Я увидел молодого человека, несущего папку бумаг. Я чуть не касался его. Я видел пульсирующую у него на шее вену и слышал биение его сердца. Я углубился в то, что я видел и не придавал в это время внимания качеству своих мыслей. Затем я услышал голос, описывающий сцену, говоря мне прямо в ухо, я понял, что этот голос был чужим в моем мозгу. Я был так поглощен слушанием, что сцена потеряла для меня свой зрительный интерес. Я слышал голос у своего уха, над моим правым плечом. Он практически создавал сцену, описывая ее... Но он слушался моей воли, потому что я в любой момент мог остановить его и обследовать детали того, о чем он говорил во время моего бездеятельного слушания. Я "видел-слышал" всю последовательность действий молодого человека. Голос продолжал описывать их в малейших деталях, но каким-то образом, действия были неважны. Сам голосок был необычайным явлением. Трижды я пытался повернуться, чтобы посмотреть, кто там говорит. Я пытался повернуть голову направо или же просто неожиданно крутнуться назад, чтобы увидеть, есть ли там кто-нибудь. Но каждый раз, когда я это делал, мое видение становилось расплывчатым. Я подумал: "причина того, что я не могу повернуться, заключается в том факте, что я не нахожусь в царстве обычной реальности", - и эта мысль была моей собственной. С этого момента я сконцентрировал свое внимание на одном лишь голосе. Он, казалось, исходил у меня из плеча. Он был совершенно ясен, хотя и был тоненьким голоском. Однако, это не был голос ребенка и не фальцет, а миниатюрный мужской голос. Я заключил, что говорит он на английском языке. Когда бы я ни пытался намеренно поймать этот голос, он затихал тут же или становился неясным. И сцена мутнела. Я подумал о сравнении. Голос был вроде картины, созданной частичками пыли на ресницах или же кровяными сосудами на глазу, червеобразная форма, которую можно видеть до тех пор, пока не смотришь на нее прямо. Но в ту же секунду, когда пытаешься взглянуть на нее, она ускользает из поля зрения вместе с движением глазного яблока. Я полностью потерял интерес к действию. По мере того, как я слущал, голос стал более сложным. То, что я считал голосом, было более похоже на то, как если бы кто-то нашептывал мысли мне в ухо. Но это неточно. Что-то д у м а л о за меня. Мысли были вне меня. Я знал, что это так, потому что я мог иметь свои собственные мысли и мысли "другого" в одно и то же время. В один из моментов голос создал сцены о молодом человеке, не имевшие ничего общего с моим первоначальным вопросом о потерянных предметах. Молодой человек выполнял очень сложные действия. Действия снова приобрели для меня значение, и я больше не уделил внимания голосу. Я начал терять терпение и хотел остановиться. "как мне остановить это?" - подумал я. Голос в моем ухе сказал, что мне надо для этого вернуться в каньон. Я спросил, как это сделать, голос ответил, что мне надо думать о своем растении. Я подумал о моем растении. Обычно я сидел перед ним. Я делал это настолько часто, что для меня не представляло никакого труда визуализировать его. Я считал, что то, как я его в этот момент увидел, было еще одной галлюцинацией, но голос сказал мне, что я вернулся. Я стал вслушиваться. Была только тишина. Растение дурмана передо мной казалось таким же реальным, как и все, что я только что видел, но я мог тронуть его, мог двигаться вокруг него. Я встал и пошел к машине. Усилие утомило меня. В ушах звенело. Что-то соскользнуло мне на грудь. Это была ящерица. Я вспомнил наставление дона Хуана о том, чтобы отпустить ее. Я вернулся к своему растению и отвязал ящерицу. Я не хотел даже смотреть, была она мертвой или живой. Я разбил глиняный горшок с пастой и набросал на него ногой земли. Потом я забрался в свою машину и заснул. 24 декабря 1964 года. Сегодня я рассказал все свои впечатления дону Хуану. Как обычно, он выслушал меня, не перебивая. В конце разговора между нами произошел следующий диалог: - Ты сделал нечто очень неправильное. - Я знаю. Это была очень глупая ошибка. Случай. - Нет случайностей, когда ты имеешь дело с "травой дьявола". Я говорил тебе, что она все время будет испытывать тебя. Как я вижу, или ты очень силен, или же траве действительно ты нравишься. Центр лба только для великих брухо, которые знают, как обращаться с ее силой. - Что случится, если человек потрет себе пастой лоб, дон Хуан? - Если этот человек не великий брухо, то он просто никогда не вернется из путешествия. - Ты сам когда-нибудь мазал пастой лоб, дон Хуан? - Никогда. Мой бенефактор говорил мне, что очен немногие возвращаются из такого путешествия. Человек может отсуствовать месяцами и другим приходится ухаживать за ним в это время. Мой бенефактор говорил, что ящерицы могут взять человека хоть на край света и по его просьбе показать ему волшебнейшие вещи... - Знаешь ли ты кого-нибудь, что когда-либо предпринимал такое путешествие? - Да. Мой бенефактор. Но он никогда не говорил мне, как оттуда возвратиться. - Разве это так трудно, вернуться, дон Хуан? - Да. Вот почему твои поступки так поразительны для меня. У нас нет шагов, которым следовать, и мы должны следовать определенным шагам, потому что именно в таких шагах приобретает человек силу. Без них мы ничто. - несколько часов мы молчали. Он, казалось, был погружен в очень глубокие размышления. 26 декабря 1964 года. Дон Хуан спросил меня, поискал ли я ящериц. Я сказал, что искал, но не смог их найти. Я спросил его, что бы случилось, если бы одна из ящериц умерла, пока я ее держал. Он сказал, что гибель ящерицы была бы несчастливым явлением. Если ящерица с зашитым ртом умрет в любое время, то не будет смысла продолжать колдовство, сказал он. Это будет также означать, что ящерицы порвали дружбу со мной, и мне пришлось бы отложить на долгое время учение о "траве дьявола". - На какое время, дон Хуан? - спросил я. - Два года или больше. - Что случилось, если бы умерла вторая ящерица? - Если умерла бы вторая ящерица, то ты оказываешься в действительной опасности. Ты бы оказался один, без гида. Если она умерла прежде, чем ты начал колдовать, то ты мог бы остановить его. Ты также должен был бы отказаться от "травы дьявола". Если бы ящерица умерла у тебя на плече после начала колдовства, тебе пришлось бы его продолжать, но это уж действительно было бы безумием. - Почему это было бы безумием? - Потому что при таких условиях ничего не имеет смысла. Ты один, без гида, и видишь устрашающе бессмысленные вещи. - Что ты имеешь в виду под бессмысленными вещами? - То, что мы видим сами. То, что мы видим, когда не имеем установки (направления). Это значит, что "трава дьявола" старается от тебя отделаться, наконец, отпихивает прочь. - Знаешь ли ты кого-нибудь, кто испытал это? - Да, я сам. Без мудрости ящериц я сошел с ума. - Что ты видел, дон Хуан? - Кучу чепухи. Что еще я мог видеть без направления? 28 декабря 1964 года. - Ты мне говорил, дон Хуан, что "трава дьявола" испытывает людей. Что ты этим хотел сказать? - "Трава дьявола" подобна женщине и, так же как женщина, она льстит мужчинам. Она ставит им ловушки на каждом повороте. Она поставила ее тебе, когда заставила тебя помазать пастой лоб. Она попробует это вновь и ты, вероятно, поддашься. Я предупреждаю тебя, не делай этого. Не принимай ее со страстью. "трава дьявола" - это только один из путей к секретам человека знания. Есть и другие пути. Но ее ловушка в том, чтобы заставить тебя поверить, что ее путь - единственный. Я говорю, что бесполезно тратить всю свою жизнь на один единственный путь, особенно, если этот путь не имеет сердца. - Но как ты знаешь, дон Хуан, имеет ли путь сердце? - Прежде, чем решительно пойти по пути, спроси себя, имеет ли этот путь сердце? Если ответ будет - нет, то ты узнаешь его и сможешь выбрать другой путь. - Но как я смогу наверняка узнать, имеет ли путь сердце? - Любой узнает это. Беда в том, что никто не задает этот вопрос; когда человек наконец поймет, что выбрал тропу без сердца, то эта тропа уже готова убить его. В этой точке лишь очень мало людей могут прекратить свою целенаправленность и прекратить этот путь. - С чего я должен начать, дон Хуан, чтобы должным образом задать себе этот вопрос? - Просто задай его. - Я имею в виду, есть ли какой-нибудь специальный метод для того, чтобы я не солгал самому себе и не поверил бы в то, что ответ "да", тогда как в действительности он "нет". - Но зачем ты будешь себе лгать? - Может быть, потому, что в этот момент тропа будет казаться приятной и радостной. - Это чепуха. Тропа без вердца никогда не бывает радостной. Нужно тяжело работать даже для того, чтобы ступить на нее. С другой стороны, тропа с сердцем легка. Тебе не приходится работать, чтобы любить ее. Дон Хуан изменил направление разговора и оглушил меня идеей, будто мне нравится "трава дьявола". Я вынужден был признать, что я, по крайней мере, испытываю к ней предпочтение. Он спросил меня, что я чувствую по отношению к его о_л_л_и - дымку. И я должен был признаться, что даже мысль о нем пугает меня до потери чувств. - Я говорил тебе, что при выборе пути надо быть свободным от страха и амбиции, но дымок ослепляет тебя страхом, а "трава дьяовла" ослепляет тебя амбицией. Я спорил, что амбиция нужна даже для того, чтобы встать на какойлибо путь, и что его утверждение, будто следует быть свободным от амбиции, не имеет смысла. Человеку нужна амбиция для того, чтобы учиться. - Желание учиться - это не амбиция, - сказал он, - это наша судьба, как людей, хотеть знать, но искать "траву дьявола" значит стремиться к силе, а это амбиция, потому что ты не стремишься знать. Не позволяй "траве дьявола" ослепить тебя. Она уже поймала тебя на крючок. Она испытывает мужчин и дает им ощущение силы, она дает им почувствовать, что они могут совершать такие вещи, которые никакой обычный человек совершить не в силах. Но в этом же ее ловушка. И следующая вещь, тропа без сердца повернется против человека и уничтожит его. Немного нужно, чтобы умереть, но искать смерть значит ничего не искать.
 10	В декабре месяце 1964 года мы с доном Хуаном отправились собирать различные растения, необходимые для приготовления курительной смеси. Это был четвертый цикл. Дон Хуан просто наблюдал за моими действиями. Он напоминал мне, что надо наблюдать время, понаблюдать и собраться с мыслями прежде, чем сорвать любое из растений. Как только все нужные растения были собраны и приготовлены для хранения, он стал подталкивать меня вновь встретиться с дымком. 31 декабря 1964 года. - Теперь, когда ты знаешь немного чуточку больше о "траве дьявола" и дымке, ты можешь более ясно сказать, который из двух тебе нравится больше, - сказал дон Хуан. - Дымок действительно пугает меня, дон Хуан. Я не знаю точно, почему, но у меня нет к нему хороших чувств. - Ты любишь лесть, а "трава дьявола" льстит тебе. Как женщина она дает тебе ощущать приятное. Дымок, с другой стороны, самая благородная сила. У него чистейшее сердце. Он не завлекает мужчин и не делает их пленниками, точно так же он свободен и от любви и от ненависти. Все, что он требует, так это силы (здесь слово "сила" в том смысле, в каком мы его обычно понимаем, тогда же, когда дон Хуан говорит о силе, которую получаешь от о_л_л_и и т.п., он употребляет слово, которое переводится, как сила, мощь, энергия). - "Трава дьявола" так же требует силы, но другого сорта. Она ближе к той силе, которая нужна, чтобы быть активным, потентным с женщинами. С другой стороны, сила, требуемая дымком, это сила сердца. Ты не имеешь ее. Но и у очень немногих людей она есть. Вот почему я побольше рекомендую тебе узнать о дымке. Он укрепляет сердце. Он не похож на "траву дьявола", полную страстей, ревности и насилий. Дымок постоянен. С ним тебе не надо беспокоиться, что ты по ходу дела что-нибудь позабудешь. 27 января 1965 года. 19 января я опять курил галлюциногенную смесь. Я сказал дону Хуану, что чувствую себя очень нерасположенным к дымку и что я боюсь его. Он сказал, мне нужно еще раз попробовать его, чтобы оценить по справедливости. Мы вошли в его комнату. Было почти два часа. Он вынул свою трубку. Я принес угли, затем мы сели лицом друг к другу. Он сказал, что собирается согреть трубку и разбудить ее, и что если я буду внимательно следить, то увижу, как она засветится. Он поднес три или четыре раза трубку к губам и потянул через нее воздух. Он нежно тер ее. Внезапно, он почти неуловимо кивнул мне смотреть на пробуждение трубки. Я посмотрел, но не мог увидеть этого. Он вручил трубку мне. Я наполнил чашечку своей собственной смесью, и затем взял горящий уголек щипцами, которые я сделал из деревянной вешалки и приберегал специально для такого случая. Дон Хуан взглянул на щипцы и начал смеяться. Я секунду помешкал, и уголек пригорел к щипцам. Я побоялся стучать щипцами о трубку, и мне пришлось плюнуть на него, чтобы снять с щипцов. Дон Хуан отвернул голову и закрыл лицо руками. Его тело сотрясалось. На секунду я думал, что он плачет, но он беззвучно смеялся. Действие на долгое время было прервано, затем он взял уголек сам, положил его в трубку и велел мне курить. Требовалось значительное усилие, чтобы прососать воздух сквозь смесь. Она казалась мне компактной. После первой попытки я почувствовал, что засосал к себе в рот мелкий порошок. Он тотчас вызвал у меня во рту онемение. Я видел горение в трубке, но совсем не чувствовал дыма, так, как чувствуешь дым сигареты. Однако, я ощущал, что вдыхаю что-то, что сначала наполнило мне легкие, а затем ринулось вниз, заполняя все остальное мое тело. Я насчитал двадцать затяжек, а затем счет уже не имел значения. Я начал потеть. Дон Хуан смотрел на меня пристально и сказал, чтобы я не боялся и чтобы делал все так, как он говорил. Я попытался сказать "хорошо", но вместо этого издал утробный завывающий звук. Он продолжал звучать и после того, как я закрыл рот. Звук ошеломил дона Хуана и вызвал у него еще один приступ смеха. Я хотел крикнуть "да", но не мог двинуться. Дон Хуан мягко разжал мои руки и забрал трубку. Я ждал, что он поможет мне лечь, но он этого не сделал. Он просто непрерывно смотрел на меня. Внезапно я увидел, что комната крутнулась, и я уже смотрел на дона Хуана из положения "лежа на боку". С этого момента мои видения стали странно расплывчатыми, как во сне. Я могу смутно припомнить, что дон Хуан много говорил мне, пока я был бездвижным. Я не испытал ни страха, ни неудовольствия в течение этого состояния, и я не был болен при пробуждении на следующий день. Единственной необычной вещью было то, что я не мог ясно думать в течение некоторого времени после пробуждения. Затем постепенно, за 4-5 часов я стал самим собой. 20 января 1965 года. Дон Хуан не говорил со мной о моих впечатлениях и не просил меня рассказать ему их. Единственным его замечанием было то, что я слишком быстро заснул. - Единственный способ не заснуть - это стать птицей или зайцем, или чем-либо в этом роде, - сказал он. - Как ты это делаешь, дон Хуан? - Именно этому я и учу тебя. Ты помнишь, что я сказал тебе вчера, когда ты был без своего тела? - Я не могу ясно припомнить. - Я ворона. Я учу тебя, как стать вороной. Когда ты научишься этому, ты будешь оставаться бодрствующим и будешь свободно двигаться. Иначе ты всегда будешь приклеен к земле, где ты упал. 7 февраля 1965 года. Моя вторая попытка с дымком имела место около полудня, 31 января. Я проснулся на следующий день в начале вечера. Я имел ощущение необыкновенной силы памяти по отношению ко всему, что дон Хуан сказал мне в первом опыте. Его слова были впечатаны в мозг. Я продолжал слышать их с необыкновенной ясностью и постоянством. В течение этого опыта другой факт стал для меня очевиден: все мое тело онемело после того, как я начал глотать мелкий порошок, который попадал мне в рот каждый раз, когдя я затягивался. Таким образом, я не только вдыхал дым, но также поедал и смесь. Я попытался передать свои ощущения дону Хуану, он сказал мне, что я ничего важного не сделал. Я заметил, что могу вспомнить все, что произошло, но он не хотел об этом слушать. Каждое воспоминание было точным и безошибочным. Процедура курения была точно такой же, как и при предыдущей попытке. Казалось, что оба опыта полностью совпадают, и я могу начать свой пересказ с того места, где первый эксперимент закончился. Я ясно помню, что после того, как я упал на землю на бок, я был полностью лишен чувств и мыслей. И однако же моя ясность в голове ни в чем не была ущемлена. Я помню, что последней мыслью, которую я подумал, когда комната перевернулась в вертикальном плане, была: "я, должно быть, треснулся головой о пол, и все же я не чувствую никакой боли". Начиная с этого момента, я мог только слышать и видеть. Я мог повторить каждое слово, которое мне сказал дон Хуан. Я следовал каждому из его указаний. Воскресенье, 28 марта 1965 года. Во вторник, 18 марта, я вновь курил галлюциногенную смесь. Первоначальная процедура была отличной в мелких деталях. Мне нужно было вновь наполнить чашечку трубки один раз. После того, как я закончил первую трубку, дон Хуан указал мне, чтоб я очистил трубку, но он положил в нее смесь сам, потому что у меня отсутствовала мускульная координация. Очень большое усилие потребовалось, чтобы двигать руками. В моем мешочке было еще достаточно смеси, чтобы еще раз наполнить трубку. Дон Хуан посмотрел на мешочек и сказал, что это была моя последняя попытка с дымком вплоть до следующего года, потому что я использовал все свои запасы. Он вывернул мешочек наизнанку и вытряхнул пыль на блюдо, на котором были угли. Она сгорела оранжевым пламенем, как если бы он положил лист прозрачного материала на угли. Лист вспыхнул пламенем, а затем рассыпался на сложный рисунок линий. Что-то зигзагом пролетело внутри этих линий на высокой скорости. Дон Хуан велел мне смотреть на движение линий. Я увидел что-то выглядевшее наподобие небольшого шарика, катавшегося туда-сюда по светящейся зоне. Он наклонился, сунул руку в это сияние, вынул шарик и положил его в чашечку трубки. Он велел мне затянуться. У меня было ясное ощущение, что он положил небольшой шарик в трубку для того, чтобы я смог вдохнуть его. В один момент комната потеряла свое горизонтальное положение, я почувствовал глубокую скованность и чувство тяжести. Когда я проснулся, я лежал на спине на дне мелкого арыка, погруженный в воду до подбородка. Кто-то поддерживал мою голову. Это был дон Хуан. Первой моей мыслью было то, что вода в арыке имеет необыкновенное качество. Она была холодной и тяжелой. Она легко накатывалась на меня, и мои мысли ощущались с каждым движением, которое она делала. Сначала вода имела ярко-зеленый отблеск или флюоресценцию, которая вскоре растворилась, оставив лишь поток обычной воды. Я спросил у дона Хуана о времени дня. Он сказал, что это раннее утро. Через некоторое время я полностью проснулся и вылез из воды. - Ты должен рассказать мне все, что видел, - сказал мне дон Хуан когда мы пришли в его дом. Он также сказал, что он пытался вернуть меня назад в течение трех дней, и ему пришлось употребить на это много усилий. Я сделал многочисленные попытки, чтобы описать ему то, что я видел, но я не мог сконцентрироваться. Позднее, в начале вечера, я почувствовал, что я готов говорить с доном Хуаном, и я начал рассказывать ему все, что я запомнил с того времени, как я упал на бок. Но он не хотел слушать об этом. Он сказал, что единственная интересная связь была в том, что я видел и делал после того, как он бросил меня в воздух и улетел. Все, что я мог вспомнить, это была серия похожих на сон картин или сцен. Они не имели последовательного порядка. У меня было впечатление, что каждая из них была подобна отдельному пузырьку, вплывающему в фокус и затем уходящему прочь. Это были, однако, не просто сцены, на которые было бы просто смотреть. Я был внутри их. Я был частью их. Когда я пытался вспомнить их сначала, у меня было ощущение, что они были с пустыми смутными размазанными вспышками, но когда я подумал о них, то я вспомнил, что каждая из них была исключительно ясной, хотя полностью несвязной с обычным видением, отсюда ощущение пустоты. Картин было несколько, и они были очень просты. Как только дон Хуан упомянул, что он бросил меня в воздух, я получил слабое воспоминание об абсолютно ясной сцене, в которой я глядел прямо на него с некоторого расстояния. Я глядел только на его лицо. Оно было монументально по своим размерам. Оно было плоское и имело интенсивное свечение. Его волосы были желтоватыми, и они двигались. Каждая часть его лица двигалась сама по себе, отбрасывая своего рода желтоватый свет. Следующая картина была, в которой дон Хуан, фактически, подбросил меня вверх, или швырнул меня в прямом направлении. Я помню, что я распластал свои крылья и полетел. Я чувствовал себя одиноким, проносясь сквозь воздух, болезненно двигаясь вперед и вверх. Это было больше похоже на ходьбу, чем на полет. Это утомляло мое тело. Там не было ощущения свободного парения. Затем я вспомнил тот момент, в который я был бездвижен, глядя на массу острых темных краев, выдыхающихся в районе, который имел смутный больной свет. Затем я увидел поле с бесконечным разнообразием огней. Огни двигались и мелькали и изменяли свечение. Они были почти как цвета. Их интенсивность манила меня. В следующий момент почти прямо перед моими глазами был объект. Это был толстый заостренный объект. Он имел явно розоватое свечение. Я ощутил внезапно дрожь где-то в своем теле и увидел многочисленные похожие розовые формы, приближающиеся ко мне. Все они двигались на меня. Я отпрыгнул в сторону. В следующую сцену, которую я помню, были три серебристые птицы. Они отбрасывали сияющий металлический свет, почти похожий на отсвет нержавеющей стали, но интенсивный и двигающийся, и живой. Мне нравились они, и я полетел вместе с ними. Дон Хуан не делал никаких замечаний по поводу моего рассказа. 23 марта 1965 года. Следующий разговор имел место на следующий день после рассказа о моем опыте. Дон Хуан сказал: - Немногое требуется, чтобы стать вороной. Ты сделал это и теперь ты всегда будешь ею. - Что случилось после того, как я стал вороной, дон Хуан? Я летал в течение трех дней? - Нет. Ты вернулся домой с заходом солнца, как я и сказал тебе сделать. - Но как я вернулся? - Ты был очень усталым и заснул. Это все. - Я имею в виду, что я прилетел обратно? - Я уже сказал тебе, ты послущался меня и вернулся назад в дом. Но не занимайся этим делом. Это неважно. - Но что же тогда важно? - Во всем твоем путешествии была только одна вещь очень большой ценности - серебристые птицы. - Что же было такого особенного в них? Это были просто птицы. - Не просто птицы. Это были вороны. - Они были что, белые вороны, дон Хуан? - Черные перья ворон в действительности серебристые. Вороны сияют так интенсивно, что их не беспокоят другие птицы. - Но почему их перья выглядят серебристыми? - Потому что ты смотрел, как ворона смотрит. Ты видел, как ворона видит. Птица, которая выглядит темной для нас, выглядит белой для вороны. Белые голуби, например, розовые или голубые для вороны, морские чайки - желтые. Теперь попытайся вспомнить, как ты присоединился к ним. Я подумал об этом, но птицы были смутными несвязными изображениями, которое не имело продолжений. Я сказал ему, что я могу вспомнить только, что я чувствовал, что я летел вместе с ними. Он спросил, присоединился ли я к ним в воздухе или на земле. Но я, пожалуй, не мог ответить на это. Он почти рассердился на меня. Он требовал, чтобы я подумал об этом. Он сказал: - Все это не будет стоить и гроша. Это будет лишь сумасшедший сон, если ты не вспомнишь точно. - я всячески старался вспомнить, но не мог. Сегодня я подумал о другой картине в моем сне. О серебряных птицах. Я вспомнил, что я видел темную массу с миллиардами дырочек, как от булавок, фактически эта масса была набором малньких дырочек. Я не знаю, почему я думал, что она мягкая. Когда я смотрел на нее, то три птицы летели прямо на меня. Одна из них издала звук, затем все три были уже рядом со мной на земле. Я описал эту картину дону Хуану. Он спросил меня, из какого направления прилетели птицы. Я сказал, что я, пожалуй, не смогу определить этого. Он стал очень нетерпелив и обвинял меня в негибкости мышления. Он сказал, что я очень хорошо могу вспомнить, если я попытаюсь. И что я боюсь немножко расслабиться. Он сказал, что я думаю в терминах людей и ворон, что в то время я был не человеком и не вороной, в то время, которое я хотел вспомнить. Он просил меня вспомнить, что вороны сказали мне. Я пытался подумать об этом, но мои мысли играли с массой других вещей вместо этого. Я не мог сконцентрироваться. Воскресенье, 4 апреля 1965 года. Сегодня я проехал большое расстояние. Уже совсем стемнело прежде, чем я подъехал к дому дона Хуана. Я думал о воронах, когда внезапно странная мысль пришла мне в голову. Это было похоже на чувство или на впечатление, чем на мысль. Птица, которая издала звук, сказала, что они пришли с севера и идут на юг, и когда мы встретимся вновь, они будут идти тем же путем. Я сказал дону Хуану, что я придумал или может быть, вспомнил. Он сказал: - Не думай о том, вспомнил ты это или же выдумал. Такие мысли подходят лишь к людям. Они не подходят воронам, особенно тем, которых ты видел. Потому что они эмиссары твоей судьбы. Ты уже ворона. Ты никогда не изменишь этого. С этого времени и далее вороны будут говорить тебе своим полетом о каждом повороте твоей судьбы. В каком направлении ты полетел с ними? - Я не мог знать этого, дон Хуан. - Если ты подумаешь правильно, то ты вспомнишь. Сядь на пол и покажи мне направление, в котором ты был, когда птицы прилетели к тебе. Закрой глаза и начерти на полу линию. Я последовал его предложению и определил точку. - Не открывай глаз, - продолжал он, - в каком направлении все вы полетели по отношению к этой точке? Я сделал другую отметку на полу. Взяв эти ориентации, как отправную точку, дон Хуан истолковал различные направления полета, которые вороны могли бы наблюдать, чтобы предсказать мое личное будущее или судьбу. Он установил четыре точки компаса, как оси полета ворон. Я спросил его, всегда ли вороны следуют кардинальным точкам, чтобы предсказать судьбу человека. Он сказал, что ориентация была для меня одного. Абсолютно все, что вороны делали при моей встрече с ними, имело чрезвычайную важность. Он настаивал на том, чтобы я вспомнил каждую деталь, поскольку послание или же характер эмиссаров был индивидуальным, персональным делом. Была еще одна вещь, которую, он настаивал, чтобы я вспомнил. Это было время дня, когда эмиссары покинули меня. Он попросил меня подумать о направлении света вокруг меня между временем, когда я начал летать и тем временем, когда серебряные птицы полетели со мной. Когда я впервые имел ощущение болезненного света, было темно, но когда я увидел птиц, было все красноватым, светлокрасным или, пожалуй, оранжевым. Он сказал: - Это означает, что это была вторая половина дня. Солнце еще не село. Когда оно полностью сядет, и полностью стемнеет, ворона ослеплена белизной, а не чернотой, как мы ночью. Это указание времени помещает твоих последних эмиссаров в конец дня. Они позовут тебя, и когда они пролетят над твоей головой, они будут серебристо-белыми. Ты увидишь их блестящими на небе. И это будет означать, что твое время пришло. Это будет означать, что ты умрешь и сам станешь вороной. - А что, если я увижу их утром? - Ты не увидишь их утром. - Но вороны летают каждый день. - Не твои эмиссары, дурень. - А как насчет твоих эмиссаров, дон Хуан? - Мои придут утром. Их будет трое. Мой бенефактор говорил мне, что можно криком отогнать их, превратить их в черных, если не хочешь умирать. Но теперь я знаю, что этого делать нельзя. Мой бенефактор был одарен в смысле крика, и в смысле всего, что относится к "траве дьявола". Я знаю, что дымок другой потому, что он не имеет страсти. Он честен. Когда твои серебряные эмиссары придут за тобой, то нет нужды кричать на них, - просто лети вместе с ними, как ты уже сделал. После того, как они возьмут тебя с собой, они изменят направление, и их будет четверо, улетевших прочь. Суббота, 10 апреля 1965 года. Я испытывал короткие всплески несвязаности, мелких состояний необычной реальности. Один элемент галлюциногенного опыта с грибами вновь и вновь возвращался мне на ум. Это мягкая темная масса булавочных отверстий. Я продолжал визуализировать их как масляный пузырь, который начинает затягивать меня в свой центр. Это было, как будто центр открывается и заглатывает меня. И на очень короткие моменты я испытывал чтото, напоминающее состояние необычной реальности. В результате этого я страдал от моментов глубокого возбуждения, нетерпения и неудобства. Я желал скорее прийти к концу экспериментов, как только они начнутся. Сегодня я поговорил об этом состоянии с доном Хуаном. Я спросил его совета. Ему, казалось, не было до этого дела, и он велел мне не обращать внимания на эти опытные ощущения потому, что они бессмысленны и не имеют никакой ценности. Он сказал, что единственные опытные впечатления, которые стоят моих усилий и внимания, будут те, в которых я увижу ворону. Любой другой вид "виденья" будет просто продуктом моих страхов. Он напомнил мне вновь, что для того, чтобы участвовать в дымке, необходимо вести сильную спокойную жизнь. Лично я, казалось, достиг опасного порога. Я сказал ему, что не могу идти дальше. Что-то было действительно пугающим с этими дымками. Перебирая картины, которые я помнил из моего галлюциногенного опыта, я пришел к неизбежному заключению, что я видел мир, который был каким-то образом структурно отличным от обычного видения. В других состояниях необычной реальности, которые я прошел, формы и картины, которые я видел, всегда были в границах моего обычного визуального восприятия. Но ощущение виденья под влиянием галлюциногенного дымка было не таким же. Все, что я видел, было передо мной в прямой линии зрения. Ничего не было сверху или под линией зрения. Каждая картина имела раздражающую плоскость, и однако же, несмотря на это, большую глубину. Может быть, было более точным сказать, что картины были конгломератом невероятно ясных деталей, помещенных в поле другого цвета. Свет в поле двигался, создавая эффект вращения. После того, как я старался и напрягался вспомнить, я был вынужден сказать серию аналогий того, чтобы понять _т_о_, _ч_т_о _я _в_и_д_е_л_. Лицо дона Хуана, например, выглядело так, как если бы он был погружен в воду. Вода, казалось, двигалась в непрерывном потоке через его лицо и волосы. Она так увеличивала их, что я мог видеть каждую пору в его коже или каждый волосок на его голове, когда я фокусировал на этом свое внимание. С другой стороны, я видел массы материи, которые были плоскими и полными углов и краев, но не двигались потому, что в свете, который исходил из них, не было флуктуации. Я спросил дона Хуана, что это были за вещи, которые я видел. Он сказал, что, поскольку это был первый раз, когда я видел, как ворона, предметы были неясными или неважными, и что позднее, с практикой, я смогу узнавать все. Я снова поднял вопрос различий, которые я заметил в движении света. - Вещи, которые живы, - сказал он, - двигаются внутри, и ворона может легко видеть, когда что-либо мертвое или готово умереть, потому что движение останавливается или замедляется вплоть до полной остановки. Ворона может также сказать, когда что-либо движется очень быстро, и по этому признаку ворона может сказать, когда что-либо двигается не так, как надо. - Но что это значит, когда что-либо движется слишком быстро или не так, как надо? - Это означает, что ворона может фактически сказать, чего следует избегать, а чего искать. Когда что-нибудь двигается слишком быстро внутри, это означает, что оно готово яростно взорваться или прыгнуть вперед, и ворона будет избегать этого. Когда оно внутри двигается так, как надо, это приятное зрелище, и ворона будет искать его. - Камни двигаются внутри? - Нет. Ни камни, ни мертвые животные, ни мертвые деревья, но на них приятно смотреть. Вот поэтому вороны кружатся над мертвыми телами. Им нравится смотреть на них. Ни один свет не движется внутри их. - Но когда плоть распадается, разве она не изменяется или не двигается? - Да. Но это совсем другое движение. То, что ворона видит, это миллионы маленьких отдельных светов, двигающихся внутри плоти. Каждая из движущихся точек имеет свой собственный свет, и вот почему воронам так нравится это видеть. Это действительно незабываемое зрелище. - Ты видел это сам, дон Хуан? - Каждый, кто научится становиться вороной, может видеть это. Ты увидишь это сам. В этом месте я задал дону Хуану неизбежный вопрос: - Я действительно стал вороной? Я имею в виду: любой, кто посмотрит на меня, примет меня за обычную ворону? - Нет, ты не можешь думать так, когда имеешь дело с силами о_л_л_и_. Такие вороны не имеют смысла. И однако же, чтобы стать вороной - это самое простое из всех дел. Это почти как фокус. В этом мало пользы. Как я уже сказал тебе, дымок не для тех, кто ищет силу. Он только для тех, кто старается видеть. Я научился становиться вороной, потому что эти птицы наиболее эффективны из всех. Никакие другие птицы не беспокоят их, за исключением, может быть, более крупных голодных орлов. Но вороны летают группами и могут защитить себя. Люди не беспокоят ворон также, и это важный момент. Любой человек может распознать большого орла, особенно необычного орла, или другую крупную необычную птицу, но кому есть дело до ворон? Ворона в безопасности. Она идеальна по размеру и по природе. Она может безопасно проникать в любое место, не привлекая внимания. С другой стороны можно стать львом или медведем, но это довольно опасно. Такие существа слишком велики, слишком много требуется энергии, чтобы превратиться в такого. Можно также стать ящерицей или тараканом или даже муравьем, но это еще более опасно, поскольку крупные животные охотятся за мелкими. Я стал спорить и сказал, что то, что он говорит, означает возможность действительного превращения в ворону, в таракана или во что-либо еще, но он настаивал на том, что я не понимаю. - Нужно долгое время, чтобы научиться быть действительно вороной, - сказал он, - но ты не меняешься и не перестаешь быть человеком. Это нечто другое. - Можешь ты мне сказать, что это такое - нечто другое, дон Хуан? - Нет, сейчас ты уже знаешь сам это. Может быть, если бы ты не боялся так сойти с ума или потерять свое тело, ты понял бы этот чудесный секрет, но, может быть, тебе нужно ждать до тех пор, пока ты потеряешь свой страх, для того, чтобы понять, что я имею в виду.	 11	Последнее событие, которое я записал в моих полевых тетрадях, имело место в сентябре 1965 года. Это было последнее из учений дона Хуана. Я назвал его "специальное состояние необычной реальности", потому что оно не было продуктом ни одного из растений, которыми я пользовался раньше. Казалось, что дон Хуан называл его путем тщательного манипулирования с намеками на самого себя. Иначе говоря, он вел себя передо мной так ловко и таким манером, что создал ясное и устойчивое впечатление, что он в действительности был не он, но кто-то подражающий ему. В результате чего я испытал глубокое чувство конфликта. Я хотел верить, что это был дон Хуан, и все же не мог быть в этом уверен. Подоплекой этого конфликта был сознательный ужас столь острый, что он расстроил мое здоровье на несколько недель. После этого я думал, что будет мудрым кончить тут же мое учение. Я никогда с этих пор не был участником вновь. Однако, дон Хуан не перестал рассматривать меня, как своего ученика. Он рассматривал мой уход лишь как необходимый период рекапитуляции, еще один шаг учения, который может длиться бесконечно долго. С этого времени, однако, он никогда больше не злоупотреблял своим значением. Я написал подробный отчет о моем последнем опыте почти месяц спустя после того, как он произошел. Хотя я сделал многочисленные заметки о периоде затишья на следующий день в часы огромного эмоционального возбуждения, которое предшествовало наивысшей точке моего ужаса. Пятница, 29 октября 1965 года. 30 сентября 1965 года я должен был увидеть дона Хуана. В коротких неглубоких состояниях необычной реальности, которые продолжали иметь место, несмотря на мои намерения и попытки покончить с этим или снизить их, как предлагал дон Хуан. Я чувствовал, что мое состояние становится все хуже, поскольку продолжительность таких состояний все время увеличивалась. Я начал остро сознавать звук аэропланов. Звук их моторов, когда они пролетали надо мной, неизбежно захватывая мое внимание, и фиксировали его до такой точки, что я чувствовал, что я следую за аэропланами, как если бы я был внутри него или же летел вместе с ним. Это ощущение было столь раздражающим. Моя невозможность стряхнуть его производила глубокое нетерпение во мне и неудобство. Дон Хуан, внимательно выслушав эти детали, заключил, что я страдаю от потери души. Я сказал, что у меня были эти галлюцинации уже с того момента, как я стал курить грибы. Но он настаивал на том, что они были новым приобретением. Он сказал, что раньше я боялся и воображал бессмысленные вещи, но что сейчас я действительно околдован. Доказательством был звук улетающих аэропланов, который уносил меня с собой. - Обычно, - сказал он, - звук ручья или реки может позвать околдованного человека, который потерял свою душу, и увести его прочь к смерти. Затем он попросил меня описать всю мою деятельность до того, как я стал испытывать такие галлюцинации. Я перечислил ему все, что я делал, так, как смог это вспомнить. И из этого моего рассказа он заключил, где было место, на котором я потерял свою душу. Дон Хуан, казалось, был полностью захвачен этим. Состояние совершенно необычное для него. Это естественно увеличило мое восприятие. Он сказал, что у него нет определенной идеи относительно того, кто поймал мою душу, но кто бы это ни был, он намеревался, без всякого сомнения, погубить меня или сделать меня больным. Затем он дал мне точные инструкции относительно "боевой формы". Это специальная позиция тела, которую следует выдерживать в то время, как я остаюсь на своем благоприятном месте. Я должен был поддерживать это положение, которое он назвал формой... Я спросил его, для чего все это, и с кем я должен воевать. Он ответил, что он собирается увидеть, кто взял мою душу. И обнаружить, нельзя ли ее вернуть назад. Тем временем мне следует оставаться на моем месте до его возвращения. Боевая форма, сказал он, была, фактически, предосторожностью, если что-нибудь случится в его отсутствие. Ее следует использовать, если меня атакуют. Она состояла в следующем: нужно было схватить рукой щиколотку и ляжку моей правой ноги и топать левой ногой в виде танца, который я должен исполнять, встречая лицом к лицу атакующего. Он предупредил меня, что эту форму следует принимать лишь в моменты исключительной опасности, но в то время, когда опасности нет в виду, я просто должен сидеть, скрестив ноги на своем месте. При обстоятельствах исключительной опасности, однако, сказал он, я должен обратиться к одному из последних средств защиты: швырнуть объект во врага. Он сказал мне, что обычно швыряется объект силы, но поскольку я не обладаю таковым, то я должен использовать любой небольшой камень, который уляжется мне в ладонь правой руки. Камень, который я смогу держать, прижимая его к своей ладони большим пальцем. Он сказал, что такая техника должна использоваться лишь, если мне без всякого сомнения будет угрожать потеря жизни. Швыряние объекта должно быть сопровождено боевым криком, кличем, который должен правильно направить объект к его цели. Он очень возбужденно рекомендовал, чтобы я был осторожным и сознательным в смысле выкрика, а не использовал бы его так просто - но лишь при условии чрезвычайной опасности. Я спросил его, что он имеет в виду под условием чрезвычайной опасности. Он сказал, что выкрикивание боевого клича, это нечто такое, что остается с человеком в течение всей его жизни: что это должно быть хорошим с самого начала и что единственный способ начать это правильно, состоит в том, чтобы сдерживать абсолютно естественный страх и колебания до тех пор, пока не будет абсолютно наполнен силой, и тогда клич вырвется с направлением и силой. Он сказал, что это условие очень серьезно и оно совершенно необходимо, чтобы издать клич. Я попросил его объяснить о силе, которая исходит из благоприятного места. Это сила, которая издает крик. Если такая сила правильно управляется, то боевой клич будет совершенен. Я попросил его вновь, чтоб он сказал, что же, по его мнению, может случиться со мной. Он сказал, что ничего не знает об этом и драматически упрашивал меня оставаться прикованным к моему месту все то время, которое потребуется, потому что это было единственной защитой, которую я имел против всего, что могло случиться. Я испугался. Я попросил его быть более точным. Он сказал, что все, что он знает, так это то, что я не должен двигаться ни при каких обстоятельствах. Мне не следует входить в дом или в кусты. Превыше всего, сказал он, я не должен издавать ни единого звука, не говорить ни единого слова, даже ему. Он сказал, что я могу петь мои песни мескалито, если я буду слишком испуганным. И затем он добавил, что я уже знаю очень много обо всех делах и поэтому меня не нужно предупреждать, как ребенка, о возможности правильного выполнения всего, что говорится. Его призывы произвели состояние глубокого беспокойства во мне. Я был уверен, что он ожидает, что что-то случится. Я попросил его сказать мне, почему он рекомендует петь песни мескалито и что, по его мнению, может меня напугать. Он рассмеялся и сказал, что я могу испугаться от одиночества. Он вошел в дом и закрыл дверь за собой. Я посмотрел на свои часы. Было семь часов вечера. Я сидел спокойно в течение долгого времени. Не было никаких звуков из комнаты дона Хуана. Все было спокойно. Было ветрено. Я подумал, не сбегать ли мне к машине, чтобы достать оттуда ветровое стекло, но не осмелился этого сделать, нарушив совет дона Хуана. Мне не хотелось спать, но я был усталым. Холодный ветер не давал мне возможности отдохнуть. Четыре часа спустя я услышал, что дон Хуан идет вокруг дома. Я подумал, что он, должно быть, вышел через заднюю дверь, чтобы помочиться в кусты. Затем он громко крикнул мне: - Эй, мальчик! Эй, парень, ты мне нужен здесь. Я чуть не спрыгнул и не побежал к нему. Это был его голос, но не его тон и не его слова, обычные для него. Дон Хуан никогда не кричал мне: "эй, парень", поэтому я остался там, где я был, мороз пробежал у меня по спине. Он вновь начал кричать, используя те же слова или вроде того фразы. Я слышал, как он идет вдоль стены дома. Он запнулся о кучу дров, как если бы он не знал, что она там лежит. Затем он подошел к веранде и уселся рядом с дверью спиной к стене. Он казался более тяжелым, чем обычно. Его движения не были медленными или неуклюжими, но просто более тяжелыми. Он уселся на пол, вместо того, чтобы чутко опуститься, как он это делал обычно. Кроме того, это было не его место, а дон Хуан никогда ни при каких обстоятельствах не сидел ни на каком другом месте. Затем он вновь заговорил со мной. Он спросил меня, почему я отказался прийти, когда я был ему нужен. Он говорил громко. Я не хотел смотреть на него. Он начал медленно раскачиваться слегка из стороны в сторону. Я изменил свое положение, приняв боевую форму, которой он научил меня, и повернулся к нему лицом. Мои мускулы были напряжены и странно застыли. Я не знал, что заставило меня принять боевую форму, но может быть, это было потому, что я считал, что дон Хуан старается сознательно напугать меня, создавая впечатление, что лицо, которое я вижу, в действительности, не является им. Я чувствовал, что он был очень тщателен в том, чтобы делать непривычное для того, чтобы поселить сомнения мне в мысли. Я боялся, но все же я еще чувствовал, что я выше всего этого, потому что, фактически, могу все это видеть целиком и анализировать всю последовательность. В этот момент дон Хуан поднялся. Его движения были совершенно незнакомы. Он протянул свои руки перед собой и толкнул себя вверх, подняв спину в первую очередь. Затем он схватился за дверь и распрямился, подняв верхнюю часть тела. Я поразился тому, как глубоко знакомыми были мне его движения. И какое ужасное чувство он создал, позволив мне видеть дона Хуана, который не движется, как дон Хуан. Он сделал пару шагов по направлению ко мне. Нижняя часть его спины поддерживалась его руками, как если бы он пытался распрямиться, или как если бы у него болела спина. он отдувался и пыхтел. Его нос, казалось, был заложен. Он сказал, что он собирается взять меня с собой и велел мне подниматься и следовать за ним. Он пошел в западном направлении от дома. Я изменил свое положение, чтобы быть лицом к нему. Он повернулся ко мне. Я не тронулся со своего места. Я был прикован к нему. Он заревел: - Эй, парень, я сказал тебе, чтобы ты шел за мной. Если ты не пойдешь, я потащу тебя. Он пошел ко мне. Я начал бить свое колено и ляжку и быстро пританцовывать. Он подошел к краю веранды прямо передо мной и почти касался меня. В отчаянии я подготовил свое тело, чтобы принять швыряющее положение, но он изменил направление и двинулся против меня, к кустам слева от меня. На одну секунду, когда он уходил прочь, он внезапно повернулся, но я был лицом к нему. Он скрылся из глаз. Я сохранил боевое положение некоторое время еще, но, поскольку я не видел его больше, я уселся, скрестив ноги вновь, со спиной, опирающейся на скалу. Но тут уж я действительно был напуган. Я хотел убежать, однако же, эта мысль пугала меня еще больше. Я чувствовал, что я буду полностью в его распоряжении, если он схватит меня по дороге к машине. Я начал распевать пейотную песню, которую я знал. Но каким-то образом я чувствовал, что эти песни здесь не имеют силы. Они служили лишь как успокаивающее, и, однако же, они утихомирили меня. Я пел их вновь и вновь. Примерно в 2.45 ночи я услышал шум внутри дома. Я тотчас же изменил свое положение. Дверь распахнулась, и дон Хуан вышел оттуда. Он хватал воздух ртом и держался за горло. Он склонился на колени передо мной и застонал. Он попросил меня высоким стонущим голосом подойти к нему и помочь ему. Затем он заревел вновь, потребовав, чтобы я подошел к нему. Он издавал гортанные звуки. Он просил меня подойти и помочь ему, потому что чтото душило его. Он на четвереньках полз, пока не оказался чуть ли не в полутора метрах от меня. Он протянул руки ко мне и сказал: "иди сюда". Затем он поднялся. Его руки были протянуты ко мне. Он, казалось, готов был схватить меня. Я ударил ногой о землю и схватил щиколотку и ляжку. Я был вне себя от страха. Он остановился и пошел к краю дома и в кусты. Я изменил свое положение, чтобы быть лицом к нему. Затем я вновь уселся. Я не хотел больше петь. Казалось, моя энергия вся ушла. Все мое тело болело. Все мои мускулы были напряжены и болезненно сокращены. Я не знал, что и думать. Я не мог принять никакого решения, сердиться ли мне на дона Хуана, или нет. Я подумывал о том, чтобы прыгнуть на него, броситься на него, но каким-то образом я знал, что он свалит меня, как букашку. Я действительно хотел плакать. Я испытывал глубокое отчаяние. Мысль, что дон Хуан собирается все время пугать меня, заставляла меня чувствовать горе. Я не мог найти никакой другой причины для этой ужасной игры, этого розыгрыша. Его движения были столь искусны, что я был в замешательстве. Это было не так, как если бы он пытался двигаться, как женщина движется, но это было так, как если бы женщина пыталась двигаться так, как движется дон Хуан. У меня было впечатление, что она действительно пыталась ходить и двигаться с сознательностью дона Хуана, но была слишком тяжелой и не имела той пружинистости, которую имел дон Хуан. Кто бы это ни был передо мной, он создавал впечатление, как будто более молодая, но более тяжелая женщина пытается имитировать медленные движения легкого и скорого старого человека. Эти мысли привели меня в состояние паники. Громко начал кричать сверчок очень близко от меня. Я отметил богатство его тонов. Я отметил, что у него баритон. Звук начал затихать вдали. Внезапно все мое тело взрогнуло. Я принял боевое положение и вновь обратился лицом в направлении, откуда только что доносился голос сверчка. Звук уносил меня с собой. Он начал захватывать меня прежде, чем я понял, что он был лишь похож на пение сверчка. Звук вновь приблизился. Он стал ужасно громким. Я начал петь свою пейотную песню громче и громче, внезапно сверчок замолк. Я тотчас же уселся, но продолжал петь. Секунду спустя я увидел фигуру человека, бегущего по направлению ко мне со стороны противоположной той, откуда пел сверчок. Я сцепил руки на ноге и начал отчаянно топать пяткой. Фигура быстро пронеслась мимо, почти коснувшись меня. Она была похожа на собаку. Я ощутил ужасный страх, настолько сильный, что я прямо онемел. Я не мог ничего вспомнить из того, что я чувствовал или думал в тот момент. Утренняя роса освежила. Я почувствовал себя лучше. Каково бы ни было явление, оно, казалось, прошло. Было уже 5.48 утра, когда дон Хуан открыл спокойно дверь и вышел наружу. Он потянулся, зевнул и посмотрел на меня. Он сделал два шага по направлению ко мне, продолжая зевать. Увидев его глаза, глядящие из полуоткрытых век, я вскочил. Я знал, что кто бы это ни был или что бы это ни было, но это не дон Хуан. Я схватил небольшой угловатый камень с земли (он как раз оказался рядом с моей правой рукой), я не взглянул на него, я просто держал его, прижимая большим пальцем и вытянутыми остальными четырьмя пальцами, я принял ту форму, которой дон Хуан научил меня. Я чувствовал огромную силу, наполняющую меня через какие-то секунды. Затем я вскочил и швырнул камень в него. Я думаю, что это был чудесный выкрик. В тот момент мне не было дела, жив я или мертв; я чувствовал, что крик был зрелым по своей силе. Он был пронзительный и длинный и, фактически, направил мою руку. Фигура передо мной заколебалась и вскрикнула и исчезла в сторону дома, в кустах, примыкающих к нему. Потребовалось несколько часов, чтобы я успокоился. Я больше не мог сидеть. Я продолжал топтаться на том же самом месте. Мне приходилось дышать через рот, чтобы захватить достаточно воздуха. В одиннадцать часов утра дон Хуан вышел вновь. Я собирался вскочить, но его движения были его движениями. Он прошел прямо к своему месту и уселся в своей обычной знакомой позе. Он взглянул на меня и улыбнулся. Это был дон Хуан. Я подошел к нему и вместо того, чтобы рассердиться, поцеловал его руку. Я действительно верил, что это не он создавал тот драматический эффект, но что это кто-то, подражая ему, хотел причинить мне вред или убить меня. Разговор начался с рассуждений об идентичности, о личности той женщины, которая захватила мою душу. Тогда дон Хуан попросил меня рассказать ему все детали моего опыта, который я испытал. Я кратко изложил ему всю последовательность событий очень рассудительным образом. Он все время смеялся, как если бы это была шутка. Когда я закончил, он сказал: - Ты действовал отлично. Ты выиграл битву за свою душу. Но это дело более серьезное, чем я думал. Твоя жизнь не стоила и гроша прошлой ночью. Это счастье, что ты научился чему-то в прошлом. Если бы у тебя не было такой тренировки, то ты был бы сейчас уже мертвым, потому что, кто бы это ни был, кого ты видел прошлой ночью, но он хотел покончить с тобою. - Но как возможно это, дон Хуан, что она может принять твою форму? - Очень просто. Она диаблеро, и имеет хорошего помощника с другой стороны. Но она была не слишком ловкой в принятии моей формы, и ты разгадал ее трюк. - Помощник с другой стороны, - это то же самое, что о_л_л_и ? - Нет, помощник - это помощь диаблеро. Помощник - это дух, который живет с другой стороны мира и помогает диаблеро вызывать болезни или боль. Она помогает ему убивать. - Может ли диаблеро иметь также о_л_л_и_, дон Хуан? - Именно диаблеро и имеют о_л_л_и_, но прежде, чем диаблеро может приручить о_л_л_и_, он обычно имеет помощника, чтобы помогать ему в его задачах. - А как насчет женщины, которая приняла твою форму, дон Хуан? Она имеет только помощника и не имеет о_л_л_и ? - Я не знаю, имеет ли она о_л_л_и или нет. Некоторым людям не нравится сила о_л_л_и и они предпочитают помощника. Приручить о_л_л_и - это трудная работа. Куда легче заполучить помощника с другой стороны. - Как ты думаешь, я могу получить помощника? - Чтобы узнать это, ты должен еще многому научиться. Мы снова у самого начала. Почти также, как в самый первый день, когда ты пришел ко мне и попросил научить тебя мескалито. И я не мог этого, потому что ты не понял бы. Та, другая сторона - это мир диаблеро. Я думаю, что лучше будет рассказать тебе мои собственные чувства таким же образом, как мой бенефактор рассказал мне свои. Он был диаблеро и воин. Его жизнь была весьма склонной к силе и насилию мира, но я не отношусь ни к тому, ни к другому - такова моя натура. Ты видел мой мир с самого начала. Что касается того, чтобы показать тебе мир моего бенефактора, то я смогу только подвести тебя к двери и ты будешь тогда решать сам. Тебе нужно научиться тому, чтобы предпринимать свои собственные усилия. Я должен согласиться теперь, что я сделал ошибку. Намного лучше, как я теперь вижу, начинать путь, как я это делал сам. Тогда легче понять, как проста и в то же время, как глубока разница. Диаблеро - это диаблеро, а воин - это воин. Или же человек может быть и тем, и другим. Есть достаточно много людей, которые являются и тем и другим. Но человек, который только проходит по путям жизни, является всем. Сегодня я не воин, и не диаблеро. Для меня есть только прохождение по путям, которые могут иметь сердце. Там я путешествую, и единственной стоящей задачей для меня является пройти их полную длину. Я там я путешествую, глядя, глядя, бездыханно. Он сделал паузу. Его лицо отражало любопытные настроения. Он, казалось, был необычайно серьезен. Я не знал, что спросить или что сказать. Он продолжал: - Одна из частых вещей, которой надо научиться, - это как пройти к трещине между мирами и как войти в другой мир. Имеется трещина между двумя мирами: миром диаблеро и миром живых людей. Есть место, где два мира наползают один на другой. Трещина там. Она открывается и закрывается, как дверь на ветру. Чтобы попасть туда, человек должен развить свою волю. Он должен, я хочу сказать, развить непреодолимое желание к этому. Неуклонное решение. Он должен это сделать без помощи какой-либо силы или какого-либо человека. Человек должен сам по себе рассуждать и желать вплоть до того момента, когда его тело будет готово путешествовать. Этот момент провозглашается длительным дрожанием конечностей и ужасной рвотой. Человек обычно не может спать и есть и изматывается. Когда конвульсии не останавливаются, человек готов идти; и трещина между мирами открывается прямо перед его глазами, подобно монументальной двери, трещина, которая идет сверху вниз. Когда трещина открылась, человек должен проскользнуть через нее. С другой стороны границы трудно видеть. Там ветрено, как в песчаную бурю. Вокруг завихряются смерчи. Человек тогда должен идти в любом направлении. Это будет короткое или длинное путешествие, в зависимости от силы воли. Человек с сильной волей идет недалеко. Нерешительный и слабый человек идет долго и опасно. После этого своего рода путешествия человек прибывает в своего рода плато. Его возможно узнать очень ясно по некоторым отличиям. Это плоское поднятие над землей. Его можно узнать, ориентируясь по ветру, который в этом месте становится все более сильным, хлещущим, ревущим со всех сторон. На вершине этого плато есть вход в другой мир и там стоит шкура, которая разделяет два мира. Мертвые люди проходят через нее без звука, но мы должны разорвать ее криком. Ветер набирает силу, тот же самый неуправляемый ветер, который дует на плато. Когда ветер набирает достаточно силы, человек должен выдать клич, и ветер протолкнет его сквозь шкуру. Здесь его воля должна быть несгибаемой также для того, чтобы он мог подчинить себе ветер. Все, что ему нужно - это небольшой толчок. Ему не нужно, чтобы его пронесло до другого мира, до его конца. Как только он очутится с другой стороны, человек должен походить вокруг. Большой удачей для него будет найти помощника поблизости, не слишком далеко от входа. Человек должен попросить его о помощи. Своими собственными словами он должен попросить помощника научить его и сделать диаблеро. Когда помощник согласится, он убивает человека на месте, и в то время, как тот мертв, он учит его. Когда ты проделаешь такое путешествие сам, то в зависимости от твоего счастья, ты можешь найти и великого диаблеро в помощники, который убьет и обучит тебя. Чаще все же встречаются мелкие брухо, у которых есть очень мало, чему они могут научить, но ни ты, ни они не имеют силы отказаться. Самое лучшее - это найти помощника мужчину, иначе станешь жертвой диаблеры, которая заставит тебя страдать невероятным образом. Женщины всегда такие. Но это зависит лишь от одного счастья. Разве что у человека сам бенефактор является великим диаблеро, и в этом случае он имеет многих помощников в другом мире, и может направить ученика, чтобы тот встретился с определенным помощником. Мой бенефактор был таким человеком. Он направил меня встретиться с духом-помощником. После своего возвращения ты уже не будешь тем же самым человеком. Ты будешь вынужден возвращаться назад, чтобы часто видеть своего помощника, и ты будешь вынужден бродить все дальше и дальше от входа до тех пор, пока, наконец, однажды ты не зайдешь слишком далеко и не сможешь вернуться. Иногда диаблеро может схватить душу и протолкнуть ее через вход и оставить ее в плену у своего помощника до тех пор, пока тот не ограбит человека полностью от всей его силы воли. В других случаях, подобно твоему примеру, душа принадлежит человеку с сильной волей, и диаблеро может держать ее в своем доме, потому что она слишком тяжела для того, чтобы нести ее кудалибо. В таких случаях, как твой, битва может решить проблему, битва, в которой диаблеро или выигрывает все, или теряет все. На этот раз она претерпела поражение и вынуждена была освободить твою душу. Если бы она победила, то она бы взяла ее к своему помощнику на сохранение. - Но как я победил? - Ты не двинулся со своего места. Если бы ты двинулся хоть на один дюйм, то ты был бы уничтожен. Она выбрала для удара то время, когда я был не здесь, когда я отсутствовал, и она поступила хорошо. Она проиграла потому, что она не рассчитывала на твою собственную натуру, которая насильственна, а также потому, что ты не сдвинулся со своего места, на котором ты неуязвим. - Как бы она убила меня, если бы я сдвинулся? - Она бы поразила тебя, подобно молнии. Но кроме всего этого, она держала бы твою душу, и ты уничтожился бы. - А что же произойдет теперь, дон Хуан? - Ничего. Ты отвоевал свою душу. Это была хорошая битва. Ты очень многому научился прошлой ночью. После этого мы начали искать камень, который я бросил. Он сказал, что если бы мы нашли его, то мы могли бы быть совершенно уверены, что дело закончено. Мы искали почти три часа. У меня было такое чувство, что я узнаю его; но я не смог этого сделать. В тот же самый день ранним вечером дон Хуан взял меня в холмы рядом со своим домом. Там он дал мне длинные и детальные инструкции, касающиеся боевых процедур. В один момент в ходе повторения определенных предписанных шагов, я обнаружил, что я один. Я взбежал на холм и выдохся. Я обливался потом. Мне было холодно. Несколько раз я звал дона Хуана, но он не отвечал. Я начал испытывать странное неудобство. Я услышал шелест в кустах, как если бы кто-то подходил ко мне. Я услышал шелест, но вскоре шум прекратился. Затем он вновь послышался ближе и громче. В этот момент мне казалось, что события предыдущей ночи собираются повториться. Через несколько секунд мой страх вырос до бесконечности. Шум в кустах послышался все ближе, и силы мои исчезли. Я хотел завизжать или заплакать, или убежать, или потерять сознание. Мои ноги подкосились, и я с воплем повалился на землю. Я даже не мог закрыть глаза. После этого я помню, что дон Хуан развел костер и растирал мои сведенные руки и ноги. В течение нескольких часов я оставался в состоянии глубокого расстройства. Впоследствии дон Хуан объснил мою неадекватную реакцию, как обычное явление. Я сказал, что не могу логически понять, что вызвало мою панику, и он объяснил, что это был не страх смерти, но скорее страх потерять свою душу - страх обычный среди людей, не имеющих несгибаемого намерения. Этот опыт был последним в учении дона Хуана. С тех пор я всегда избегал искать его уроки. И хотя дон Хуан не изменил ко мне своего отношения, как к ученику, я считаю, что я проиграл битву первому из врагов человека знания.
 * ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПРИЛОЖЕНИЯ К ПЕРВОЙ КНИГЕ *	 СТРУКТУРНЫЙ АНАЛИЗ Последующая структурная схема, построенная на данных о необычных явлениях действительности, должна рассматриваться, как попытка раскрыть внутреннее единство и неоспоримость учения дона Хуана. Схема состоит из четырех главных разделов-концепций: 1) человек, обладающий знанием, 2) человек, обладающий знанием, имел о_л_л_и, 3) этот о_л_л_и имел принцип, 4) принцип подкреплялся особой согласованностью. Эти четыре основных концепции, в свою очередь, состоят из ряда более мелких концепций; таким образом, эта структура охвативает все значимые описанные понятия, полученные до того, как я прервал процесс обучения. В каком-то смысле эти разделы представляют собой последовательные уровни анализа; каждый уровень модифицирует предыдущий. Ввиду того, что в основе данной концептуальной структуры лежат концепции всех ее составляющих, в этом месте надо дать следующее пояснение: во всей этой работе смысл событий я передавал так, как понимал их. Составляющие концепции знания дона Хуана в моем изложении здесь не могли быть точным повторением его собственных высказываний. Несмотря на все мои усилия как можно точнее изложить эти концепии, их смысл изменился при моих попытках их классифицировать. Однако, само расположение этих четырех главных разделов структурной схемы представляет собой логическую последовательность, повидимому, свободную от влияния моих собственных методов классификации. Но если говорить об идеях, составляющих каждую из этих главных концепций, невозможно было сбросить со счетов собственную интерпретацию. В некоторых местах необходима внешняя классификация, чтобы объяснить какое-то явление более вразумительно. А так как это и есть цель этой работы, достигнуть ее можно было переходя от смысловых понятий и классификационной схемы учителя к смысловым понятиям и классификационным методам ученика и наоборот.
 ОПЕРАТИВНЫЙ ПОРЯДОК	 1. ЧЕЛОВЕК, ОБЛАДАЮЩИЙ ЗНАНИЕМ	В самом начале моего обучения дон Хуан заявил, что цель его учения "показать, как можно стать человеком знания". Это его высказывание я делаю отправной точкой. Оперативная цель - стать человеком, обладающим знанием. Ясно также, что все учение дона Хуана направлено на то, чтобы тем или иным способом достигнуть этой цели. Ход моих рассуждений в этой части был таков: если при данных обстоятельствах стратегическая цель - стать "человеком знания" - должно разъяснить "оперативный порядок", тогда справедливо сделать вывод о том, что для того, чтобы уяснить себе оперативный порядок, нужно уяснить конечную цель: человек знания. Когда я определил первый раздел структуры "человек знания", появилась возможность определить семь концепций, составляющих этот раздел: 1) чтобы стать человеком знания нужно учиться; 2) человек знания должен быть полным решимости; 3) человек знания обладал ясностью мышления; 4) стать человеком знания - это напряженный труд; 5) человек знания обладал бойцовским характером; 6) становиться человеком знания - процесс непрерывный; и 7) человек знания имел о_л_л_и_. Эти семь концепций были темами. Они проходили через весь курс обучения, определяя самый характер всего знания дона Хуана. Так как стратегическая цель его учения - сформировать человека, обладающего знанием, то все, чему он обучал, включало в себя специфику каждой из этих семи тем. Взятые в совокупности, они определили концепцию "человек знания", как способ поведения, являющийся конечным результатом длительной и утомительной учебы. Однако, "человек знания" - это не руководство по поведению, а целый комплекс принципов, включающих в себя все необычные обстоятельства, имеющие отношение к преподаваемому знанию. В свою очередь каждая из этих семи концепций состоит из разных понятий, раскрывающих, все эти грани. Из утверждений дона Хуана можно было сделать вывод о том, что человеком знания мог быть диаблеро, т.е колдун, занимающийся черной магией. Он утверждал, что колдуном был его учитель и в прошлом он сам, хотя некоторые аспекты колдовства перестали его интересовать. Так как цель учения - показать, как стать человеком знания, а частью этого знания было колдовство, значит, существовала неотъемлемая связь между человеком знания и колдуном. Хотя дон Хуан не использовал их как взаимозаменяемые термины, тот факт, что они сходны и связаны, допускает возможность того, что "человек знания" со всеми семью темами и составляющими их концепциями, включает в себя все обстоятельства становления колдуна. Стать человеком знания - это вопрос обучения. Первая тема подразумевает, что учиться - это единственный способ стать человеком знания, а это в свою очередь подразумевает необходимость длительных усилий для достижения цели. Стать человеком знания - это конечный результат процесса в отличие от немедленного приобретения этого состояния, являющегося даром сверхестественных сил. Вероятность узнать, как стать человеком знания, оправдала существование системы обучения тому, как этого достичь. В первой теме было три элемента: (1) не существовало очевидных необходимых условия для того, чтобы стать человеком знания; (2) существовали некоторые скрытые условия; 3) решение о том, кто может стать человеком знания, вынесено было безликими силами. Видимо, не существовало очевидных предпосылок, которые помогли бы определить, кто способен, а кто нет, научиться стать человеком знания. В идеале к этому может стремиться любой. Хотя на практике, дон Хуан отбирал учеников. Фактически, при существующих обстоятельствах, любой учитель выбирал бы учеников, подбирая их по скрытым предпосылкам. Сущность этих предпосылок никогда не была сформулирована; дон Хуан лишь исподволь внушал, каким должен быть ход мыслей при выборе будущего ученика. Подход, который он использовал для того, чтобы определить, насколько подходящим был склад характера кандидата в ученики, дон Хуан называл "непреклонное намерение". Тем не менее, окончательное решение по вопросу о том, кто может научиться быть человеком знания, было делом безликой силы, о которой дон Хуан знал, но это находилось за пределами его воли. Эта сила могла указать на нужного человека, дав ему возможность совершить необычный поступок, или поставив его в необычные обстоятельства. Поэтому, отсутствие открытых предпосылок и существование скрытых предпосылок никогда не вступали в конфликт. Человек, который таким образом был выделен из числа других, становился учеником. Дон Хуан называл его эскогидо - "избранный". Быть избранным значило гораздо больше, чем быть просто учеником. Сам способ выбора эскогидо уже отличал его от обыкновенных людей. Он уже считался носителем минимального количества могущества, которое предположительно должно было возрастать по мере обучения. Но учение - это процесс бесконечного поиска и те силы, которые вынесли первоначальное решение или силы, с ними сходные, должны были в дальнейшем определить в состоянии ли эскогидо продолжать обучение или он потерпел поражение. Такие решения могли обозначиться в разных выражениях на любой стадии обучения. В этом смысле любые необычные обстоятельства, окружающие ученика, рассматривались, как предзнаменования. Ч_е_л_о_в_е_к_ з_н_а_н_и_я_ и_м_е_л_ н_е_п_р_е_к_л_о_н_н_о_е н_а_м_е_р_е_н_и_е. Сама мысль о том, что человек знания нуждается в непреклонном намерении, объясняла упражнение силы воли. Иметь непреклонное намерение значило иметь волю для осуществления необходимой процедуры в рамках получаемого знания. Человеку знания нужна несгибаемая воля, чтобы выдержать обязательное качество, которое свойственно любому действию, происходящему в пределах его знания. Обязательное качество всех действий, происходящих в таких пределах, их неизменность и предопределенность, без сомнения, любому человеку неприятны; по этой причине небольшое количество непреклонного намерения - это единственное скрытое требование, предъявляемое к каждому будущему ученику. Непреклонное намерение состоит из (1) умеренности, (2) трезвости суждения и (3) недостатка свободы вводить новшества. Умеренность необходима человеку, т.к. большинство обязательных действий касалось инстанций или элементов, находящихся или за рамками обычной повседневной жизни, или не были приняты в обычной деятельности, и человеку, который должен действовать в соответствии с ними, приходится делать экстраординарное усилие каждый раз, как он предпринимает какое-то действие. Ясно, что быть способным на такое усилие можно лишь будучи умеренным в другой деятельсноти, которая прямо не затрагивает такие предопределенные действия. Ввиду того, что все действия предопределены и обязательны, человеку знания нужна трезвость суждения. Под этим понятием подразумевается не просто здравый смысл, а способность оценивать обстоятельства, сопутствующие любой необходимости действовать. Руководством для такой оценки может быть совокупность всех составных учения, взятых в качестве рациональных факторов, бывших в распоряжении на тот момент времени, в который должно было быть выполнено действие. Т.о., руководящий фактор все время изменялся по мере того, как выучивалось больше составляющих; хотя в основе его всегда лежало убеждение, что любое обязательное действие, которое возможно надо было произвести, в действительности было самым подходящим действием в данных обстоятельствах. Ввиду того, что все действия были установлены заранее и обязательны, их выполнение означало ограничение свободы на введение каких-то новшеств. У дона Хуана система передачи знаний была так хорошо разработана, что не было возможности как-то ее изменить. Ч_е_л_о_в_е_к_ з_н_а_н_и_я_ о_б_л_а_д_а_л_ я_с_н_о_с_т_ь_ю м_ы_ш_л_е_н_и_я. Ясность мышления была тем фактором, который обеспечивал чувство ориентации. Тот факт, что все действия предопределены означал, что ориентация в пределах получаемого знания в равной степени предопределена; как следствие - ясность мышления подсказывала направление ориентации. Этим постоянно подтверждалась обоснованность избранного курса при составляющих понятиях (1) свобода выбирать путь, (2) знание специфической цели, (3) изменчивость. Предполагалось, что у человека была свобода выбора пути. Идея свободы выбора не противоречила идее об ограничении свободы вводить новшества; они не противоречили друг другу и не смешивались друг с другом. Свобода выбора пути подразумевала свободу выбора между разными возможностями свершения действия, одинаково эффективными и практичными. Критерием для такого выбора было преимущество одной возможности над другими по оценке выбирающего. Кстати, свобода выбора пути давала чувство ориентации через выражение личных наклонностей. Другой способ выработать чувства ориентации - это осознание специфической цели каждого действия в пределах получаемого знания. Поэтому человеку знания необходима ясность мышления, чтобы сочетать свои специфические причины действия со специфической целью каждого действия. Знание специфической цели каждого действия было тем фактором, которым он руководствовался при оценке обстоятельств, сопровождающих любую необходимость действия. Другим аспектом ясности мышления была мысль о том, что человек знания для того, чтобы подкрепить выполнение обязательных действий, должен собрать все ресурсы, которые учение ему предоставило. В этом состоит изменчивость. Чувство ориентации сформировалось при появлении у человека чувства уступчивости и изобретательности. Обязательное качество всех действий внушило бы человеку чувство жесткости или бесплодности, если бы не мысль о том, что человек знания должен быть изменчив. С_т_а_т_ь_ ч_е_л_о_в_е_к_о_м_ з_н_а_н_и_я_ - _в_о_п_р_о_с н_а_п_р_я_ж_е_н_н_о_г_о т_р_у_д_а. Человек знания должен обладать или развивать в себе в процессе обучения всестороннюю способность проявлять волю. Дон Хуан утверждал, что стать человеком знания - дело напряженного труда. Напряженный труд означал способность (1) драматически напрягать волю; (2) достигнуть эффективности; и (3) отвечать на вызов. В судьбе человека знания драма несомненно должна быть выделена особым образом, нужен особый вид волевых усилий, чтобы отвечать на обстоятельства, которые требовали драматической эксплуатации; иначе говоря, человек знания нуждался в драматических волевых усилиях. Взяв для примера поведение дона Хуана, с первого взгляда может показаться, что его усилия воли драматического характера являлись лишь результатом его собственной приверженности к театральности. Но драматические проявления воли в его случае гораздо больше, чем просто игра; скорее, это глубокое состояние веры. Посредством драматических усилий он придавал особое чувство законченности всем своим выполняемым действиям. Затем, как следствие его действий были инсценированы, так что одним из главных действующих лиц была смерть. Ясно, что смерть была вероятной в процессе обучения из-за опасной природы тех предметов, с которыми имел дело человек знания; затем было логично, что драматические проявления были больше, чем театральными представлениями - они были обусловлены убежденностью, что смерть была вездесущим игроком. Усилия воли повлекли за собой не только драму, но также необходимость эффективности. Воля должна быть эффективной; одним из ее качеств должна быть правильная направленность и приемлемость. Идея неминуемой смерти вызвала к жизни не только драму, но и уверенность в том, что в каждое действие входит борьба за выживание, уверенность в том произойдет уничтожение, если чья-то воля не будет эффективной. Воля также повлекла за собой идею вызова, т.е. действия, направленного на проверку и доказывающего, что человек способен совершить правильное действие в пределах жестких рамок получаемых знаний. Ч_е_л_о_в_е_к з_н_а_н_и_я_ о_б_л_а_д_а_л_ б_о_й_ц_о_в_с_к_и_м х_а_р_а_к_т_е_р_о_м. Существовать для человека знания значит находится в состоянии постоянной борьбы, и мысль о том, что он боец, ведет жизнь воина, помогала ему достигать эмоциональной стабильности. Сама идея воюющего человека состоит из четырех концепций: 1) человек знания должен иметь уважение, 2) в нем должно быть чувство страха, 3) он должен быть активным, 4) он должен быть уверен в себе. Отсюда быть воином - это вид самодисциплины, форма совершенствования личности, хотя это то состояние, когда личные интересы сведены к минимуму, т.к. в большинстве ситуаций личный интерес несовместим с суровой необходимостью для совершения какого-либо предопределенного, обязательного акта. Человек знания в роли бойца обязан обладать особым уважением ко всему, с чем ему приходилось иметь дело; ко всему, что связано с его знанием, следует относиться с глубоким уважением для того, чтобы в перспективе расставить все по значимости. Иметь чувство уважения эквивалентно умению оценивать незначительные возможности человека перед лицом _н_е_и_з_в_е_с_т_н_о_с_т_и. Если человек мыслит таким образом, то эта идея уважения, логически развиваясь, включает уважение к себе, т.к. человек неисследован в той же степени, как и сама _н_е_и_з_в_е_с_т_н_о_с_т_ь. Упражнение, направленное на осознание чувства уважения, трансформировало изучение этого специфического знания, которое иначе могло бы показаться абсурдным, в рациональное. Еще один необходимый фактор в жизни бойца - это необходимость испытывать и тщательно оценивать чувство страха. Идеальная ситуация - это когда, несмотря на страх, человек продолжает производить действия. Предположительно, чувство страха должно быть побеждено и в какой-то период в жизни человека оно должно исчезнуть, но первое, что человек должен сознавать, это необходимость испытывать это чувство с тем, чтобы должным образом оценить это чувство. Дон Хуан утверждал, что человек способен победить страх, только будучи лицом к лицу с ним. Будучи бойцом, человек знания должен быть всегда активным, начеку. Человек на войне должен быть начеку, чтобы осознавать два аспекта знания: (1) осознание намерения и (2) осознание ожидаемого постоянного движения. Осознание намерения - это знание факторов, участвующих во взаимоотношении между специфической целью любого обязательного действия и целью действия отдельного человека. Так как у всех обязательных действий есть определенная цель, человек знания должен быть всегда активен, т.е. он должен быть в состоянии сочетать определенную цель каждого обязательного действия с тем определенным мотивом, который побудил его к действию. Осознавая эту взаимосвязь, человек знания должен быть в состоянии осознавать, что такое ожидаемое постоянное движение. То, что я назвал "осознание ожидаемого постоянного движения" - это уверенность в том, что человек в состоянии всегда определить значимые изменения, происходящие во взаимоотношении между специфической целью действия и мотивов личности, побуждающих личность действовать. Осознавая это движение, человек, предполагается, должен обнаруживать самые незначительные изменения. Это целенаправленное осознание изменений объясняет признание и интерпретацию предзнаменований и других необычных событий. Последний аспект бойцовского поведения - это необходимость уверенности в себе, т.е. уверенность в том, специфическая цель действия, которое возможно выбрано, была единственной вероятной альтернативой для специфических личных мотивов действия. Без уверенности в себе человек не способен выполнить один из аспектов учения: способность утверждать знание, как власть. С_т_а_н_о_в_и_т_ь_с_я_ ч_е_л_о_в_е_к_о_м_ з_н_а_н_и_я_ - н_е_п_р_е_к_р_а_щ_а_ю_щ_и_й_с_я_ п_р_о_ц_е_с_с. Быть человеком знания не подразумевает постоянство. Никогда не было уверенности в том, что выполняя все задания преподаваемого знания, можно стать человеком знания. Очевидно, что роль этих заданий состоит в том, чтобы показать, как стать человеком знания. Итак, стать человеком знания - это задача, которая не могла быть выполнена полностью, скорее это непрерывный процесс, включающий в себя 1) мысль о том, что каждый должен искать новые способы, как стать человеком знания, 2) мысль о собственном непостоянстве и 3) выбранному занятию должно отдаваться сердце. Вопрос об обновлении способов становления человеком знания обсуждался в связи с темой четырех символических препятствий, встречающихся на пути человека обучающегося: страх, ясность, власть и возраст. Возобновление поиска нового подразумевает умение себя контролировать и сохранять контроль над собой. Настоящий человек знания должен бороться против каждой из этих враждебных сил последовательно до конца жизни, чтобы активно участвовать в процессе приобретение знания. Несмотря на истинное возобновление поиска, перевес неизбежно не на стороне человека, он отступит перед последним из символических препятствий. В этом заключается идея непостоянства. Компенсация негативности человеческого непостоянства - это указание на то, что выбравший путь должен делать это "от всего сердца". Это выражение метафорическое, означает, что, несмотря на непостоянство, человек должен идти избранным путем и должен находить удовлетворение и самовыражение в самом процессе выбора наиболее приемлемой альтернативы и идентифицировать себя с ней полностью. Дон Хуан выразил рациональную сущность всего своего учения метафорически таким образом, что для него важно было найти путь сердцем и пройти по нему до конца, для него достаточно идентифицировать себя полностью с этой альтернативой. Удовлетворение приносило само прохождение этого пути, надежда достичь какого-то перманентного состояния за пределами его знания.	 2. ЧЕЛОВЕК ЗНАНИЯ ИМЕЛ СОЮЗНИКА (О_Л_Л_И)	Мысль о том, что человек знания имел о_л_л_и, была самой важной из семи составляющих, единственно необходимая для объяснения сущности человека знания. По классификации дона Хуана, человек знания имел о_л_л_и в то вермя, как у обычного человека его не было, и именно в этом состояло различие между ними. Дон Хуан описывал о_л_л_и, как "силу, которая способна транспортировать человека за пределы его личности", т.е. силу, которая способна вынести его за пределы обыденности. Соответственно иметь о_л_л_и значит иметь власть, тот факт, что человек знания имеет о_л_л_и, означает, что оперативная цель учения была достигнута. Так как цель - это научить, как стать человеком знания, а человек знания - это тот, кто имел о_л_л_и, то по учению дона Хуана учение также показывает, как приобрести о_л_л_и. Понятие "человек знания", являющееся философской оболочкой мага, имеет значение для каждого, кто хочет жить внутри этой оболочки только в том случае, если у него есть о_л_л_и. Я классифицировал предыдущую составляющую человека знания, как вторую по значению структурную часть из-за ее необходимости при объяснении, что такое человек знания. В учении дона Хуана было два о_л_л_и. Первый входил в состав растения датура, общеизвестного под названием трава jiмsоn. Дон Хуан называл этого о_л_л_и испанским названием, которое означает трава дьявола. По его мнению, любые разновидности датуры его содержат. Хотя каждый маг должен выращивать один какой-то вид, который он называет своим не только в том смысле, что это его личная собственность, но и потому, что оно идентифицируется с ним. Собственные растения дона Хуана относились к виду inохiа, там, по-видимому, не было корреляции между этим фактом и различиями, которые, возможно, существовали между двумя видами датуры, ему доступными. Второй о_л_л_и входил в состав гриба, который я идентифицировал, как род гриба псилосибо, возможно, это был псилосибо мексикано, но эта классификация была лишь приблизительной, так как мне не удалось достать образец для лабораторного анализа. Дон Хуан называл этого о_л_л_и нuмiто, что значит "маленький дымок", предполагая, что этот о_л_л_и был аналогичен дыму или курительной смеси, которую он составлял с этим грибом. Этот дым упоминается, как настоящий контейнер, но он разъяснил, что силой обладал лишь один вид псилосибо, т.о. при сборе необходима особая тщательность, чтобы не спутать этот вид с дюжиной других видов этого рода, которые растут в том же регионе. О_л_л_и в качестве значимой концепции включал в себя следующие идеи и их вариации: 1) о_л_л_и не имеет формы, 2) о_л_л_и воспринимается, как качество, 3) о_л_л_и можно приручить, 4) о_л_л_и обладал властью. О_л_л_и бесформенен. О_л_л_и есть сущность, существующая вне и независимо от себя, но несмотря на то, что это отдельная сущность, формы о_л_л_и не имеет. Я ввел понятие "бесформенность" как противоположное понятию "имеющий определенную форму", различие это сделано ввиду того, что существуют другие силы, сходные с о_л_л_и, имеющие совершенно определенные для восприятия формы. Состояние бесформенности означает, что о_л_л_и не имеет ярко или слабо выраженной формы, даже просто различимой формы, подразумевается, что о_л_л_и всегда невидим. О_л_л_и вопринимается, как качество. В продолжение идеи бесформенности было еще одно состояние, выражающееся в том, что о_л_л_и воспринимается, как качество ощущений, т.е. из-за бесформенности присутствие о_л_л_и можно ощутить лишь по его влиянию на мага. Дон Хуан определил качество этих влияний как антропоморфическое. Он изобразил о_л_л_и, обладающего характером человека, подразумевая при этом, что каждый маг в отдельности выбирал наиболее подходящего себе о_л_л_и по характеру, принимая во внимание антропоморфические характеристики о_л_л_и. Два о_л_л_и в учении были описаны доном Хуаном, как имеющие качества. По классификации дона Хуана, о_л_л_и, содержащийся в датура иноксия, обладал двумя качествами: он был женского типа и был источником избыточной силы. Он считал оба эти свойства абсолютно нежелательными. Его высказывания на этот счет были вполне определенными, но в то же время он указывал, что его оценка этого вопроса носит личный характер. Самой важной характеристикой было, несомненно, то, что дон Хуан называл женской природой. Тот факт, что говорится о женской природе, однако, не означает, что о_л_л_и был женской властью. Аналогия с женщиной, возможно, была лишь метафорой, которую дон Хуан использовал для описания отрицательных влияний о_л_л_и. Кроме того, само испанское название растения jевrа женского рода и могло способствовать проведению такой аналогии. В любом случае персонификация этого о_л_л_и, как власти женской по природе, приписывали ему такие антропомофные качества: (1) он был собственником; (2) он был неистовым (3) он был непредсказуем и (4) он обладал отрицательным последствием. Дон Хуан верил, что союзник (_о_л_л_и_) обладал способностью порабощать людей, которые стали его последователями; он объяснил эту способность, как проявление собственности, которая ассоциируется в его представлении с женским характером. О_л_л_и устанавливал власть над своими последователями, создавая у них чувство зависимости и давая ощущение физической силы и благополучия. О_л_л_и также должен быть неистов. Неистовость женского типа выражалась в том, что последователи о_л_л_и совершали жестокие действия. Эта специфическая черта сделала его наиболее подходящим для мужчин свирепого характера, которые хотели найти ключ к личной власти в неистовости. Следующей женской чертой была непредсказуемость. Дон Хуан подразумевал, что последствия о_л_л_и никогда не были постоянными; скорее, они были неустойчивы и ярко выраженного способа их предсказать не было. Непостоянство о_л_л_и уравновешивалось дотошной и драматической заботой мага о своих действиях. Любой неблагоприятный поворот событий, необъяснимый, являющийся результатом ошибки или неправильностью действий объяснялся непредсказуемостью о_л_л_и. Из-за собственничества, неистовости и непредсказуемости в целом влияние о_л_л_и на характер последователей было вредным. Дон Хуан утверждал, что о_л_л_и целенаправленно старался передать свои качества и что в этом он преуспел. Но наряду с женскими качествами, о_л_л_и обладал другим качеством: он был источником избыточной силы. Дон Хуан особо подчеркивал это, он говорил, что как источник избыточной силы, о_л_л_и был непревзойден. Подразумевается, что он дает своим последователям физическую силу, чувство смелости и отвагу совершать необычные подвиги. По мнению дона Хуана, такая непомерная власть была избыточна; он утверждал, что по крайней мере для него самого, в таком количестве она было больше не нужна. Тем не менее, он считал ее сильным стимулом для будущего человека знания в случае, если у последнего возникло бы намерение искать власти. Своеобразность точки зрения дона Хуана состояла в том, что о_л_л_и, входящий в состав рsilосyве мехiсаnа, напротив, обладает адекватными и наиболее ценными характеристиками: 1) он мужского типа и 2) дает состояние экстаза. Он описывал этого о_л_л_и, как антипод тому, который содержится в растении dаturа. Он считал его мужским по типу. Мужская природа в нем представляется аналогичной женской природе другого о_л_л_и, т.е. это не мужская власть, но дон Хуан просто классифицировал его воздействие в рамках того, что он определил, как мужское поведение. В этом случае также мужской род испанского названия растения мог дать аналогию мужского начала. Человекоподоюнные качества этого о_л_л_и, которые дон Хуан считал свойствами мужчины, следующие: 1) он был бесстрастен, 2) он нежен, 3) он предсказуем и 4) он обладает благотворным воздействием. Мысль дона Хуана о бесстрастной природе о_л_л_и выражалась в уверенности в справедливости о_л_л_и в том, что он никогда не требовал экстравагантных действий от своих последователей. Он никогда не порабощал людей, потому что он никогда не обладал легким воздействием на них, наоборот, действовал тяжело, но должным образом на своих последователей. Тот факт, что о_л_л_и не проявлял открыто никакой неистовости свидетельствовал о его мягкости. Было ощущение его бестелесности, и дон Хуан т.о. описавал его спокойствие, мягкость и умиротворенность. Он также предсказуем. Дон Хуан описал его влияние на отдельных последователей и его поведение в серии последовательных экспериментов на одном человеке, как постоянное, другими словами формы проявления не меняются, а если изменения и происходят, то они незначительны и их можно не рассматривать отдельно. Из-за того, что о_л_л_и мягок, бесстрастен и предсказуем, предполагается, что он обладает и другими мужскими свойствами: благоприятным влиянием на характер своих последователей. Эти свойства "хумито" создают в них состояние эмоциональной стабильности. Дон Хуан уверен в том, что под влиянием о_л_л_и человек может обуздывать свои порывы и прийти в состояние равновесия. Вершиной всех мужских характеристик о_л_л_и является его свойство приходить в состояние экстаза. Эта его характеристика также воспринимается, как качество. Хумито как бы освобождал тело от сопутствующих ощущений, давая им возможность собственной активности, создавая таким образом ощущение бестелесности. А эта активность неизбежно выражалась в состоянии экстаза. О_л_л_и, содержащийся в рsilосyве считается идеальным для людей, склонных к созерцанию. О_л_л_и _м_о_ж_н_о_ _п_р_и_р_у_ч_и_т_ь. Мысль о том, что о_л_л_и можно приручить, означает, что потенциально его силу можно использовать. Дон Хуан объяснял, что это его природная особенность; после того, как маг подчинил о_л_л_и, считалось, что он мог распоряжаться им, что означало использовать его силу в своих интересах. Способность о_л_л_и к подчинению противостояла неспособности к этому других сил, которые во всем другом, кроме способности к подчинению, сходны с _о_л_л_и. В манипулировании о_л_л_и есть два аспекта: 1) о_л_л_и - средство передвижения, 2) о_л_л_и - это помощник. О_л_л_и - это средство передвижения в том смысле, что он переносит мага в область необычной реальности. Что касается моего личного опыта, оба о_л_л_и являлись средствами передвижения, хотя смысл этой функции для каждого из них был разным. Общие нежелательные свойства о_л_л_и, содержащегося в dатurа inохiа, особенно его непредсказуемость, сделали его опасным и независимым средством передвижения. Единственным способом защиты от его несовместимости был ритуал, но его всегда было недостаточно, чтобы обеспечить стабильность о_л_л_и; когда маг использует о_л_л_и, как средство передвижения, перед тем, как начать действие, должен дождаться хороших предзнаменований. Наоборот, о_л_л_и, содержащийся в рsilоsyве мехiсаnа, считался надежным, предсказуемым средством транспортировки в силу своих ценных качеств. В силу предсказуемости этого о_л_л_и, магу при работе с ним не нужен никакой подготовительный ритуал. Другой аспект манипулирования о_л_л_и - это о_л_л_и, помощник. Идея о_л_л_и помощника состоит в том, что после того, как о_л_л_и сослужит службу в качестве средства передвижения, его можно использовать, как помощника в достижении поставленной цели, т.е. перехода в состояние необычной реальности. В качестве помощников оба о_л_л_и обладали разными уникальными свойствами. Сложность и пригодность этих свойств выяснялась все больше в процессе обучения. Но в целом о_л_л_и, содержащийся в dатurа inохiа считается необычайным помощником, и эта его способность рассматривается, как следствие его способности давать чрезмерную силу. Помощник, содержащийся в рsilоsyве мехiсаnа, считался еще более экстраординарным помощником. Дон Хуан считал, что в функции помощника с ним ничто не может сравниться, что являлось следствием всех его ценных свойств.	 3. О_Л_Л_И_ ИМЕЛ ПРАВИЛО Среди составляющих понятие "о_л_л_и" мысль о том, что о_л_л_и имел правило, необходима для объяснения сущности о_л_л_и. В силу этой обязательности я сделал эту часть третьим разделом структурной схемы. Это правило, которое дон Хуан называл также законом, являло собой жесткую организующую концецию, определяющие собой все те действия, которые должны быть выполнены и то поведение, которое должно соблюдаться во время применения о_л_л_и. Правило, таким образом, не было лишь сводом каких-то норм; скорее, это план действий, определяющих путь, по которому надо следовать, чтобы манипулировать о_л_л_и. Многие из этих норм несомненно подтвердили бы определение о_л_л_и, данное доном Хуаном, как "силы, способной перенести человека за пределы его сознания". Если принять это определение, то можно назвать о_л_л_и любое средство, обладающее таким свойством. И логично, таковыми о_л_л_и могли бы считаться физические состояния, вызванные голодом, усталостью, болезнью и т.п., т.к. они обладают способностью перенести человека за пределы его сознания. Но мысль о том, что о_л_л_и имеет правило, исключала все эти возможности. О_л_л_и был силой, действующей в соответствии с законом (правилом). Все другие обстоятельства не могут считаться о_л_л_и, т.к. действуют не по правилам. В качестве концепции это правило состояло из следующих мыслей и их разных составляющих: (1) правило не является гибким; (2) правило не кумулятивно; (3) правило подкреплено в условиях обычной реальности; (4) правило подтверждено в условиях нереальности; и (5) правило подтверждено специальным согласием. Правило не гибко План действий, формирующих свод норм правила, - это неизбежные действия, которые каждый должен совершить, чтобы достигнуть цели учения. Обязательность этого и определяет негибкость правила. Негибкость неизбежно связана с эффективностью. Драматическое проявление создало условия для непрерывной борьбы за выживание, а в этих условиях лишь наиболее эффективное действие, которое можно предпринять, обеспечит выживание. Так как отступление не разрешается, закон предписывал лишь те действия, которые были направлены на выживание. Т.о, правило должно быть негибким; оно должно соответствовать тому, что диктует. Соответствие правилу отнюдь не абсолютно. В процессе обучения я отметил период, в течение которого его негибкость была аннулирована. Дон Хуан объяснил этот случай, как отклонение, как особый случай, являющийся результатом непосредственного вмешательства о_л_л_и. В этот период из-за моей случайной ошибки в употреблении о_л_л_и, содержащегося в dатurа inохiа, правило было нарушено. Из этого случая дон Хуан сделал вывод, что о_л_л_и обладал способностью непосредственно вмешиваться и оказывать вредное, обычно фатальное влияние, происходящее из-за несовместимости с правилом. Такое доказательство гибкости всегда считалось результатом сильной родственной близости между о_л_л_и и его последователем.			 Правило не кумулятивно Здесь допускаем, что были использованы все возможные способы манипулирования о_л_л_и. Теоретически правило не кумулятивно; возможности наращивания его не было. Некумулятивная природа правила соотносится с концепцией силы. Так как правило предполагало единственную действенную альтернативу для выживания, то любая попытка изменить его или его действие считалась не только излишней, но и смертельной. Существует лишь возможность расширить личное знание этого правила с помощью учителя или с помощью самого о_л_л_и. Последнее считается инстанцией непосредственного приобретения знания, а не добавлением к правилу. Правило подтверждается в реальности Подтверждение правила означало его проверку, проверку его действия экспериментальным путем. Подтверждение правила происходило в области как обычной, так и необычной реальности, т.к. оно распространяется на обе эти области. Ситуации обычной реальности, в которых действовало это правило, были замечательно необычны, но, несмотря на эту необычность, правило в обычной реальности подтверждалось. Поэтому оно не является средством исследования этой работы, а должно стать предметом другого исследования. Эта часть правила касалась деталей процессов, связанных с узнаванием, сбором, смешиванием, приготовлением и содержанием (уходом) за растениями, в которых содержатся сильно действующие средства, подробностей, связанных с применением таких растений и другими подобными моментами. Правило подтверждалось в необычной реальности. Правило также подстверждалось в необычной реальности и проверка эта происходила таким же экспериментальным путем, как и в условиях обычной реальности. Идея прагматического подтверждения подразумевала две концепции: (1) встречи с о_л_л_и, которые я бы назвал состояниями необычной реальности, и (2) специфические цели правила. С_о_с_т_о_я_н_и_я_ н_е_о_б_ы_ч_н_о_й_ р_е_а_л_ь_н_о_с_т_и_ - Два растения, содержащие о_л_л_и, будучи использованы в соответствии с правилами, давали состояние необычайной восприимчивости, которые дон Хуан классифицировал, как встречи с о_л_л_и. Особое внимание он обращал на то, как вызывать эти состояния, что нашло выражение в теории о том, что встречаться с _о_л_л_и_ можно так часто, как это требуется для проверки в процессе эксперимента. Предполагалось, что составная часть правила, подвергающаяся проверке, коррелировалась количеством встреч с _о_л_л_и. Единственный способ вызова встречи с _о_л_л_и_ состоял в правильном применении растения, его содержащего. Однако, дон Хуан предполагал, что на продвинутой стадии обучения такие встречи могли происходить без применения растения; они могли вызываться лищь силой воли. Я назвал встречи с _о_л_л_и_ состоянием необычной реальности. Я выбрал сам термин "необычная реальность", т.к. он согласовывался с утверждением дона Хуана о том, что такие встречи происходили в реальности, которая лишь несколько отличалась от обычной реальности повседневной жизни. Следовательно, необычная реальность обладала специфическими характеристиками, которые могли быть оценены любым человеком приблизительно одинаковыми терминами. Дон Хуан никогда не использовал определенных формулировок для этих характеристик, но его сдержанность была результатом убежденности в том, что получение человеком знания зависит от его личности. Другие категории, которые я считаю специфичными для необычной реальности, есть результат моего собственного опыта. Все же, несмотря на их как бы своеобразную природу, они были подкреплены и получили дальнейшее развитие в учении дона Хуана на базе его учения; он так строил свой процесс обучения, что эти характеристики как бы являлись неотъемлемой частью необычной реальности: (1) необычная реальность была усваиваемой, (2) необычная реальность состояла из компонентов. Первое - то, что необычная реальность была усваиваема - значит, что она подходит для практического использования. Дон Хуан все время объяснял, что суть его знания - достижение практических результатов, а это свойственно как необычной, так и обычной реальности. Он признавал, что в его знании были способы практического использования необычной и обычной реальности. Как он утверждал, состояния, вызванные о_л_л_и, вызывались намеренно для того, чтобы их использовали. В этой конкретно части вывод дона Хуана состоит в том, что встречи с о_л_л_и создавались для того, чтобы узнать их секреты и этот вывод служил указанием искать другие мотивы личного свойства, которые могли быть у каждого для поисков состояний необычной реальности. Второй характеристикой необычной реальности являлось то, что она имела составляющие. Эти составляющие - предметы, действия, события в восприятии каждого, которые являются содержанием состояния необычной реальности. Общая картина необычной реальности состоит из элементов, обладающих качествами элементов обычной реальности и компонентов обычной грезы, хотя равенства между ними нет. По моему, составляющие элементы необычной реальности обладают тремя уникальными характеристиками: (1) стабильностью, (2) необычайностью, и (3) отсутствием обычного соглашения. Эти качества их выделяют и делают их особенными. Составляющие элементы необычной реальности обладают стабильностью в том смысле, что они постоянны. В этом отношении они похожи на составляющие компоненты обычной реальности, т.к. они никогда не смещаются и не исчезают, как это случилось бы с компонентами обычных грез. Представляется, что каждый составляющий компонент необычной реальности конкретен по-своему, той конкретностью, которую я воспринимаю, как необычайную стабильность. Эта стабильность была сформулирована таким образом, что смог ввести критерий, состоящий в том, что в необычной реальности всегда можно остановиться на неопределенное время, чтобы рассмотреть каждый из составляющих элементов. Применение этого критерия позволило мне отличать состояния необычной реальности, использованные доном Хуаном, от других состояний особой восприимчивости, которые могут оказаться необычной реальностью, но не подходят под этот критерий. Вторая характеристика элементов необычной реальности - их необычайность - означала, что каждая часть составляющих элементов была уникальна, необычайна, индивидуальна, как будто бы она была изолирована от других, или как будто бы каждая из них проявлялась по очереди. Эта необычайность составляющих элементов далее, по-видимому, создает уникальную необходимость: властную необходимость, стремление объединить все изолированные части в общую композицию. Дон Хуан, по-видимому, знал об этой необходимости и использовал ее, когда возможно. Третья уникальная характеристика и самая драматическая из всех - это отсутствие обычного соглашения. Составляющие элементы воспринимаются в состоянии полного одиночества, которое больше похоже на состояние одиночества человека, наблюдающего незнакомую сцену в обычной реальности, чем на одиночество грезящего человека. Так как стабильность составляющих элементов необычной реальности дала возможность каждому остановиться в течение неопределенного периода рассматривать любой из них, то казалось, что они были как бы элементами повседневной жизни; разница между составляющими элементами этих двух состояний реальности состоит в их способности к обычному соглашению. Под обычным соглашением я подразумеваю молчаливое соглашение о составляющих компонентах повседневной жизни, которое соучастники тем или иным способом дают друг другу. Для составляющих элементов необычной реальности обычное соглашение недостижимо. В этом отношении необычная реальность была ближе к состоянию грез, чем к обычной реальности. Все же из-за своих уникальных особенностей, стабильности и необычайности, составляющие элементы необычной реальности имели свойство реальности, которая создавала необходимость признания их существования в пределах соглашения. Специфическая цель правила Другой компонент концепции о том, что правило проверялось в необычной реальности, была мысль о том, чтобы достичь утилитарной цели с помощью о_л_л_и. В контексте учения дона Хуана предполагалось, что правило выучивалось путем подтверждения его в обычной и необычной действительности. Решающий аспект учения - это подтверждение правила в состоянии необычной реальности; то, что подтвердилось в действиях и элементах, воспринятое в необычной реальности, было специфической целью правила. Эта специфическая цель имела дело с силой о_л_л_и, т.е. с использованием о_л_л_и сначала в качестве средства траспортировки, а затем в качестве помощника, но дон Хуан всегда рассматривал каждую инстанцию специфической цели правила, как одно целое, охватывающее обе области. Так как специфическое правило касается управления силой о_л_л_и, оно имело неотъемлемое продолжение - методы управления. Методы управления - это реальные процессы, реальные действия, происходящие на каждой стадии управления силой о_л_л_и. Мысль о том, что о_л_л_и управляем, оправдывала его применение при достижении прагматических целей и методы управления были просто процессами, делавшими о_л_л_и управляемым. Специфическая цель и методы управления - это одно целое, тою, что маг должен знать точно, чтобы управлять своим о_л_л_и на самом деле. Учение дона Хуана включало в себя следующие специфические цели правил двух о_л_л_и. Здесь я привожу их в том порядке, в котором он мне их дал. Первая специфическая цель была проверена вне обычной реальности с о_л_л_и, содержащимся в dатurа inохiа. Метод управления состоял в том, чтобы проглотить микстуру, настоянную на корне растения dатurа. Употребление этой микстуры переводило в поверхностное состояние необычной реальности, которое дон Хуан применил, проверяя меня на мою пригодность в ученики, у меня была совместимость с о_л_л_и, содержавшимся в этом растении. Это зелье должно было дать либо ощущение необъяснимого физического комфорта, либо большого дискомфорта, результаты, которые дон Хуан считал соответственно признаком совместимости или отсутствия таковой. Второй специфической целью быо гадание. Оно также было частью правила о_л_л_и, содержащегося в dатurа inохiа. Дон Хуан считал ворожбу формой специфического движения, допуская, что маг транспортировался о_л_л_и в какую-то область необычной реальности, где он мог предсказывать события иначе ему неизвестные. Метод управления второй специфической целью - это глотание-поглощение. Микстура, приготовленная из корня dатurа проглатывалась, а мазь, приготовленная из семян dатurа, втиралась в височную и лобную часть головы. Я использовал термин "глотаниепоглощение", потому что глотанию сопутствовало поглощение кожей при достижении состояния необычной реальности или поглощению кожей сопутствовало глотание. Этот метод управления требовал усвоения других элементов помимо dатurа, в этом случае двух ящериц. Они должны были служить магу в качестве инструментов движения, имея в виду особое восприятие в особом состоянии, когда можно было услышать разговор ящериц и затем визуально представить себе, что она сказала. Дон Хуан объяснял такие явления, как ответы ящериц на те вопросы, которые были поставлены для ворожбы. Третья специфическая цель правила о_л_л_и, содержащегося в dатurа связан с еще одной специфической формой движения, полетом тела. Как объяснял дон Хуан, маг при помощи этого о_л_л_и был способен переноситься на громадные расстояния, полет тела - это способность мага передвигаться в необычной реальности, а затем при желании возвращаться в обычную реальность. Метод управления третьей специфической цели также процесс глотания-поглощения. Проглатывалась микстура с корнем dатurа, сделанная из семян dатurа, втиралась в подошвы ног, наносилась на внутренние поверхности обеих ног и на гениталии. Третья специфическая цель глубоко не разрабатывалась, дон Хуан имел ввиду, что он не раскрыл другие аспекты метода манипуляции, которые позволили бы магу определять направление во время движения. Четвертая специфическая цель правила - это тестирование, о_л_л_и содержался в рsilоsyве мехiсаnа. Целью тестирования не было определение совместимости или несовместимости с о_л_л_и, а скорее неизбежность первого употребления или первой встречи с о_л_л_и. Метод управления четвертой специфической цели - это применение курительной смеси, приготовленной из сушеных грибов с разными частями пяти других растений, ни одно из которых не обладает свойством вызывать галлюцинации. Правило акцентировало процесс вдыхания дыма этой смеси, называя о_л_л_и, содержавшегося в ней, учитель использовал слово хумито (небольшой дымок). Но я назвал этот процесс "глотания-вдыхания", так как он представлял собой сочетание сначала глотания, а затем вдыхания. Грибы из-за своей мягкости после вдыхания превращались в мелкую пыль, которая горела с трудом. Другие ингредиенты после высушивания превращались в кусочки. Эти кусочки сжигались в трубке, тогда как грибной порошок, который не горит так легко, глотают. Логично количество проглатываемых сушеных грибов превышает количество сжигаемых и вдыхаемых кусочков. Результаты первого состояния необычной реальности, вызванного рsilоsyво мехiсаnо, вызвало дона Хуана на короткий спор о пятой специфической цели правила. Он касался движения, с помощью о_л_л_и, содержащегося в рsilоsyво мехiсаnо, внутрь и сквозь одушевленные существа. Полный метод управления кроме глотаниявдыхания может включать гипноз. Так как дон Хуан упомянул об этой специфической цели лишь в коротком споре и так как проверена она не была, то я не могу правильно оценить ее аспекты. Шестая специфическая цель правила, проверенная в необычной реальности, также связана с о_л_л_и, содержащемся в рsilоsyво мехiсаnа, имела дело с другим аспектом движения - движением, принимающем альтернативную форму. Этот аспект движения подвергался наиболее тщательной проверке. Дон Хуан утверждал, что для его совершенствования необходима прилежная работа. Он признавал, что о_л_л_и, содержащийся в рsilоsyво мехiсаnа, обладал способностью вызывать исчезновение тела мага; таким образом, мысль о том, чтобы принять альтернативную форму, была логичной для достижения возможности движения при бестелесности. Другой возможностью совершать движение было движение сквозь предметы и существа, о котором дон Хуан говорил кратко. Метод управления шестой специфической целью включал не только глотание-вдыхание, но и, по всем данным, гипноз. Дон Хуан выдвинул предположение о гипнозе на время переходных стадий в необычную реальность, а также в ранней части состояний необычной реальности. Он классифицировал этот представляющийся гипнотическим процесс, как свое собственное наблюдение, имея в виду, что мне он не раскрыл метод управления в этот момент полностью. Принятие альтернативной формы не означает, что маг в любой момент совершенно свободно принимает любую желаемую форму; наоборот, для принятия желаемой формы необходима тренировка в течение всей жизни. Форма, которую предпочел дон Хуан - это ворона и, соответственно, на ней он акцентировал внимание в своем учении. Хотя он подчеркнул, что ворона - это его собственный выбор и что существовали многочисленные другие формы.	 4. ПРАВИЛО ПОДТВЕРЖДЕНО СПЕЦИАЛЬНЫМ СОГЛАШЕНИЕМ	Среди понятий, формирующих правило, есть одно, необходимое для объяснения правила, это то, что правило подтверждается специальным соглашением. Все остальные составляющие понятия недостаточны для объяснения значения правила. Дон Хуан очень четко разъяснил, что о_л_л_и не приносится в дар магу, а что маг научился управлять о_л_л_и через процесс подтверждения его правила. Полный процесс изучения процесса включал проверку этого правила как в необычной, так и в обычной реальности. Однако, решающим фактором в учении дона Хуана было подтверждение правила прагматическим и экспериментальным путем в контексте того, что воспринимается, как элементы необычной реальности. Но эти составляющие элементы не являлись элементами обычного соглашения, если кто-то оказывался не в состоянии получить согласие на их существование, то их воспринимаемая реальность была бы лишь иллюзией. Так как человек оказывается сам по себе в необычной реальности, то из-за его одиночества что бы он ни воспринимал, будет своеобразно. Одиночество и своебразие были следствием предположения о том, что ни один человек не может дать обычное соглашение на чье-то восприятие. В этом месте дон Хуан ввел самую важную составляющую часть своего учения: он снабдил меня специальным соглашением на действия и те элементы, которые я воспринял в необычной реальности, те действия и элементы, которые как будто подтверждали правило. В учении дона Хуана специальное соглашение означало молчаливое или гласное соглашение о составляющих элементах необычной реальности, которые он, как мой учитель, передал мне, как ученику. Это специальное соглашение ни в коем случае не было обманом или поддельным так, как это может быть, если один или два человека описывают друг другу составляющие элементы своих грез. Специальное соглашение, данное доном Хуаном, систематично, и для того, чтобы его представить, он должен был воспользоваться всем своим знанием. При наличии систематического соглашения действия и элементы, воспринятые в необычной реальности, стали консенсуально реальными, что означало по классификации дона Хуана, что правило о_л_л_и подтверждено. Правило имело значение понятия лишь поскольку оно было предметом специального соглашения, так как без специального соглашения о его подтверждении, правило было бы чисто своебразным построением. Из-за необходимости объяснить правило я подумал, что правило подтверждалось специальным соглашением, четвертым разделом этой структурной схемы. Этот раздел так как был в основном взаимодействием между двумя личностями, состоял в основном из: 1. Благодетеля или проводника в преподаваемое знание, агента, давшего специальное соглашение 2. Ученика или предмета, для которого предназначалось специальное соглашение. Провал или успех в достижении оперативной цели учения основаны на этом разделе. Таким образом, специальное соглашение было ненадежной кульминацией следующего процесса: маг имел отличительную черту, обладание о_л_л_и, что отличало его от обычного человека. О_л_л_и был силой, обладавшей особым свойством, правилом. А уникальной характеристикой правила было его подтверждение в необычной реальности специальным соглашением. Благодетель Благодетель - это тот фактор, без которого подтверждение правила было бы невозможно. Для того, чтобы обеспечить специальное соглашение, он выполнил две задачи: 1. Подготовка фона для специального соглашения по подтверждению правила и 2. Направление специального соглашения. Подготовка специального соглашения Первой задачей благодетеля являлось создание фона, необходимого для того, чтобы произвести специальное соглашение по подтверждению правила. Будучи моим учителем, дон Хуан заставил меня: 1. Испытать другие состояния необычной реальности, которые по его объяснению отходят далеко от тех, которые выбраны для подтверждения правила о_л_л_и, 2. Вместе с ним принять участие в определенных специальных состояниях обычной реальности, которые он, по-видимому, создавал сам, и 3. Резюмировать детально каждый опыт. Задача дона Хуана по подготовке специального соглашения состояла в усилении и утверждении подтверждения правила путем создания специального соглашения по составляющим элементам этих новых состояний необычной реальности и по составляющим элементам специальных состояний обычной реальности. Другие состояния необычной реальности, которые дон Хуан заставил меня испытать, были вызваны употреблением кактуса лофофора виллиамсиа, известного под названием пейот. Обычно срезалась верхушка кактуса, высушивалась, затем прожевывалась и глоталась, но в особых условиях верхушка употреблялась в свежем виде. Глотание, однако, было не единственным способом испытать состояние необычной реальности с лофофора виллиамсиа. Дон Хуан предположил, что спонтанные состояния необычной реальности возникали при уникальных условиях и он определил их, как дары, данные силой, содержащейся в растении. Необычная реальность, вызванная лофофора виллиамсиа, обладала тремя отличительными свойствами: 1. Верили, что ее производила сущность под названием "мескалито", 2. Ее можно было усвоить и 3. Она имела составляющие элементы. Предполагалось, что мескалито - это уникальная сила, сходная с о_л_л_и в том смысле, что он позволял переступить границы обычной реальности, но и отличающаяся от него. Как и о_л_л_и, мескалито содержался в определенном растении, кактусе лофофора виллиамсиа. Но в отличие от о_л_л_и, который просто содержался в растении, мескалито и это растение были одним и тем же, растение было центром открытых проявлений уважения, приемником глубокого почитания. Дон Хуан предполагал, что при определенных условиях, как, например, при глубоком молчаливом соглашении с мескалито, простое прикосновение к кактусу вызвало бы состояние необычной реальности. Но мескалито не имел правила и поэтому не являлся о_л_л_и, хотя и мог транспортировать человека за пределы обычной реальности. Отсутствие правила не только не давало мескалито быть использованным в качестве о_л_л_и, так как без правила он не управляем, но также делало его власть резко отличающейся от о_л_л_и. Из-за отсутствия правила мескалито был доступен любому человеку без длительного обучения и без знания методов управления, как это было в случае с о_л_л_и. Из-за того, что обучение не было необходимым, мескалито называли защитником. Быть защитником означало, что он был приемлем для каждого. Все же мескалито, как защитник, не был доступен каждому, и с некоторыми людьми он был несовместим. По дону Хуану, такая несовместимость была вызвана несоответствием между "несгибаемой нравственностью мескалито" и неуверенностью индивидума. Мескалито также являлся учителем. Он должен был выполнять дидактические функции. Он был руководителем, направляющим к правильному поведению. Мескалито указывал истинный путь. Мысль дона Хуана об истинном пути казалась чувством пристойности, которое заключалось не в истине в плане нравственности, а в тенденции упрощать модели поведения в пределах силы, укрепленной его учением. Дон Хуан верил, что мескалито учил упрощать поведение. Мескалито - это сущность. Будучи таковым, он имел определенную форму, которая не была постоянной или предсказуемой. Под этим качеством подразумевалось, что мескалито не только по-разному воспринимался разными людьми, но по-разному воспринимался одним и тем же человеком в разных обстоятельствах. Эту мысль дон Хуан высказал, говоря о способности мескалито принимать любую мыслимую форму. Однако, он принимал неизменную форму при взаимодействии с теми, с кем он совместим, в том случае, если они употребляли его в течение ряда лет. Необычная реальность, вызванная мескалито, была утилизируемой, и в этом отношении была идентична той, которая вызывалась о_л_л_и. Единственная разница состояла в рациональности, которая была свойственна для дона Хуана при обучении технике вызова: искать воздействия мескалито нужно правильным способом. Необычная реальность, созданная мескалито, также имела составляющие элементы, в этом случае опять-таки состояния необычной реальности, вызванные мескалито и о_л_л_и, были идентичны. У обоих характеристики составляющих элементов - это стабильность, необычайность и отсутствие соглашения. Еще дон Хуан при подготовке фона для специального соглашения привлекал меня к участию в специальных состояниях обычной реальности. Специальное состояние обычной реальности - это ситуация, которая может быть описана в рамках реалий повседневной жизни, за исключением того, что было бы невозможным получить обычное соглашение по его составляющим элементам. Дон Хуан готовил фон для специального соглашения по подтверждению правила, давая специальное соглашение по составляющим элементам специальных состояний обычной реальности. Эти составляющие элементы были элементами повседневной жизни, существование которых могло быть подтверждено лишь доном Хуаном путем специального соглашения. С моей стороны это было лишь предположением, так как будучи соучастником в специальном состоянии обычной реальности, я верил, что только дон Хуан, как другой участник, знает, какие составляющие компоненты создали специальное состояние обычной реальности. По-моему, специальные состояния обычной реальности были вызваны доном Хуаном, хотя он в этом и не признавался. Кажется, он вызывал эти состояния путем искусной манипуляции подсказками, предложениями, направляя мое поведение. Я назвал этот процесс "манипуляцией намеками". Манипуляция имела два аспекта: 1. Намек на обстоятельства и 2. Намек на поведение. В процессе обучения дон Хуан заставил меня испытать оба состояния. Он мог вызвать первое, высказываясь по поводу обстоятельств. Рациональный подход дона Хуана в этом случае заключался в том, что меня надо было проверить, чтобы доказать мои хорошие намерения, и лишь после того, как он давал мне специальное соглашение по составляющим элементам, он соглашался начать обучение. Под выражением "намек на обстоятельства" я имел в виду, что дон Хуан вводил меня в особое состояние обычной действительности путем изоляции, посредством неясных предложений составляющих элементов, обычной реальности, которые являлись частью непосредственного физического окружения. На этой стадии элементы, изолированные таким образом, создавали особое визуальное восприятие цвета, которое дон Хуан выверял. Второе состояние обычной реальности, возможно, было вызвано процессом оценки поведения. Дон Хуан, установив тесную связь со мной и сохраняя постоянную линию поведения, создал свой собственный образ, который мне служил эталоном, по которому я его мог узнать. Затем, селектируя ответы, которые противоречили выбранному им образу, дон Хуан был способен изменять данный эталон узнавания. Это изменение могло, в свою очередь, менять нормальную конфигурацию элементов, ассоциирующихся с эталоном, и создавало новый, не имеющий аналогов эталон, который не мог быть подчергнут обычному соглашению; дон Хуан, будучи соучастником специального состояния обычной реальности, являлся единственным человеком, который знал, каковы были составляющие элементы, и таким образом, он был единственным, кто мог дать мне согласие на их существование. Дон Хуан создал второе специальное состояние обычной реальности тоже, как тест, как своего рода подтверждение своего учения. Оба эти специальные состояния обычной реальности были как бы переходной фазой его учения. Они, по-видимому, являлись точками сочленения. И это второе состояние отметило мой переход на новую стадию обучения, характеризующуюся более непосредственным рабочим контактом между учителем и учеником, с целью достижения особого соглашения. Третья процедура, которую практиковал дон Хуан для подготовки специального соглашения, состояла в том, чтобы заставить меня дать подробный отчет о своих ощущениях, являющихся следствием состояния необычной реальности и каждого специального состояни обычной реальности, а потом выбрать моменты из моего рассказа. Существенным фактором была возможность направлять исход состояний необычной реальности, и моим безоговорочным убеждением было, что такие характеристики составляющих элементов необычной реальности, как стабильность, необычайность и отсутствие обычного соглашения, были им присущи, и они являлись результатом деятельности дона Хуана. В основе этого допущения было наблюдение, которое заключалось в том, что составляющие элементы первого состояния необычной реальности, которые я прошел, обладали теми же тремя характеристиками, а дон Хуан только лишь начал давать свои указания. Допуская, что эти характеристики были присущи составляющим элементам необычной реальности в целом, дон Хуан поставил задачу применить их в качестве основы для управления исходом каждого состояния необычной реальности, вызванного dатurа inохiа, рsilоsyве мехiсаnа, и лофофора виллиамсиа. Этот подробный отчет, который дон Хуан заставил меня сделать после каждого состояния необычной реальности, являлся подтверждением этого опыта. В него входил подробный рассказ о моих ощущениях во время каждого состояния. Это доказательство имело два аспекта: 1. Воспоминания о событиях и 2. Описание воспринимаемых составляющих элементов. Воспоминания о событиях были связаны с ситуациями, которые я воспринимал во время опыта, о котором я рассказывал: т.е. это были события, которые по-видимому, произошли и действия, которые я, по-видимому, производил. Описание воспринятых составляющих элементов представило собой мой рассказ об особой форме и специфических деталях составляющих элементов, которые я по-видимому, воспринял. При каждом подтверждении эксперимента дон Хуан отбирал определенные моменты следующим образом: 1. Обращая внимание на какие-то определенные части моего рассказа, и 2. Отбрасывая все не имеющие значения. Перерывами между состояниями необычной реальности было то время, когда дон Хуан интерпретировал ход эксперимента. Я назвал первую часть "акцептуация", потому что в основе его лежала разница между тем, что дон Хуан ставил для меня целью, которую я должен был достигнуть в состоянии необычной реальности, и тем, что я сам воспринял. Акцептуация означала, что дон Хуан выделял какую-то часть моего рассказа, концентрируя на ней свои выводы. Акцептуация была либо позитивной, либо - негативной. Позитивная акцептуация означала, что дон Хуан был удовлетворен каким-то определенным явлением, которое я воспринял, так как это соответствовало тем конечным целям, которые, как он ожидал, я достигну в состоянии необычной реальности. Негативная акцептуация означала, что дон Хуан не был удовлетворен тем, что я воспринял, потому что это могло не совпадать с его ожиданиями или потому, что этого было недостаточно. Тем не менее, он все равно концентрировался на этой части, чтобы подчеркнуть негативность моего восприятия. Второй селективный процесс, который практиковал дон Хуан, - не обращать внимания на некоторые части моего рассказа. Я называл это "отсутствием акцептуации", так как оно было противоположным акцептуации. Думается, что, не придавая значения отдельным частям моего рассказа, имеющим отношение к составляющим элементам, которые дон Хуан считал излишними для его учения, он практически игнорировал мое восприятие таких же элементов в последующих состояниях необычной реальности.		 Руководство специальным соглашением Вторым аспектом работы дона Хуана в качестве учителя было руководство специальным соглашением, направляя исход каждого состояния необычной реальности и каждого специального состояния обычной реальности. Дон Хуан направлял этот исход методично манипулируя внешними и внутренними уровнями необычной реальности и внутренним уровнем специальных состояний обычной реальности. Внешний уровень необычной реальности имел отношение к ее действующему состоянию. Он включал в себя механику, способы достижения собственно необычной реальности. Внешний уровень имел три аспекта: 1 - подготовительный период, 2 - переходные стадии, и 3 - наблюдение учителя. Подготовительный период - это промежуток времени между одним состоянием необычной реальности и следующим. Дон Хуан пользовался им для того, чтобы давать мне прямые инструкции и определить основное направление учения. Подготовительный период являлся критически важным в создании состояний необычной реальности и имел два аспекта: 1 - период, предшествующий необычной реальности, и 2 - период, следующий за необычной реальностью. Период, предшествующий необычной реальности, был относительно коротким отрезком времени, самое большее 24 часа. При состояниях необычной реальности, вызванных dатurа иноьиа и рsilоsyве мехiсаnа этот период характеризовался драматическими и быстрыми прямыми инструкциями дона Хуана по специфической цели этого правила и по способам манипуляции, которые я предположительно должен был подтвердить в наступающем состоянии необычной реальности. В случае лофофора виллиамси этот период был временем ритуального поведения, т.к. мескалито не имел правила. Период, следующий за необычной реальностью, с другой стороны, представлял собой длинный промежуток времени, длящийся месяцами, что позволяло дону Хуану обсудить и внести ясность в события, происшедшие во время предыдущего состояния необычной реальности. Этот период особенно важен после применения лофофора виллиамси. Так как мескалито не имел правила, то цель, преследуемая в необычной реальности, - это выяснение характеристик мескалито. Дон Хуан описал эти характеристики во время длительного интервала, следующего за каждым состоянием необычной реальности. Второй аспект внешнего уровня - это переходные стадии, которые означали переход от состояния обычной реальности к состоянию необычной реальности и наоборот. Два состояния реальности в этих переходных стадиях накладывались и критерий, которым я пользовался, чтобы отличить последние от любого из состояний реальности, состоял в том, что их составляющие элементы были затушеваны. Я никогда не был в состоянии осознать их или точно вспомнить. В пределах осознаваемого времени переходные стадии были либо обрывистыми, либо замедленными. В случае dатurа inохiа обычное и необычное состояния почти накладывались друг на друга, и переход из одного в другое происходил внезапно. Наиболее заметными были переходы в необычную реальность. Напротив, рsilоsyво мехiсаnа вызывала переходные стадии, которые я воспринимал, как медленные. Переход из обычной в необычную реальность был особенно затянувшимся и осознаваемым. Я всегда его осознавал больше из-за понимания последующих событий. Переходные стадии при применении lорнорноrа williамsii, видимо, сочетали в себе черты двух других. Во-первых, переходы в и из необычной реальности были очень заметны. Вход в необычную реальность был медленным; я перенес его без ухудшения физического и умственного состояния; но возвращение в обычную реальность было короткой внезапной переходной стадией, которую я ясно осознал, но при сниженных способностях к восприятию всех ее подробностей. Третьим аспектом внешнего уровня было наблюдение наставника или действенная помощь, которую я, как ученик, получал при прохождении состояния необычной реальности. Я выделил наблюдение в самостоятельную категорию, т.к. подразумевалось, что на определенной стадии процесса обучения наставник войдет в необычную реальность вместе с учеником. В период состояний необычной реальности, вызванный dатurа inохiа, я получал минимум наблюдения. Дон Хуан особенно акцентировал выполнение всех моментов подготовительного периода, но после того, как я удовлетворил это требование, он предоставил меня самому себе. В необычной реальности, вызванной рsilосyве мехiсаnа, степень наблюдения была совершенно другой, т.к. в этом случае ученик нуждался в максимуме помощи и руководства. Подтверждение этого правила сделало необходимым принятие другой формы, которое предполагало серию разных установок, которые мне должны были быть даны для восприятия окружающего. Дон Хуан дал эти установки в виде словесных команд и предложений во время переходных стадий в необычную реальность. Другим аспектом его наблюдения было руководство мною в начале состояний необычной реальности, давая мне команды сконцентрироваться на некоторых составляющих элементах предшествующего состояния обычной реальности. элементы, на которых он сосредоточивался, были, очевидно, выбраны наугад, т.к. самым важным был процесс совершенствования принятой другой формы. Окончанием наблюдения было мое возвращение в обычную реальность. Ясно, что этот процесс также требовал от дона Хуана максимального наблюдения, хотя самого процесса я вспомнить не мог. Наблюдение, необходимое для состояний, вызванных lорнорноrа williаsii было сочетанием двух других. Дон Хуан находился рядом со мной как можно дольше, хотя никоим образом не пытался направлять меня в необычную реальность или из нее. Второй уровень измененного порядка в необычной реальности - это, по-видимому, внутренние стандарты или, по-видимому, внутреннее расположение ее составляющих элементов. Я дал ему название "внутренний уровень" и здесь я допускаю, что составляющие элементы являлись субъектами трех основных процессов, которые представлялись результатом руководства дона Хуана: 1 - движение в направлении особенного, 2 - движение в направлении более экстенсивного диапазона оценки, и 3 - движение в направлении более прагматичного использования необычной реальности. Движение в направлении особенного представляло собой продвижение составляющих элементов каждого последующего состояния необычной реальности к большей точности и специфичности. Оно влекло за собой два момента: 1 - движение в направлении особых отдельных форм, и 2 - движение в направлении особых общих результатов. Под движением в направлении особых отдельных форм подразумевалось, что составляющие элементы были аморфно знакомы на ранних состояниях необычной реальности и стали особыми и незнакомыми в поздних состояниях. Это движение, по-видимому, охватывало два уровня изменения в составляющих элементах необычной реальности: 1 - прогрессирующая сложность воспринимаемой детали и 2 - прогрессия от знакомых к незнакомым формам. Прогрессирующая сложность воспринимаемой детали означает, что в каждом последовательном состоянии необычной реальности те ежеминутные подробности, которые я воспринимал, как составляющие этих элементов, становились более сложными. Я пришел к выводу, что усложнялась сама структура составляющих элементов, но их более мелкие составляющие не перепутывались. Возрастающая сложность скорее означала более гармоничное восприятие каких-то деталей, которое варьировалось от впечатлений от каких-то неясных форм в начале состояний до восприятия мною мельчайших подробностей на поздней стадии. Прогрессия от знакомых к незнакомым формам означает, что сначала форма составляющих элементов либо напоминала формы, существующие в обычной реальности или, по крайней мере, ассоциировались с повседневной жизнью. Но при последующих состояниях необычной реальности особые формы, составляющие форм и схема расположения элементов становились постепенно незнакомыми до тех пор, пока я был уже не в состоянии ассоциировать их с чем-либо в обычной реальности. Прогрессия составляющих элементов в направлении особых общих результатов означала приближение конечного общего результата, который я достигал в каждом отдельном состоянии необычной реальности, к тому, которого хотел дон Хуан, когда речь шла о подтверждении правила, т.е. необычная реальность вызывалась для подтверждения правила и подтверждение становилось все более специфическим при каждой последующей попытке. Вторым общим процессом внутреннего уровня необычной реальности было движение в направлении расширения диапазона оценки. Другими словами, это та самая цель, которую я преследовал на каждом последующем этапе состояния необычной реальности, стремясь с каждым разом концентрироваться на как можно более большем количестве объектов. Предмет обсуждения здесь - это либо существует какая-то одна область, которая расширяется, либо моя способность к восприятию увеличивается с каждым следующим состоянием. Учение дона Хуана подтверждало мысль о том, что это была целая область, и я назвал эту воображаемую область "диапазон оценки". Ее прогрессирующее расширение состояло в сенсорной оценке, которую я сделал на основе составляющих необычной реальности, существующих в каком-то определенном диапазоне. Я оценил и проанализировал эти составляющие элементы, как мне кажется, сенсорно и по всем данным я почувствовал тот диапазон, в котором они существуют экстенсивно и всеобъемлюще в каждом следующем состоянии. Диапазон оценки бывает двух видов: 1) зависимый диапазон и 2) независимый диапазон. Зависимый диапазон - это область, в которой составляющие элементы были предметами физического окружения, которые я осознавал в предыдущем состоянии обычной реальности. Независимый диапазон, напротив, представлял собой ту область, в которой составляющие элементы необычной действительности, повидимому, существовали сами по себе, независимо от физического окружения предшествующей обычной реальности. Если говорить о диапазоне оценки, то дон Хуан придерживался мнения о том, что каждый из двух о_л_л_и и мескалито обладали способностью вызывать обе формы восприятия. Хотя мне кажется, что dатurа inохiа обладает большей способностью вызывать независимый диапазон, хотя и в аспекте физического полета, который я не воспринимал достаточно долго для того, чтобы его оценить; диапазон оценки был ясно зависимым. Рsilосyве мехiсаnа обладала способностью создавать зависимый диапазон; lорнорноrа williамsii обладала способностью создавать оба. Я предполагаю, что дон Хуан использовал эти разные свойства для подготовки специального соглашения. Другими словами, при состояниях, вызванных dатurа inохiа, составляющие элементы, не имеющие обычного соглашения, существовали независимо от предшествующей обычной реальности. В случае рsilосyво мехiсаnа отсутствие обычного соглашения включало составляющие элементы, зависящие от окружающей среды, предшествующей обычной реальности. При применении лорнорноrа williамsii некоторые составляющие элементы определялись окружающей средой, тогда как другие не зависели от нее. т.о., использование этих трех растений вместе, по-видимому, было предназначено для того, чтобы создать широкое восприятие недостатка обычного соглашения по составляющим элементам необычной реальности. Последний процесс внутреннего уровня необычной реальности - это прогрессия, которую я воспринял при каждом следующем состоянии в направлении более прагматичного использования необычной реальности. Эта прогрессия, по-видимому, соотносится с мыслью о том, что каждое новое состояние было более сложной стадией обучения, и что возрастающая сложность каждой новой стадии требовала более содержательного и прагматичного использования необычной реальности. Эта прогрессия была наиболее заметна при применении lорнорноrа williамsii: одновременное существование зависимого и независимого диапазонов оценки при каждом из состояний сделало прагматическое использование необычной реальности более экстенсивным, т.к. оно покрывало оба диапазона сразу. Управление исходом особых состояний обычной реальности создавало, по-видимому, порядок во внутреннем уровне, порядок характеризовался прогрессией составляющих элементов в направлении особого... Эти характерные черты, возможно, не были столь очевидны из-за недостатка у меня опыта, я впервые испытал состояние необычной реальности. Невозможно было выяснить влияние предыдущих указаний дона Хуана на реальный ход опыта, однако его мастерство в руководстве исходом последующими состояними необычной реальности с этой точки зрения совершенно очевидно. По моим воспоминаниям об опыте он отобрал определенные разделы для того, чтобы направлять прогрессию к отдельным особым формам и особым общим результатам. Он взял отчет о моих действиях с собакой и связал его с идеей о том, что мескалито являлся видимой сущностью. Он способен принимать любые формы, кроме того, он являлся сущностью вне других. Отчет о моих действиях также помог дону Хуану установить прогрессию в направлении расширенного диапазона оценки, здесь прогрессия была в направлении зависимого диапазона. Дон Хуан положительно расценил тот факт, что я двигался и действовал в необычной реальности почти также, как я действовал бы в повседневной жизни. Прогрессия в направлении более прагматичного использования необычной реальности была установлена при негативной оценке моей неспособности логически воспринимать составляющие элементы. Дон Хуан советовал не использовать возможность рассмотреть эти элементы беспристрастно и точно; этот подход сформировал две общие характеристики необычной реальности: она была прагматична и оценивалась сенсорно. Недостаток обычного соглашения для составляющих элементов был порожден чередованием положительных и отрицательных акцентов на взгляды наблюдателей, следивших за моим поведением в течение первого состояния необычной реальности. Подготовительный период, следующий за первым состоянием необычной реальности длился более года. Дон Хуан использовал это время для того, чтобы ознакомить меня с большим количеством составляющих понятий человека знания и чтобы раскрыть какие-то части правила двух о_л_л_и. Он также вызвал неглубокое состояние необычной реальности, чтобы проверить мое родство с о_л_л_и, содержащимся в dатurа inохiа. Дон Хуан использовал эти смутные ощущения в этом неглубоком состоянии для того, чтобы обрисовать основные характеристики этого о_л_л_и по контрасту с выделенными воспринимаемыми характеристиками мескалито. Третьим шагом в процессе подготовки специального соглашения по подтверждению правила был вызов еще одного состояния необычной реальности при помощи lорнорноrа williамsii. Предыдущие указания дона Хуана, по-видимому, заставили меня воспринять это второе состояние необычной реальности следующим образом: Так прогрессия направления особенного дала возможность визуального восприятия некоей сущности, чья форма замечательно изменилась от знакомой формы собаки на первой стадии до совершенно незнакомой формы какого-то человекоподобного существа, существующего, по-видимому, без меня. Прогрессия в направлении расширенного диапазона оценки в моем восприятии процесса была очевидна. На протяжении этого процесса диапазон оценки был как зависимым, так и независимым, хотя большинство составляющих элементов зависело от окружающих условий предшествующего состояния обычной реальности. Прогрессия в направлении более прагматического использования необычной реальности была возможна самой замечательной особенностью моего второго состояния. Мне стало ясно, что вне обычной реальности можно передвигаться. Также я рассмотрел аккуратно и тщательно составляющие элементы. Я отчетливо воспринял их стабильность, индивидуальность и отсутствие соглашения. Из моего воспоминания об опыте дон Хуан подчеркивал следующее: при прогрессии в направлении специфического он позитивно оценил мой рассказ о том, что я видел мескалито, как некую человекоподобную сущность. Здесь спекуляция концентрировалась вокруг идеи о том, что мескалито способен быть учителем и также защитником. Для того, чтоб направить прогрессию к расширенному диапазону оценки, дон Хуан положительно акцентировал отчет о моем путешествии, которое, очевидно, произошло в зависимом диапазоне, он также положительно отнесся к тем визуальным сценам, которые я наблюдал с помощью мескалито, сценам, которые, по-видимому, не зависят от составляющих элементов, предшествующей обычной реальности. Отчет о моем путешествии и эти сцены, также дали дону Хуану возможность направлять эту прогрессию к более прагматичному использованию необычной реальности. Сначала он выдвинул мысль о том, что возможно получить указания, затем интерпретировал эти сцены, как уроки, касающиеся правильного образа жизни. На некоторые участки моих воспоминаний, касающиеся восприятия ненужных сущностей, внимание совсем не обращалось, поскольку их нельзя было использовать для установления направления внутреннего порядка. Следующее, третье состояние необычной реальности вызвали для подтверждения правила, о_л_л_и при этом содержался в dатurа inохiа. Впервые был важным и заметным подготовительный период. Дон Хуан представил методы манипуляции и раскрыл, что специфической целью, которую я должен был подкрепить, является гадание. Его предыдущее руководство тремя аспектами внутреннего порядка дало следующие результаты: прогрессия к специфическому проявилась в моей способности воспринимать о_л_л_и, как качество, то есть я подтвердил уверенность в том, что о_л_л_и является абсолютно невидимым. Эта прогрессия также вызвала особое восприятие серии образов, сходные с теми, которые я наблюдал с помощью мескалито. Дон Хуан интерпретировал эти сцены, как колдовство или подтверждение специфической цели правила. Восприятие этой серии сцен повлекло за собой прогрессию к расширенному диапазону оценки. В этот раз диапазон не зависел от окружающих условий предшествующей обычной реальности. Эти сцены не накладывались на составляющие элементы в отличие от образов, которые появлялись передо мной под влиянием мескалито, в самом деле, не было других составляющих элементов, кроме тех, которые являлись частью этих сцен. Другими словами, общий диапазон оценки был независим. Восприятие совершенно независимого диапазона также выявило прогрессию к более прагматичному использованию необычной реальности. Угадывание подразумевало возможность утилитарно оценить увиденное. Для того, чтобы направить прогрессию к специфическому, дон Хуан положительно отметил мысль о том, что передвигаться в независимом диапазоне оценки собственными средствами невозможно. Он объяснил движение там, как косвенное, и в момент его завершения в качестве инструмента выступали ящерицы. Для того, чтобы установить направление второго аспекта внутреннего уровня прогрессии к расширенному диапазону оценки он сконцентрировался на мысли о том, что сцены, воспринятые мною, являющиеся ответом на гадание, можно было наблюдать и продлить по моему желанию. Для направления прогрессии к прагматическому использованию необычной реальности дон Хуан подчеркнул, что угадываемая тема должна быть простой для получения приемлемого результата. Четвертое состояние необычной реальности было вызвано также для подтверждения правила о_л_л_и, содержащегося в dатurа inохiа. Специфическая цель подтверждающего правила касалась состояния полета, как еще одного аспекта движения. Результатом направления прогрессии по направлению к специфическому, возможно, является восприятие полета в воздухе. Это ощущение было обостренным, хотя ему недоставало глубины прежних восприятий действий, которые я выполнял в необычной реальности. По-видимому, телесный полет происходил в зависимом диапазоне оценки, а за ним, по-видимому, следовало продвижение собственными силами, являющимися, возможно, результатом прогрессии в направлении более широкого диапазона оценки. Два других аспекта ощущения полета в воздухе, возможно, являются результатом направления прогрессии в сторону более прагматичного использования необычной реальности. В первую очередь это были восприятие расстояния, то восприятие, которое создало реальное ощущение полета, во-вторых, возможность придать направление этому воображаемому движению. Во время последующего подготовительного периода дон Хуан спекулировал на якобы вредной природе о_л_л_и, содержащегося в dатurа inохiа. Он выделил следующие части моего отчета: для направления прогрессии к специфическому он положительно отметил мои воспоминания о полете. Хотя я не воспринял составляющие элементы того состояния необычной реальности с привычной к тому времени ясностью, мое ощущение движения было очень определенным, и дон Хуан использовал его для подкрепления специфического результата движения. Прогрессия к более прагматичному использованию необычной реальности была достигнута путем перемещения акцента на мысль о том, что маги могут летать на громадные расстояния, теория, которая позволяет предположить возможность для человека передвигаться в зависимом диапазоне оценки, а затем перевести это движение в обычную реальность. Пятое состояние необычной реальности было вызвано о_л_л_и, содержащимся в рsilосyво мехiсаnа. Это растение использовалось впервые, поэтому полученное состояние можно рассматривать, как тест, а не как подтверждение правила. Во время подготовительного периода дон Хуан дал лишь способ манипуляции: т.к. он не раскрыл специфической цели, которую надо было бы проверить, я не поверил, что это состояние было вызвано для подтверждения правила. Все же направление внутреннего уровня необычной реальности, установленное ранее, видимо, закончилось со следующими результатами. Направление прогрессии к специфическим общим результатам создало у меня впечатление, что эти два о_л_л_и отличались друг от друга, а каждый в отдельности отличался от мескалито. Я воспринял о_л_л_и, содержащегося в рsilосyво мехiсаnа, как некое качество - бесформенное и невидимое, и создает ощущение бестелесности. Прогрессия в направлении расширенного диапазона оценки имела результатом ощущение, что общие условия предшествующей обычной реальности, оставшиеся в моем сознании, могли быть использованы в необычной реальности, т.е. зависимый диапазон, видимо, распространялся на все. Прогрессия в направлении более прагматичного использования необычной реальности создала особое ощущение, что я был в состоянии проходить сквозь составляющие элементы внутри зависимого диапазона оценки, несмотря на тот факт, что они являлись обычными элементами повседневной жизни. Дон Хуан не требовал обычного изложения опыта, отсутствие специфической цели как бы делало это состояние необычной реальности переходной стадией. Однако, во время последующего подготовительного периода он обдумывал некоторые моменты моего поведения во время опыта. Он отрицательно отнесся к тому логическому барьеру, который мешал мне поверить, что можно проходить сквозь одушевленные и неодушевленные предметы. С этим предположением он направлял прогрессию в сторону специфического общего результата движения сквозь составляющие элементы необычной реальности, воспринимаемой в зависимом диапазоне оценки. Дон Хуан использовал те же самые наблюдения для того, чтобы направить второй аспект внутреннего уровня, расширенного диапазона оценки. Если возможно движение сквозь одушевленные и неодушевленные предметы, то зависимый диапазон должен соответственно расшириться, он должен покрыть общие окружающие условия предшествующей обычной реальности, которая осознавалась человеком в любое данное время, т.к. движение влекло за собой постоянные перемены окружающих условий. В том же предположении ясно говорилось о том, что необычную реальность возможно применять более прагматично. Продвижение сквозь предметы и живые существа подразумевало определенную точку продвижения, недоступную магу в обычной реальности. На следующем этапе дон Хуан использовал серию из трех состояний необычной реальности, вызванных lорнорноrа williамsii, для дальнейшей подготовки специального соглашения по подтверждению правила. Эти три состояния воспринимались, как единое целое, т.к. они происходили в течение четырех дней подряд, а в течение нескольких часов между ними какого-либо общения с доном Хуаном у меня не было. Внутренний порядок этих трех состояний также рассматривался, как единое целое с соответствующими характеристиками. Прогрессия в направлении специфического создала условия для восприятия мескалито, как видимой человекоподобной сущности, способной обучать. Эта способность давать уроки значит, что мескалито способен к общению с людьми. Прогрессия в направлении расширенного диапазона оценки достигла момента, когда я воспринимал оба диапазона одновременно, и я был неспособен отличить их друг от друга за исключением сферы движения. В зависимом диапазоне я мог передвигаться своими способами и по своему желанию, но в независимом диапазоне я мог передвигаться лишь с помощью мескалито. Например, уроки мескалито включали серию сцен, которые я мог лишь наблюдать. Прогрессия в направлении более прагматичного использования необычной реальности выразилась в идее о том, что мескалито мог на самом деле давать уроки, как следует жить. Во время подготовительного периода, следующего за последним состоянием необычной реальности в этой серии, дон Хуан выбрал следующие разделы. Для прогрессии в направлении специфического он положительно расценил мысль о том, что мескалито являлся инструментом для продвижения человека сквозь независимый диапазон оценки, и что мескалито был существом дидактическим, способным обучать путем ввода человека в воображаемый мир. Он также высказал предположение о том, что мескалито произнес свое имя и предположительно обучил меня некоторым песням, эти два момента были приведены в качестве примера способности мескалито быть защитником. Тот факт, что я воспринял мескалито, как свет, дает основание предполагать, что он принял абстрактную, постоянную для меня форму. Выбор этих разделов помог дону Хуану в направлении прогрессии к расширенному диапазону оценки. В течение этих трех состояний необычной реальности я ясно воспринял, что зависимый диапазон и независимый диапазон - это два отдельных аспекта необычной реальности, одинаково важные. Независимый диапазон являлся той областью, в которой мескалито давал свои уроки, и т.к. эти состояния необычной реальности предположительно вызывались только для того, чтобы получить эти уроки, эта область имела особое значение. Мескалито являлся защитником и учителем - это означало, что он был видим, хотя его форма никак не была связана с предшествующим состоянием обычной реальности. С другой стороны, человек должен был путешествовать, т.е. передвигаться в необычной реальности в поисках уроков мескалито, эта мысль свидетельствовала о значимости зависимого диапазона. Эта прогрессия в направлении более прагматичного использования необычной реальности определялась уроками мескалито. Дон Хуан построил эти уроки, как несущественные для жизни человека. Вывод был совершенно ясным - необычную реальность можно использовать более прагматично для сопоставления с ценностями обычной реальности. Впервые дон Хуан сформулировал это. Последующее состояние необычной реальности, девятое по счету, было вызвано для подтверждения правила о_л_л_и, содержащегося в dатurа inохiа. Специфическая цель, предмет подтверждения, связана с обожествлением, и предыдущее направление внутреннего уровня закончилось следующими моментами. Прогрессия в направлении специфических общих результатов создала восприятие ряда последовательных сцен, которые должны были быть как бы голосом ящерицы, излагающей подлежащие обожествлению события, и ощущение реального голоса, описывающего такие сцены. Прогрессия в направлении независимого диапазона оценки результировала в восприятии экстенсивного и совершенно независимого диапазона, свободного от чуждого влияния обычной реальности. Прогрессия к более прагматичному использованию необычной реальности закончилась утилитарными возможностями разработки независимого диапазона. Дон Хуан выбрал именно это направление, т.к. предполагал возможность использования соответствующих моментов независимого диапазона, применяя их в обычной реальности. Т.о., божественные сцены обладали очевидной прагматической ценностью, т.к. они давали видение действий, совершаемых другими, действий, к которым не было доступа обычными способами. Во время последующего подготовительного периода дон Хуан больше обращал внимание на составляющие темы человека знания. Он, по-видимому, подготовился перейти к поискам лишь одного или двух о_л_л_и, о_л_л_и хумито. В то же время он положительно отнесся к мысли о том, что у меня было влечение к о_л_л_и, содержащемуся в dатurа inохiа, т.к. он дал мне возможность убедиться в гибкости правила, когда я слелал ошибку в ходе манипуляций. Мое допущение о том, что дон Хуан был готов прекратить преподавание правила о_л_л_и, содержащегося в dатurа inохiа, получило подтверждение, когда он не выделил какие-либо области моих воспоминаний об опыте, чтобы объяснить управление внутренним уровнем последующих состояний необычной реальности. Затем следовала серия из трех состояний необычной реальности, вызванных для подтверждения правила о_л_л_и, сожержащегося в рsilосyве мехiсаnа. Их рассматривали, как одно целое. И, хотя между ними был значительный промежуток времени, во время этих интервалов дон Хуан не предпринимал попыток выдвинуть какие-то предположения по аспектам их внутреннего порядка. Первое состояние этой серии было неясным, оно быстро закончилось и его составляющие элементы не были четкими. Оно было больше похоже на переходную стадию, чем на само состояние необычной реальности. Второе состояние было более глубоким. Я впервые отдельно воспринял переходную стадию в необычную реальность. Во время этой первой переходной стадии дон Хуан обнаружил, что специфическая цель правила, которое я должен был подтвердить, была связана с еще одним аспектом движения, аспектом, требовавшим его неусыпного наблюдения, я его определил, как "движение путем принятия другой формы". В результате стали очевидны два аспекта внешнего уровня необычной реальности: переходные стадии и наблюдение учителя. Дон Хуан использовал свое наблюдение во время первой стадии для того, чтобы заострить внимание на последующем управлении тремя аспектами внутреннего уровня. В первую очередь его усилия были направлены на то, чтобы дать специфический общий результат, направляя меня к ощущению, будто бы я принял форму ворона. Возможность принимать другую форму для того, чтобы передвигаться в необычной реальности, в свою очередь повлекла за собой расширение зависимого диапазона оценки, единственной области, где такое передвижение возможно. Прагматическое использование необычной реальности состояло в том, что меня направляли к концентрированию моего собственного внимания на определенных составляющих элементах зависимого диапазона для того, чтобы использовать их в качестве ориентиров для движения. Во время подготовительного периода, последовавшего за вторым состоянием данной серии, дон Хуан отказался высказывать какие бы то ни было предположения п поводу моего опыта. Он интерпретировал второе состояние, как просто еще одну продленную переходную стадию. Первостепенной в учении, однако, являлась третья стадия. На этой стадии процесс управления внутренним уровнем достиг кульминации в следующих результатах: прогрессия по направлению к специфическому создала ощущение, что я настолько вошел в альтернативную форму, что начал к ней физически приспосабливаться, в частности изменив способ смотреть. Результатом этого приспособления явилось мое восприятие новой грани зависимого диапазона оценки - мелочей, которые составляли составляющие элементы - это восприятие определенно расширило диапазон оценки. Прогрессия в направлении более прагматичного использования необычной реальности достигла кульминации в тот момент, когда я осознал, что в зависимом диапазоне можно передвигаться столь же прагматично, как ходить пешком в обычной реальности. Во время подготовительного периода, следующего за последним состоянием необычной реальности, дон Хуан начал суммировать результаты по-другому. Он выбрал области для выводов до того, как услышал мой отчет, т.е. он требовал рассказа о том, что относилось к прагматичному использованию необычной реальности и к движению. Из этих отчетов он вывел прогрессию в направлении специфического, положительно разрабатывая версию о том, как я воплощался в форму ворона. Хотя особое внимание он обращал на движение после принятия этой формы. Движение являлось той областью моих воспоминаний, где он совмещал позитивные и негативные оценки. Он оценивал отчет положительно, когда он подтверждал идею о прагматической природе необычной реальности, или когда речь шла о восприятии составляющих элементов, которое дало мне возможность получить общее ощущение ориентации во время кажущегося перемещения в зависимом диапазоне оценки. Он негативно отметил мою неспособность с точностью воспроизвести природу или направление такого движения. При направлении прогрессии к расширенному диапазону оценки, дон Хуан сконцентрировался на моем рассказе о том особенном способе, с помощью которого я воспринял те подробности, которые формировали составляющие элементы в пределах зависимого диапазона. Его рассуждения привели меня к выводу о том, что если можно видеть мир глазами вороны, то зависимый диапазон оценки должен углубиться и расшириться для того, чтобы охватить весь спектр обычной реальности. Для того, чтобы управлять прогрессией к более прагматичному использованию неординарной реальности дон Хуан объяснил мне особый способ восприятия составляющих элементов, как видение мира вороной. Этот способ позволял видеть предполагаемый вход в диапазон явлений, находящихся за пределами нормальных возможностей в обычной реальности. Последний опыт, записанный в моих заметках, - это специальное состояние обычной реальности; дон Хуан вызвал его, изолировав составляющие элементы обычной реальности через опыт своего собственного поведения. Эти общие процессы, применяемые при управлении внутренним уровнем необычной реальности во время второго специального состояния обычной реальности дали следующие результаты. Прогрессия в направлении специфического дала легкую изоляцию многих элементов ординарной реальности. При первом специальном состоянии обычной реальности те немногие составляющие элементы, которые были изолированы в процессе получения информации об окружающей среде, также трансформировались в незнакомые формы, лищенные обычного соглашения, однако во втором специальном состоянии обычной реальности его составляющие элементы были многочисленны и, хотя это были знакомые элементы, они, возможно, утратили возможность к обычному соглашению. Возможно, такие составляющие элементы охватывали всю окружающую среду бывшую в пределах моего сознания. Возможно, дон Хуан вызвал это второе специальное состояние для укрепления связи между обычной и необычной реальностью, развивая мысль о том, что большая часть, если не все составляющие элементы обычной реальности могли утрачивать свою способность иметь обычное соглашение. С моей собственной точки зрения последнее специальное состояние являлось окончательным итогом моего обучения. Страшное воздействие ужаса на уровень трезвого сознания обладало особенностью подрывать уверенность в том, что реальность повседневной жизни была абсолютно реальной, уверенность, что я в вопросах обычной реальности мог снабдить себя соглашением неограниченно. До этого момента курс моего обучения представлялся непрерывным строительством в направлении разрушения этой уверенности. Дон Хуан использовал каждую грань своего драматического влияния для того, чтобы достичь этого разрушения во время этого последнего специального состояния, факт, подсказывающий мне, что полное крушение этой уверенности уничтожило бы тот последний барьер, который отделял меня от принятия существования отдельной реальности: реальности специального соглашения. 	 Карлос Кастанеда. Отделенная реальность ---------------------------- --------------------------------- Spellcheck: Боровик Дмитрий --------------- -----------------------------------------------	 Книга вторая / Продолжение бесед с доном Хуаном /	 Введение	Десять лет назад мне посчастливилось встретиться в западной Мексике с одним индейцем из племени яки. Я назвал его "дон Хуан". В испанском языке д о н - это обращение, выражающее уважение. Мое знакомство с доном Хуаном состоялось при следующих обстоятельствах. Я сидел с Биллом, своим другом, в автобусном депо пограничного городка в аризоне. Мы были очень спокойны. Во второй половине дня летняя жара казалась за плечо. - Вон человек, о котором я тебе рассказывал, - сказал он тихим голосом. Он значительно кивнул в сторону входа. Старик только что вошел в помещение. - Что ты мне рассказывал о нем? - спросил я. - Это тот самый индеец, который знает о пейоте, помнишь? - я вспомнил, как мы с Биллом как-то проездили весь день на машине, разыскивая дом "эксцентричного индейца", который жил в том районе. Мы не нашли его дом, и у меня возникло ощущение, что индейцы, которых мы спрашивали о нем, намеренно давали нам неверное направление. Билл сказал, что человек этот был "травник" (человек, собирающий и продающий лекарственные растения) и что он очень много знает о галлюциногенном кактусе - пейоте. Он сказал также, что мне стоило бы встретиться с ним. Билл был моим гидом по этим местам в то время, когда я собирал различные сведения о лекарственных травах, используемых индейцами. Билл поднялся и подошел к человеку поздороваться. Индеец был среднего роста. Его волосы были седыми и короткими и немного нависали над ушами, подчеркивая округлость головы. Он был очень темным. Глубокие морщины на лице придавали ему вид глубокого старца, однако его тело, казалось, было сильным и собранным. Я с минуту наблюдал за ним. Он передвигался с легкостью, которую я считал бы невозможной для старика. Билл сделал мне знак подойти к ним. - Он хороший парень, - сказал мне Билл, - но я не могу понимать его. Его испанский, помоему, исковеркан и полон сельских разговорных выражений. Старик глянул на Билла и улыбнулся. А Билл, который знал по-испаски лишь несколько слов, произнес на этом языке какую-то абсурдную фразу. Он посмотрел на меня, как бы спрашивая, имеет ли эта фраза какой-нибудь смысл, но я не знал, что он хотел сказать; тогда он смущенно улыбнулся и отошел. Старик взглянул на меня и начал смеяться. Я объяснил ему, что мой друг иногда забывает, что он не говорит по-испански. - Я думаю также, что он забыл представить нас друг другу, - сказал я и назвал свое имя. - А я, Хуан матус, к вашим услугам, - сказал он. Мы пожали друг другу руки и некоторое время молчали. Я нарушил молчание и рассказал о стоящей передо мной задаче. Я сказал ему, что ищу любого рода информацию о растениях, особенно о пейоте. Я некоторое время продолжал напористо говорить и, хотя я был почти полным невеждой в этом вопросе, тем не менее я сказал ему, что уже очень многое знаю о пейоте. Я считал, что если я похвастаюсь своим знанием, то ему будет интересно разговаривать со мной. Но он не сказал ничего. Он терпеливо слушал. Затем он медленно кивнул и уставился на меня: его глаза, казалось, светились своим собственным светом. Я избегал его взгляда. Я чувствовал неудобство. У меня была уверенность в тот момент, что он знает, что я говорю чепуху. - Заходи как-нибудь ко мне домой, - сказал он, наконец отведя свои глаза от меня. - может быть мы сможем там поговорить более легко. Я не знал, что еще сказать. Я чувствовал неудобство. Через некоторое время Билл возвратился в зал. Он понял мое неудобство и ни слова не сказал. Некоторое время мы сидели в напряженном молчании. Затем старик поднялся. Его автобус прибыл. Он попрощался. - Не очень хорошо пошло? - спросил Билл. - Да. Невыносимый. Внезапно Билл наклонился ко мне и тронул меня - ты спрашивал его о растениях? - Да, спрашивал, но я думаю, что спросил не так. - Я же говорил тебе, что он очень эксцентричен. Индейцы в окрестностях знают его, но они никогда о нем не говорят. А это уже кое-что. - Все же он сказал, что я могу зайти к нему домой. - Он надул тебя. Конечно, ты можешь зайти к нему домой, но что это значит? Он никогда ничего тебе не скажет. Даже, если ты попросишь его о чем-то, он замнется, как если б ты был идиотом, несущим околесицу. Билл убежденно говорил, что он встречал ранее людей такого рода, которые производят впечатление очень знающих. На его взгляд, сказал он, такие люди не стоят забот, так как рано или поздно можно получить ту же информацию от кого-нибудь еще, кто не строит из себя труднодоступного. Он сказал, что у него нет ни времени, ни терпения, чтобы распутывать туман стариков, и что, возможно, старик только делает вид, что знает что-то о травах, тогда как в действительности он знает не больше любого другого. Билл продолжал говорить, но я не слушал. Мои мысли все еще были заняты старым индейцем. Он знал, что я лгу. Я вспомнил его глаза. Они действительно сияли. Через пару месяцев я вернулся, чтобы навестить его, не столько как студент антропологии, интересующийся лекарственными растениями, сколько как человек с необъяснимым любопытством. То, как он тогда взглянул на меня, было беспрецедентным явлением в моей жизни. Я хотел знать, что скрывалось под этим взглядом. Это стало для меня почти точкой преткновения. Я размышлял об этом, и, чем дольше я думал, тем более необычным мне это казалось. Мы стали с доном Хуаном друзьями, и в течение года я навестил его бесчисленное количество раз. Я нашел его манеры очень уверенными, а его чувство юмора превосходным; но прежде всего я чувствовал, что было скрытое содержание в его поступках, содержание, которое являлось для меня совершенно невидимым. Я чувствовал странное удовольствие в его присутствии, и, в то же самое время, я испытывал странное неудобство. Одно только его общество заставляло меня делать огромную переоценку моих моделей поведения. Я был воспитан, пожалуй, как и любой другой, принимать человека, как, в сущности своей, слабое и подверженное ошибкам существо. В доне Хуане меня поражало то, что он не производил впечатления слабого и беззащитного, и простое нахождение рядом с ним рождало неблагоприятное сравнение между его образом жизни и моим. Пожалуй, одним из самых поразительных утверждений, которые он сделал в этот период, касалось нашего врожденного различия. Перед одним из моих визитов я чувствовал себя очень несчастно из-за общего течения своей жизни и из-за ряда давящих личных конфликтов, которые я имел. Когда я прибыл в его дом, я чувствовал себя в плохом настроении и очень нервно. Мы говорили о моем интересе к знанию, но, как обычно, мы шли по двум разным дорогам. Я имел в виду академическое знание, которое передает опыт, в то время как он говорил о прямом знании мира. - Знаешь ли ты что-нибудь об окружающем тебя мире? - спросил он. - Я знаю всякого рода вещи, - сказал я. - Я имею в виду, ты когда-нибудь ощущаешь мир вокруг тебя? - Я ощущаю в мире столько, сколько могу. - Этого не достаточно. Ты должен чувствовать все, иначе мир теряет свой смысл. Я высказал классический довод, что мне не нужно пробовать суп для того, чтобы узнать его рецепт, и не нужно подвергать себя удару электротока для того, чтобы узнать об электричестве. - Ты заставляешь это звучать глупо, - сказал он. - насколько я вижу, ты хочешь цепляться за свои доводы, несмотря на тот факт, что они ничего тебе не дают. Ты хочешь остаться тем же самым даже ценой своего благополучия. - Я не знаю, о чем ты говоришь. - Я говорю о том факте, что ты не цельный. У тебя нет мира. - это утверждение раздражило меня. Я почувствовал себя задетым. Я подумал, что он недостаточно квалифицирован, чтобы судить о моих поступках или о моей личности. - Ты заражен проблемами, - сказал он, - почему? - Я всего лишь человек, дон Хуан, - сказал я, как само собой разумеющееся. Я сделал это утверждение с теми же интонациями, которые делал мой отец, когда произносил его. Когда он говорил, что он всего лишь человек, то он всегда подразумевал, что он слаб и беззащитен, и его утверждение, также, как и все, было полно безмерного чувства отчаяния. Дон Хуан уставился на меня так же, как и тогда, когда мы впервые встретились. - Ты думаешь о себе слишком много, - сказал он и улыбнулся. - а это дает тебе странную усталость, которая заставляет тебя закрываться от окружающего мира и цепляться за свои аргументы. Поэтому проблемы - это все, что у тебя есть. Я всего лишь человек тоже, но не имею здесь в виду того, что имеешь ты. - Что ты имеешь в виду? - Я избавился от своих проблем. Очень плохо, что жизнь так коротка, что я не могу ухватиться за все вещи, за которые мне понравилось бы схватиться. Но это не проблема. Это просто сожаление. Мне понравился тон его высказывания. В нем не было отчаяния или жалости к самому себе. В 1961 году, через год после нашей первой встречи, дон Хуан открыл мне, что он обладает секретным знанием по лекарственным травам. Он сказал мне, что является "брухо". Испанское слово б р у х о можно перевести, как м а г , з н а х а р ь , к о л д у н . С этого момента отношения между нами изменились. Я стал его учеником, и в течение следующих четырех лет он пытался учить меня тайнам магии. Об этом ученичестве я написал книгу: "учение дона Хуана: путь знания индейцев племени яки". Наши разговоры проходили на испанском языке, и, благодаря тому, что дон Хуан блестяще владел этим языком, я получил детальные объяснения сложных значений его системы поверий. Я называл эту сложную и хорошо систематизированную ветвь знания магией, а его самого - магом, потому что именно такие категории он сам использовал в неофициальном разговоре. Однако, в контексте более серьезного освещения он использовал термины "знание", чтоб обозначить магию, и "человек знания", или "тот, кто знает", чтоб обозначить мага. Для того, чтоб учить и передавать свое знание, дон Хуан использовал три хорошо известных психотропных растения: пейот lернорноru williамиеil; дурман dатиrа iпохiа и вид грибов, относящийся к роду рsylоsеве. Путем раздельного принятия внутрь каждого из этих галлюциногенов, он продуцировал во мне, как своем ученике, некоторые любопытные состояния нарушенного восприятия или измененного сознания, которые я называл "состояние необычайной реальности". Я использовал слово р е а- л ь н о с т ь , потому что в системе верований дона Хуана основным пунктом было то, что состояния сознания, продуцируемые принятием любого из этих трех растений, были не галлюцинациями, а цельными, хотя и необычными, аспектами реальности повседневной жизни. Дон Хуан вел себя по отношению к этим состояниям необычной реальности не так, как если бы они не были раельны, но как к реальным. Классифицировать эти растения, как галлюциногены, а состояния, которые они продуцируют, как необычную реальность, было, конечно, моим собственным изобретением. Дон Хуан понимал и объяснял эти растения, как транспортные средства, которые должны приводить и доставлять человека к неким безличным силам, а состояние, которое они продуцируют, как "встречи", которые маг должен иметь с этими силами для того, чтоб получить над ними контроль. Он называл пейот - "мескалито", и объяснил, что он является добровольным учителем и защитником людей. Мескалито учит тому, "как правильно жить". Пейот обычно принимается на собрании магов, называемых "митоты", где участники собираются с определенной целью получить урок в том, как правильно жить. Дон Хуан считал дурман и грибы силами другого рода. Он называл их "олли" и сказал, что ими можно управлять; фактически, маг получал свою силу, манипулируя олли. Из этих двух сил дон Хуан предпочитал грибы. Он утверждал, что сила, содержащаяся в грибах, была его личным олли, и он называл ее "дым" или "дымок". Процедура использования грибов у дона Хуана состояла в том, чтобы дать им высохнуть в мельчайший порошок, пока они находятся внутри небольшого кувшина. Он держал кувшин запечатанным в течение года, затем смешивал получившийся порошок с пятью другими сухими растениями и получал смесь для курения в трубке. Для того, чтобы стать человеком знания нужно "встретиться" с олли как можно большее количество раз. Нужно стать "знакомым" с олли. Эта задача состояла, конечно, в том, чтобы курить галлюциногенную смесь очень часто. Процесс "курения" заключался в проглатывании мелкого порошка, который не сгорал, и вдыхания дыма других пяти растений, которые составляли курительную смесь. Дон Хуан объяснял глубокий эффект, который вызывали грибы в способностях восприятия, как то, что "олли убирает тело". Метод учения дона Хуана требовал необычайных усилий со стороны ученика. Фактически, необходимая степень участия и вовлеченности была столь велика и напряженна, что к концу 1965 года я вынужден был бросить ученичество. Теперь, когда прошло уже 5 лет с тех пор, я могу сказать, что в то время учение дона Хуана начало представлять собой серьезную угрозу моей "идее мира". Я стал терять уверенность, которую все мы имеем, в том, что реальность повседневной жизни является чем-то таким, что мы можем считать гарантированным и само собой разумеющимся. Во время ухода я был убежден в том, что мое решение окончательное; я не хотел более видеть дона Хуана. Однако в апреле 1968 года я получил первую копию своей книги и почувствовал себя обязанным показать ее ему. Я навестил его. Наша связь учитель - ученик загадочно восстановилась, и я могу сказать, что с того времени я начал второй цикл своего ученичества, очень отличающийся от первого. Мой страх не был столь острым, каким он был в прошлом. Общее настроение учения дона Хуана было расслабленным. Он очень много смеялся и смешил меня. Казалось, с его стороны было сознательное намерение свести к минимуму общую серьезность. Он шутил в действительно критические моменты этого второго цикла и таким образом помог мне пройти такие опыты, которые легко могли стать препятствием. Его отправной точкой было то, что необходимо легкое и спокойное расположение духа для того, чтобы усвоить напор и чужеродность того знания, которому он меня учил. - Причина того, что ты испугался и удрал, состоит в том, что ты чувствовал себя чертовски важным, - сказал он, объясняя мой предыдущий уход. - чувство собственной важности делает человека тяжелым, неуклюжим и пустым (напрасным). Для того, чтобы стать человеком знания, надо быть легким и текучим. Особый интерес дона Хуана во втором цикле моего ученичества состоял в том, чтобы научить меня "видеть". Очевидно, в его системе знания была возможность провести семантическое различие между "видеть" и "смотреть", как между двумя различными способами восприятия. "Смотреть" означало тот обычный способ, которым мы привыкли ощущать мир, в то время как "видеть" заключало в себе сложный процесс, путем которого человек знания мог непосредственно воспринимать сущность вещей мира. Для того, чтобы представить запутанность этого учебного процесса в удобоваримой форме, я сжал длинные цепочки вопросов и ответов и, таким образом, издал мои оригинальные полевые записи. Однако я верю, что на этот раз мое изложение не расходится со значением дона Хуана. Редакция была направлена на то, чтоб мои записи текли, как течет разговор, чтоб они имели то содержание, которое я желал; иначе говоря, я хотел средствами репортажа передать читателю драматизм и направленность полевой ситуации. Каждый из разделов, который я обозначал главой, является сессией с доном Хуаном. Как правило, он всегда заканчивал наш разговор на оборванной ноте; таким образом драматический тон окончания каждой главы не мое собственное литературное изобретение, это было свойственно разговорной манере дона Хуана. По-видимому, это было аппаратом для запоминания, который помогал мне удерживать драматический характер и важность уроков. Однако, для того, чтобы сделать мой репортаж понятным, необходимы некоторые объяснения, поскольку ясность излагаемого материала зависит от освещения ключевых концепций или ключевых единиц, которые мне хотелось бы подчеркнуть. Этот выбор ударения основан на моем интересе к общественным наукам. Весьма возможно, что другой человек, с другим набором целей и ожиданий выделял бы концепции полностью отличные от тех, которые выбрал я сам. В период второго цикла ученичества дон Хуан сделал упор на том, чтобы убедить меня, что использование курительной смеси являлось необходимым условием для "виденья". Поэтому я должен курить ее как можно чаще. - Только дым может дать тебе необходимую скорость для того, чтобы уловить отблеск того текущего мира, - сказал он. С помощью психотропной смеси он продуцировал во мне серии состояний необычайной реальности. Основной чертой таких состояний в отношении к тому, чем, казалось, занимался дон Хуан, было состояние "неприложимости". То, что я ощутил в этих состояниях измененного сознания, было невосприемлимым и невозможным для истолкования средствами нашего повседневного метода понимания мира. Другими словами, состояние неприложимости влекло за собой исчезновение связности в моем мировоззрении. Дон Хуан использовал это состояние неприложимости, или состояние необычной реальности, для того, чтобы ввести серию предварительно усвоенных новых "единиц значения". Единицами значения были все отдельные элементы, характерные для того знания, которому дон Хуан старался меня обучить. Я назвал их единицами значения потому, что они были основным конгломератом сенсорных данных и их объяснений, из которых конструировались более сложные значения. Одним из примеров таких единиц значения является способ, по которому понимается физиологический эффект психотропной смеси. Она продуцирует онемение и потерю двигательного контроля, что переводилось в системе дона Хуана, как действие, выполняемое дымком, который в этом случае назывался олли, для того, чтоб "убрать тело участника". Единицы значения были особым образом объединены вместе, и каждая, созданная таким образом группа, являлась тем, что я назвал "чувственная интерпретация". Очевидно, что могло существовать бесконечное количество таких возможных чувственных интерпретаций, существенных в магии, которые маг должен научиться создавать. В нашей повседневной жизни мы сталкиваемся с бесчисленным количеством чувственных интерпретаций, связанных с этим. Простой пример, который мы более не используем, как сознательную интерпретацию, - это структура, которую мы называем "комната". Очевидно, что мы научились истолковывать структуру "комната" в терминах комнаты; таким образом, комната является чувственной интерпретацией, потому что она требует, чтобы в тот момент, когда мы ее называем, мы тем или иным образом осознавали бы все те элементы, которые входят в это построение. Система чувственных интерпретаций является, иными словами, процессом, при помощи которого практикующий осознает все единицы значения, необходимые для того, чтобы сделать заключения, выводы, предсказания и т.п. Обо всех ситуациях, связанных с его активностью. Под "практикующим" я подразумеваю участника, имеющего адекватное знание обо всех или почти обо всех единицах значения, входящих в его конкретную систему чувственных интерпретаций. Дон Хуан был практикующим. То есть он был магом, который знал все шаги своей магии. Как практикующий, он попытался сделать свою систему чувственных интерпретаций доступной для меня. Такая доступность в этом случае была равносильна процессу десоциализации, в котором прививались новые пути интерпретирования информации, получаемой через органы чувств. Я был "чужим", то есть тем, кто не имел способности делать разумные и связанные интерпретации единиц значения, относящихся к магии. Задача дона Хуана, как практикующего, делающего свою систему доступной для меня, было разрушить определенную уверенность, которую я разделяю с любым другим: уверенность в том, что наши, основанные на "здравом смысле" взгляды на мир окончательны. Используя психотропные растения и точно направленные столкновения между мною и чуждыми системами, он добился успеха в том, что показал мне, что мои взгляды на мир не могут быть конечными, так как это только интерпрета- ция. Для американских индейцев, возможно, в течение тысячелетий тот пустой феномен, который мы называем магией, является серьезной, достоверной практикой, занимавшей примерно то же положение, которое занимает наша наука. Наши трудности в понимании ее без сомнения проистекают из чуждых нам единиц значения, с которыми она имеет дело. Однажды дон Хуан сказал мне, что человек имеет предрасположения. Я попросил его объяснить мне это утверждение. - Мое предрасположение в и д е т ь , - сказал он. - Что ты имеешь в виду? - Мне нравится в и д е т ь , - сказал он, - потому что только при помощи в и д е н и я человек знания может знать. - Какого рода вещи ты в и д и ш ь ? - Все. - Но я тоже вижу все, а я не человек знания. - Нет, ты не в и д и ш ь . - Я считаю, что вижу. - Говорю тебе, что ты н е в и д и ш ь . - Что тебя заставляет так говорить, дон Хуан? - Ты только смотришь на поверхность вещей. - Ты хочешь сказать, что каждый человек знания действительно видит насквозь все, на что смотрит? - Нет, это не то, что я имел в виду. Я сказал, что у человека знания есть свои собственные предрасположения. Мое состоит в том, чтобы просто в и д е т ь и знать; другие делают другие вещи. - Ну, например, какие другие вещи? - Возьмем сакатеку, он человек знания, и его предрасположение - танцевать. Поэтому он танцует и знает. - Значит, предрасположение человека знания - это нечто такое, что он делает для того, чтобы знать? - Да, это правильно. - Но как может танец помочь сакатеке знать? - Можно сказать, что сакатека танцует всем, что у него есть. - Он танцует так же, как я? Я хочу сказать, так, как танцуют? - Скажем, что он танцует так же, как я в и ж у , а не так, как ты можешь танцевать. - В и д и т ли он тоже также, как ты? - Да, но он также и танцует. - Как танцует сакатека? - Это трудно объяснить. Это особого рода танец, который он исполняет, когда он хочет знать. Но все, что я могу об этом сказать тебе - это то, что, если ты не понимаешь путей человека, который знает, то невозможно и говорить о в и д е н ь и или танце. - А ты в и д е л , как он танцует свой танец? - Да. Однако, это невозможно для любого, кто смотрит на его танец, в и д е т ь , что это его особый способ познания. Я знал сакатеку или, по крайней мере, я знал, кто он такой. Мы встречались, и однажды я покупал ему пиво. Он был очень вежлив и сказал, что я могу свободно останавливаться в его доме, когда мне это понадобится. Я долго забавлял себя мыслью о том, чтобы посетить его, но дону Хуану ничего об этом не говорил. В полдень 14 мая 1962 года я подъехал к дому сакатеки. Он рассказал мне, как до него добраться, и я легко нашел этот дом. Он стоял на углу и был со всех сторон окружен изгородью. Ворота были закрыты. Я обошел дом кругом, выискивая, нельзя ли где-нибудь заглянуть внутрь. Казалось, что дом пуст. - Дон Эльяс, - крикнул я громко. Куры перепугались и рассыпались по двору, ужасно кудахча. Небольшая собачка подошла к забору. Я ожидал, что она залает на меня; вместо этого она просто уселась, наблюдая за мной. Я позвал еще раз, и куры разразились новым кудахтаньем. Старая женщина вышла из дому. Я попросил ее позвать дона Эльяса. - Его здесь нет, - сказала она. - Где я могу его найти? - Он в полях. - Где в полях? - Я не знаю. Приходите к вечеру. Он будет дома около пяти. - Вы жена дона Эльяса? - Да, я его жена, - сказала она и улыбнулась. Я попытался расспросить ее о сакатеке, но она извинилась и сказала, что плохо знает испанский язык. Я сел в машину и уехал. Вернулся я около шести часов. Я подъехал к двери и выкрикнул имя сакатеки. На этот раз он вышел из дома. Я включил свой магнитофон, который в коричневой кожаной сумке свисал с моего плеча, как фотоаппарат. Казалось, он узнал меня. - О, это ты, - сказал он, улыбаясь. - как Хуан? - Он здоров. А как ваше здоровье, дон Эльяс? Он не отвечал. Казалось, что он нервничает. Внешне он был очень собран, но я чувствовал, что ему было не по себе. - Хуан прислал тебя сюда с каким-нибудь делом? - Нет, я сам приехал. - Но чего же ради? Его вопрос, казалось, выдавал очень искреннее удивление. - Я просто хотел поговорить с вами, - сказал я, стараясь, чтобы вопрос звучал так естественно, как только можно. - дон Хуан рассказывал мне о вас чудесные вещи, я заинтересовался и захотел задать вам несколько вопросов. Сакатека стоял передо мной. Его тело было тощим и жилистым. Он носил рубашку и брюки цвета хаки. Его глаза были полузакрыты. Он казался сонным или, может быть, пьяным. Его рот был слегка приоткрыт, и нижняя губа отвисала. Я заметил, что он глубоко дышит и, казалось, почти похрапывает. Мне пришла мысль, что сакатека несомненно выжил из ума. Но эта мысль казалась очень неуместной, потому что лишь несколько минут назад, когда он вышел из дома, он был очень алертен и вполне осознавал мое присутствие. - О чем ты хочешь говорить? - сказал он наконец. У него был очень усталый голос. Казалось, что он выдавливает из себя слова одно за другим. Я почувствовал себя очень неловко. Казалось, что его усталость была заразной и охватывала меня. - Ничего особенного, - отчетил я. - я просто приехал поболтать с вами по-дружески. Вы однажды приглашали меня к себе домой. - Да, приглашал, но сейчас это не то. - Но почему же не то? - Разве ты не говорил с Хуаном? - Да, говорил. - Но тогда чего же ты хочешь от меня? - Я думал, что, может, я смогу задать вам несколько вопросов. - Задай их Хуану. Разве он не учит тебя? - Он учит, но все равно мне хотелось бы спросить вас о том, чему он меня учит и узнать ваше мнение. Таким образом я бы знал, что мне делать. - Почему ты хочешь сделать это? Ты не веришь Хуану? - Я верю. - Тогда почему ты не попросишь его рассказать тебе о том, что ты хочешь узнать? - Я так и делаю. И он мне рассказывает. Но если вы тоже расскажете мне о том, чему он меня учит, то, может быть, я лучше это пойму. - Хуан может рассказать тебе обо всем. Только он может сделать это. Разве ты этого не понимаешь? - Понимаю. Но я также хочу поговорить с людьми, подобными вам, дон Эльяс. Не каждый день встречаешься с человеком знания. - Хуан - человек знания. - Я знаю это. - Тогда почему ты говоришь со мной? - Я сказал, что я приехал, чтоб мы были друзьями. - Нет, ты не для этого приехал. На этот раз в тебе есть что-то другое. Я хотел объяснить, но все, что я смог сделать, так это - неразборчиво бормотать. Сакатека молчал. Казалось, он внимательно слушал. Его глаза были вновь полузакрыты. Но я чувствовал, что он смотрит на меня. Он едва уловимо кивнул. Затем его веки раскрылись и я увидел его глаза. Он, казалось, смотрел мимо меня. Он бессознательно потоптывал по полу носком правой ноги как раз позади левой пятки. Его ноги были слегка согнуты, руки безжизненно висели вдоль тела. Затем он поднял правую руку; его ладонь была открыта и перпендикулярна земле; пальцы были расставлены и указывали на меня. Он позволил своей руке пару раз колыхнуться прежде, чем вывел ее на уровень моего лица. В таком положении он держал ее с секунду, а затем сказал мне несколько слов. Его голос был очень ясным, и все же я слов не разобрал. Через секунду он уронил руку вдоль тела и остался неподвижен, приняв странную позу. Он стоял, опираясь на щиколотку левой ноги. Его правая нога огибала пятку левой ноги, и ее носок мягко и ритмично потопывал по полу. Меня охватило неожиданное ощущение - своего рода беспокойство. Мои мысли, казалось, были несвязными. Я думал о неотносящихся к делу бессмысленных вещах, не имеющих никакого отношения к происходящему. Я заметил свое неудобство и попытался выправить мысли, вернув их к реальности, но не мог этого сделать, несмотря на огромные усилия. Казалось, что какая-то сила мешала мне концентриро- вать мысли и думать связно. Сакатека не сказал ни слова, и я не знал, что еще сказать или сделать. Совершенно автоматически повернулся и ушел. Позднее я почувствовал себя обязанным рассказать дону Хуану о моей встрече с сакатекой. Дон Хуан расхохотался. - Что же в действительности тогда произошло? - спросил я. - Сакатека танцевал, - сказал он. - он у в и д е л тебя, а затем он танцевал. - Что он сделал со мной? Я чувствовал холод и дрожь. - Очевидно, ты ему не понравился, и он остановил тебя, бросив на тебя слово. - Каким образом он смог это сделать? - воскликнул я недоверчиво. - Очень просто. Он остановил тебя своей волей. - Что ты сказал? - Он остановил тебя своей волей. Объяснение было неудовлетворительным. Его заключение звучало для меня белибердой. Я попытался еще порасспрашивать его, но он не смог объяснить этот случай так, чтобы я был удовлетворен. Очевидно, что этот случай, как и любой случай в этой чуждой системе чувственных интерпретаций может быть объяснен или понят только в терминах единиц значения, относящихся к этой системе. Таким образом, эта книга является репортажем, и ее следует читать, как репортаж. Система, которую я записывал, была для меня невосприемлема, таким образом претензия на что-либо иное, кроме репортажа, была бы обманчива и несостоятельна. В этом отношении я придерживался феноменологического метода и старался обращаться в своих записях с магией только как с явлениями, с которыми я столкнулся. Я, как воспринимающий, записал то, что я воспринимал, и в момент записывания я старался удерживаться от суждений.	 * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Преддверие к виденью *	 Глава п е р в а я 2 апреля 1968 г. Дон Хуан на секунду взглянул и, казалось, совсем не был удивлен тем, что увидел меня, несмотря на то, что прошло уже более двух лет с тех пор, как я последний раз приезжал к нему. Он положил руку мне на плечо, улыбнулся и сказал, что я изменился и выгляжу толстым и мягким. Я привез экземпляр своей книги. Безо всяких вступлений я вынул ее из портфеля и вручил ему. - Это книга о тебе, дон Хуан, - сказал я. Он взял ее и провел рукой по страницам, как если бы это была колода карт. Ему понравился зеленый оттенок переплета и высота книги. Он ощупал переплет ладонями, пару раз повернул его и затем вручил мне книгу обратно. Я чувствовал большой прилив гордости. - Я хочу, чтобы ты оставил ее себе, - сказал я. Он потряс головой в беззвучном смехе. - Я лучше не буду, - сказал он и затем добавил с широкой улыбкой: - ты знаешь, что мы делаем с бумагой в Мексике. Я рассмеялся. Мне показалась прекрасной его легкая ирония. Мы сидели на скамейке парка в небольшом городке в горном районе центральной Мексики. У меня не было абсолютно никакой возможности дать ему знать о моем намереньи посетить его, но я был уверен, что найду его, и я нашел. Я очень недолго прождал в этом городе прежде, чем дон Хуан прибыл с гор, и я нашел его на базаре у прилавка одного из его друзей. Дон Хуан сказал мне, как само собой разумеющееся, что я тут как раз во-время, чтобы доставить его обратно в сонору; и мы уселись в парке, чтобы подождать его друга, масатекского индейца, у которого он жил. Мы ждали около трех часов. Мы говорили о разных неважных вещах, и к концу дня, как раз перед тем, как пришел его друг, я рассказал ему о нескольких случаях, свидетелем которых я был несколько дней назад. Во время моей поездки у меня сломалась машина на окраине города и в течение трех дней мне пришлось оставаться в нем, пока длился ремонт. Напротив автомастерской был мотель, но пригород всегда действовал на меня удручающе, поэтому я остановился в восьмиэтажной гостинице в центре города. Мальчик-курьер сказал мне, что в отеле есть ресторан, и, когда я спустился туда поесть, я обнаружил, что там имеются столики снаружи на улице. Они довольно красиво располагались на углу улицы под низкой кирпичной аркой современных линий. Снаружи было прохладно и там были свободные столики, однако я предпочел сидеть в душном помещении. Входя я заметил, что на бревне перед рестораном сидит группа мальчишек - чистильщиков обуви, и я был уверен, что они станут преследовать меня, если я сяду за один из наружных столиков. С того места, где я сидел, мне была видна через стекло эта группа мальчишек. Пара молодых людей заняла столик и мальчишки окружили их, прося почистить их обувь. Молодые люди отказались, и я был удивлен, увидев, что мальчишки не стали настаивать, а вернулись и сели на свое место. Через некоторое время трое мужчин в деловых костюмах поднялись и вышли, и мальчишки, подбежав к их столику, начали есть остатки пищи. Через несколько секунд тарелки были чистыми. То же самое повторилось с объедками на всех остальных столах. Я заметил, что дети были весьма аккуратны; если они проливали воду, то они промокали ее своими собственными фланельками для чистки обуви.. Я также отметил тотальность их уборки съестного. Они съедали даже кубики льда, оставшиеся в стаканах, лимонные дольки из чая, кожуру и т.п. Не было совершенно ничего, что бы они оставляли. За то время, что я был в отеле, я обнаружил, что между детьми и хозяином ресторана существует соглашение: детям было позволено околачиваться у заведения с тем, чтобы заработать немного денег у посетителей, а также доедать остатки пищи на столиках с тем условием, что они никого не рассердят и ничего не разобьют. Их было одиннадцать человек в возрасте от пяти до двенадцати лет, однако самый старший держался особняком от остальной группы. Они намеренно отталкивали его, дразня его частушкой, что у него есть лобковые волосы и он слишком стар, чтобы находиться среди них. После трех дней наблюдения за тем, как они подобно стервятникам бросались на самые непривлекательные объедки, я искренне расстроился и покинул город с чувством, что нет никакой надежды для этих детей, чей мир был уже раздавлен их каждодневной борьбой из-за куска пищи. - Ты их жалеешь? - воскликнул дон Хуан вопрошающим тоном. - Конечно, жалею, - сказал я. - Почему? - Потому что я озабочен благосостоянием окружающих меня людей. Эти мальчики - дети, а их мир так некрасив и мелок. - Подожди. Подожди. Как ты можешь говорить, что их мир н е к р а с и в и м е л о к ? - сказал дон Хуан, передразнивая мое выражение. - Ты думаешь, что твой мир лучше, не так ли? Я сказал, что так и думаю, и он спросил меня, почему. И я сказал ему, что по сравнению с миром этих детей мой мир бесконечно более разнообразен и богат развлечениями и возможностями для личного удовлетворения и развития. Смех дона Хуана был искренним и дружеским. Он сказал, что я неосторожен с тем, что я говорю, что у меня нет возможности измерить богатство и возможности мира этих детей. Я подумал, что Хуан просто упрямится. Я действительно думал, что он становится на противоположную точку зрения просто для того, чтобы раздражать меня. Я искренне верил, что у этих детей нет ни малейшего шанса для интеллектуального роста. Я еще некоторое время отстаивал свою точку зрения, а затем дон Хуан спокойно спросил меня: - Разве ты не говорил мне однажды, что по твоему мнению величайшим достижением для человека будет стать человеком знания? Я говорил так и повторил вновь, что, по-моему, стать человеком знания - это одно из величайших интеллектуальных достижений. - Так ты думаешь, что твой очень богатый мир когда-нибудь поможет тебе стать человеком знания? - спросил дон Хуан с легким сарказмом. Я не ответил, и тогда он задал тот же вопрос другими словами - оборот, который я всегда применял к нему, когда считал, что он не понимает. - Другими словами, - сказал он, широко улыбаясь и очевидно видя, что я осознаю его игру, - могут ли твоя свобода и твои возможности помочь тебе стать человеком знания? - Нет, - сказал я с ударением. - Тогда как же ты можешь чувствовать жалость к этим детям? - спросил он серьезно. - любой из них может стать человеком знания. Все люди знания, которых я знаю, были детьми, подобными тем, которых ты видел, подъедающими объедки и вылизывающими столики. Аргумент дона Хуана дал мне неприятное ощущение. Я не чувствовал жалости к этим обделенным привелегиями детям оттого, что им не хватает пищи, но жалел их за то, что по моим расчетам мир уже приговорил их к интеллектуальной неадекватности. И, однако же, по расчетам дона Хуана, каждый из них мог достичь того, что я считал вершиной человеческих интеллектуальных достижений - стать человеком знания. Мои причины к тому, чтобы жалеть их, были необоснованы. Дон Хуан точно поддел меня. - Может быть, ты и прав, - сказал я. - но как можно избежать желания, искреннего желания помочь окружающим тебя людям? - Как же, ты думаешь, им можно помочь? - Облегчая их ношу. Самое маленькое, что можно сделать для окружающих нас людей, так это попытаться изменить их. Ты ведь и сам занимаешься этим. Разве не так? - Нет. Этого я не делаю. Я не знаю, что менять, и зачем менять что-либо в окружающих меня людях. - А как насчет меня, дон Хуан? Разве ты не учил меня для того, чтобы я изменился? - Нет. Я не пытаюсь изменить тебя. Может случиться, что однажды ты станешь человеком знания - этого никак нельзя узнать - но это не изменит тебя. Когда-нибудь ты, возможно, сможешь у в и д е т ь людей в другом плане, и тогда ты поймешь, что нет способа изменить что-либо в них. - Что это за другой план виденья людей, дон Хуан? - Люди выглядят по-другому, если их в и д и ш ь . Маленький дымок поможет тебе у в и д е т ь людей, как нити света. - Нити света? - Да, нити, как тонкая паутина. Очень тонкие волокна, которые циркулируют от головы к пупку. Таким образом, человек выглядит, как яйцо из циркулирующих волокон. А его руки и ноги подобны светящимся протуберанцам, вырывающимся в разные стороны. - И так выглядит каждый? - Каждый. Кроме того, человек находится в контакте со всем остальным, не через руки, правда, а через пучок длинных волокон, вырывающихся из центра его живота. Эти волокна присоединяют человека ко всему окружающему; они сохраняют его равновесие; они придают ему устойчивость. Поэтому, как ты сможешь у в и д е т ь когда-нибудь, человек - это светящееся яйцо, будь он нищим или королем, и нет способа изменить что-либо, или, вернее, что можно изменить в светящемся яйце, а?	 Глава в т о р а я	Мое посещение дона Хуана положило начало новому циклу. Мне не потребовалось никаких усилий для того, чтобы вновь попасть в старое русло удовольствия от его чувства драматизма, его юмора и терпения со мной. Я определенно чувствовал, что мне нужно посещать его более часто. Не видеть дона Хуана было действительно большой жертвой для меня, кроме того, у меня было коечто, представляющее для меня определенный интерес, что я хотел с ним обсудить. После того, как я закончил книгу о его учении, я начал перебирать те свои полевые записи, которые я не использовал в книге. Я выпустил из книги очень много данных, потому что мое внимание было направлено на состояния необычной реальности. Просматривая свои старые записки, я пришел к заключению, что умелый маг может создать самый специализи- рованный ареал восприятия в своем ученике, просто манипулируя "общественными ключами". Все мое построение, касающееся природы этих манипуляционных процедур, основывалось на предположении, что для того, чтобы создать необходимый ареал восприятия, необходим ведущий. Как конкретный тест я взял случай пейотных собраний магов. Я соглашался с тем, что на этих собраниях маги приходили к соглашению относительно природы реальности без какого-либо обмена словами или знакаи, и поэтому я пришел к заключению, что тут использовался очень мудреный код для того, чтобы участники пришли к такому соглашению. Я разработал сложную систему для того, чтобы объяснить эти коды и процедуры, и поэтому я вернулся, чтобы навестить дона Хуана и спросить его личное мнение и совет относительно моей работы. 21 мая 1968 г. Ничего необычного не произошло во время моего путешествия к дону Хуану. Температура в пустыне превышала 100 и была очень утомительна. После обеда жара стала спадать, и, когда я в начале вечера подъехал к дому дона Хуана, подул прохладный ветерок. Я не очень устал, поэтому мы сидели в его комнате и разговаривали. Это был не тот разговор, который мне хотелось бы записывать; фактически, я не пытался вкладывать в свои слова большой смысл или значение. Мы говорили о погоде, урожае, его внуке, индейцах яки, мексиканском правительстве. Я сказал дону Хуану, как сильно мне нравится то особое ощущение, которое получаешь, когда разговариваешь в темноте. Он сказал, что это мое удовольствие основано на моей болтливой натуре; что мне легко любить болтовню в темноте, потому что болтовня - это единственное, что я могу делать в такое время, сидя рядом с ним. Я возразил, что это больше, чем простой акт разговора - то, что мне нравится. Я сказал, что меня наслаждает убаюкивающее тепло темноты вокруг нас. Он спросил меня, что я делаю дома, когда становится темно. Я ответил, что всегда включаю свет или выхожу на освещенные улицы до тех пор, пока не придет время спать. - О... - сказал он с недоверием. - я думал, что ты научился использовать темноту. - Для чего ее можно использовать? - спросил я. Он сказал, что темнота (он назвал ее "темнота дня") - это лучшее время для того, чтобы в и д е т ь . Он подчеркнул слово " в и д е т ь " особой интонацией. Я захотел узнать, что он хочет этим сказать. Но он ответил, что уже слишком поздно, чтобы вдаваться в этот вопрос. 22 мая 1968 г. Как только я утром проснулся, я безо всяких вступлений рассказал дону Хуану, что сконструировал систему, объясняющую то, что имеет место на пейотном собрании - митоте. Я взял свои записи и прочел ему то, что разработал. Он терпеливо слушал, пока я старался разъяснить свою схему. Я считал, что необходим тайный дирижер для того, чтобы таким образом настроить всех участников, что они придут к любому заданному соглашению. Я указал, что люди присутствуют на митоте для того, чтобы найти мескалито и его уроки относительно правильного образа жизни. При этом все эти люди не обмениваются между собой ни единым словом или жестом, и все же они находятся в согласии относительно присутствия мескалито и его специфического урока. По крайней мере именно так было на том митоте, на котором я присутствовал: все согласились, что мескалито появился перед ними и дал им урок. В своем личном опыте я нашел, что та форма, которую принимает индивидуальное появление мескалито, и его последующий урок были поразительно однообразны, хотя варьировали по содержанию от человека к человеку. Я не мог иначе объяснить такой гомогенности, как приняв ее результатом скрытой и сложной настройки. У меня ушло почти два часа на то, чтобы прочесть и объяснить дону Хуану ту схему, что я конструировал. Кончил я тем, что попросил его сказать своими словами, какова действительно процедура для приведения участников митота к соглашению. Когда я закончил, он скривился. Я подумал, что он, должно быть, считает мои объяснения вызывающими; он, казалось, был глубоко поглощен размышлениями. После благопристойного молчания я спросил его, что он думает о моей идее. Мой вопрос внезапно изменил его гримасу на улыбку, а затем на раскатистый хохот. Я тоже попытался засмеяться и нервно спросил, что тут такого смешного. - Ты ушел в сторону, - воскликнул он. - зачем кто-то будет стараться кого-то настраивать в такое важное время, как митот? Ты думаешь, что всегда дурачат с мескалито? На секунду я подумал, что он уклончив; он, фактически, не отвечал на мой вопрос. - Зачем кому-либо настраивать? - спросил упрямо дон Хуан. - Ты был на митотах. Ты должен знать, что никто не объяснял тебе, как чувствовать или что делать; никто, кроме самого мескалито. Я настаивал на том, что такое объяснение невозможно, и вновь попросил его рассказать мне, каким образом достигается соглашение. - Я знаю, зачем ты приехал, - сказал дон Хуан загадочным тоном. - я не могу помочь тебе в твоем затруднении, потому что не существует никакой системы настройки. - Но как же все эти люди соглашаются с тем, что мескалито присутствует? - Они соглашаются потому, что в и д я т , - сказал дон Хуан драматически. - Почему бы тебе не поприсутствовать еще на одном митоте и не у в и д е т ь самому? Я почувствовал, что это была ловушка. Я не сказал ничего и отложил свои записи. Он не настаивал. Некоторое время спустя он попросил меня отвезти его к дому одного из его друзей. Большую часть дня мы провели там. В ходе разговора его друг Джон спросил меня, что стало с моим интересом к пейоту. Почти восемь лет назад Джон давал мне батончики пейота при моем первом опыте. Дон Хуан пришел мне на помощь и сказал, что я делаю успехи. По пути назад к дому дон Хуана я почувствовал себя обязанным сделать замечание относительно вопроса, заданного Джоном, и я сказал среди прочего, что у меня нет намеренья учиться чему-либо далее о пейоте, потому что это требует мужества такого сорта, которого у меня нет, и что я, сказав о своем решении кончить учение, действительно это имел в виду. Дон Хуан улыбнулся и ничего не сказал. Я продолжал говорить, пока мы не подъехали к дому. Мы сели на чистое место перед дверью. Был теплый ясный день, но вечером был достаточно ощутимый ветерок, чтобы чувствовать себя приятно. - Почему тебе надо так усердно настаивать на этом? - внезапно сказал дон Хуан. - сколько лет ты уже говоришь, что не хочешь больше учиться? - Три. - Почему ты так беспокоишься насчет этого? - Я чувствую, что предаю тебя, дон Хуан. Наверно, поэтому я все время об этом говорю. - Ты меня не предаешь. - Ты обманулся во мне. Я убежал. Я чувствую, что я побежден. - Ты делаешь то, что можешь. Кроме того, ты еще не был побежден. То, чему мне надо тебя учить, очень трудно. По крайней мере, я нашел это, пожалуй, еще более трудным, чем ты. - Но ты держался за это, дон Хуан. Мой же случай иной. Я сдался, и пришел тебя навестить не потому, что я хочу учиться, но лишь потому, что я хотел попросить тебя прояснить некоторые моменты в моей работе. Дон Хуан секунду смотрел на меня, а затем отвел взгляд. - Ты должен позволить дымку увести тебя, - сказал он с нажимом. - Нет, дон Хуан, я не могу больше использовать твой дымок. Я думаю, что я выдохся уже. - Ты еще даже не начал. - Я слишком боюсь. - Значит, ты боишься. Нет ничего нового в страхе. Не думай о том, что ты боишься. Думай о чудесах в и д е- н ь я . - Я искренне хотел бы думать об этих чудесах, но я не могу. Когда я думаю о твоем дымке, то я чувствую своего рода тьму, наплывающую на меня. Это как если бы на земле не было больше людей, никого, к кому бы повернуться. Твой дымок показал мне бездонность одиночества, дон Хуан. - Это неверно. Возьми, например, меня. Дымок - мой олли, а я не ощущаю такого одиночества. - Но ты другой. Ты победил свой страх. Дон Хуан нежно похлопал меня по плечу. - Ты не боишься, - сказал он мягко. Его голос нес в себе странное обвинение. - Разве я лгу о своем страхе, дон Хуан? - Мне нет дела до лжи, - сказала он резко. - мне есть дело до кое-чего иного. Причина того, что ты не хочешь учиться, лежит не в том, что ты боишься. Это что-то другое. Я настойчиво подталкивал его сказать мне, что же это такое. Я спорил с ним, но он ничего не сказал; он просто тряс головой, как бы не в силах поверить, что я не знаю это сам. Я сказал ему, что, может, это инерция удерживает меня от учения. Он захотел узнать значение слова инерция. Я прочел ему в словаре: "тенденция материи сохранять покой, если она в покое, или, если она движется, сохранять движение в том же направлении, если на нее не действует какая-нибудь посторонняя сила". - Если на нее не действует какая-нибудь посторонняя сила, - повторил он. - Это, пожалуй, лучшие слова, которые ты нашел. Я уже говорил тебе, что только дырявый горшок может взять на себя задачу стать человеком знания своими собственными силами. Человека с трезвой головой надо завести в учение хитростями (трюками). - Но я уверен, нашлась бы масса людей, которые с радостью взяла бы на себя такую задачу, - сказал я. - Да, но все они не в счет. Они обычно уже с трещиной. Они подобны глиняным хумам (большие кувшины для воды), которые снаружи выглядят целыми, но потекут в ту же минуту, как только приложить к ним давление, как только наполнить их водой. Мне однажды пришлось ввести тебя в учение хитростью, тем же самым способом, каким мой бенефактор ввел меня. В противном случае ты не научился бы и тому, что знаешь сейчас. Может быть, пришло время вновь применить к тебе хитрость. Хитрость, о которой он напомнил, была одним из самых напряженных этапов моего ученичества. Это произошло уже несколько лет назад, но в моем мозгу все это еще столь живо, как если бы случилось только что. Путем очень искусных манипуляций дон Хуан заставил меня однажды войти в прямое и ужасное столкновение с женщиной, имевшей репутацию колдуньи. Столкновение привело к глубокой враждебности с ее стороны. Дон Хуан пользовался моим страхом этой женщины, как мотивировкой для того, чтобы продолжать учение, утверждая, что я должен учиться дальше магии для того, чтобы защищать себя от ее магических нападений. Конечный результат его "хитрости" был столь убедительным, что я искренне почувствовал, что не имею никакого другого выхода, как только учиться все больше и больше, если только хочу остаться в живых. - Если ты хочешь пугать меня опять этой женщиной, то я просто не приеду больше, - сказал я. Смех дон Хуана был очень веселым. - Не горюй, - сказал он ободряюще. - Трюки со страхом больше не пройдут с тобой. Ты больше не боишься. Но если понадобится, то к тебе можно применить хитрость где угодно. Тебе даже не надо присутствовать при этом. Он заложил руки за голову и лег спать. Я работал над своими записями, пока он не проснулся через пару часов. К этому времени стало почти темно. Заметив, что я писал, он сел прямо и, улыбаясь, спросил меня, выписался ли я из своей проблемы. 23 мая 1968 г. Мы разговаривали об Оаксаке. Я рассказал дону Хуану, что однажды я прибыл в этот город в базарный день, день, когда толпы индейцев со всей округи стекаются в город, чтобы продавать пищу и разного рода мелочи. Я упомянул, что особо заинтересовался человеком, продающим лекарственные растения. Он носил деревянный лоток, в котором был целый ряд баночек, маленьких, с сухими толчеными растениями; он стоял посреди улицы, держа одну баночку и выкрикивая очень забавную песенку: "Состав против мух, комаров и клещей. Составы для коз, коров, лошадей и свиней. Лекарства от всех болезней людей. Исцеляют кашель, прострел, ревматизм и угри. Есть лекарства для печени, сердца, желудка, груди. Подходите ближе, леди и джентельмены. Состав против мух, блох, комаров и клещей." Я долгое время слушал его. Его реклама состояла из длинного перечня человеческих болезней, против которых, как он утверждал, у него есть целебные средства; для того, чтобы придать ритм своей песенке, он делал паузу после перечисления каждых четырех болезней. Дон Хуан тоже продавал лекарственные растения в Оаксаке, когда был молодым. Он сказал, что еще помнит свою рекламную песенку, и прокричал ее мне. Он сказал, что со своим другом Висентом они обычно составляли дуэты. Я рассказал дону Хуану, что во время одной из своих поездок по Мексике, я встретил его друга Висента. Дон Хуан, казалось, был удивлен и захотел узнать об этом побольше. Я ехал через дуранго в тот раз и вспомнил, что дон Хуан рассказывал мне однажды, что когданибудь мне надо будет повидать его друга, который жил в этом городке. Я поискал его и нашел и некоторое время с ним разговаривал. Перед моим отъездом он дал мне сетку с несколькими растениями и серию наставлений относительно того, как посадить их. По пути в город агуас кальентес я остановил машину. Я убедился, что вокруг никого нет. По крайней мере в течение 10 минут я следил за дорогой и окружностью. В виду не было ни одного дома и никакого скота, пасущегося вблизи дороги. Я остановился на вершине небольшого холма, отсюда я мог наблюдать всю дорогу впереди и позади меня. Она была пустынна в обоих направлениях настолько, насколько я мог ее видеть. Я подождал несколько минут, чтобы сориентироваться и вспомнить инструкции дона Висента. Я взял одно из растений, прошел на кактусовое поле на краю дороги и посадил его там, как сказал мне дон Висент. У меня была с собой бутылка минеральной воды, которой я намеревался полить растение. Я попытался открыть ее, отбив горлышко железкой, которой я копал яму, и осколок стекла задел мою верхнюю губу, заставив ее кровоточить. Я пошел назад к машине за другой бутылкой минеральной воды. Когда я вынимал ее из багажника, около меня остановился автомобиль "фольксваген", и водитель спросил, не нужна ли мне помощь. Я сказал, что все в порядке, и он уехал. Я вернулся полить растение, а затем сразу пошел назад к своей машине. Когда я был от нее метрах в 30, то внезапно услышал голоса. Я поспешил по склону на шоссе и увидел около машины троих мексиканцев - двух мужчин и одну женщину. Один из мужчин сидел на переднем бампере. Ему, пожалуй, было около 40 лет; он был среднего роста с черными вьющимися волосами. На спине он нес сверток; на нем были старые брюки и изношенная розоватая рубашка. Его ботинки были не завязаны и, пожалуй, слишком велики для него. Они казались хлябающими и неудобными. Он обливался потом. Другой мужчина стоял метрах в шести от машины. Он был более тонкокостный, чем первый, и ниже его. Его волосы были прямые и зачесаны назад. Он нес за спиной сверток поменьше и был старше, пожалуй, лет под пятьдесят. Он совсем не вспотел и казался отрешенным и незаинтересованным. Женщине, казалось, тоже было за сорок. Она была толстая и темная. Одета она была в черную юбку, белый свитер и остроконечные туфли. У ней не было свертка, но был транзисторный приемник. Она казалась очень усталой и лицо ее было покрыто каплями пота. Когда я подошел, то женщина и мужчина помоложе обратились ко мне. Они хотели, чтоб их подвезли. Я сказал им, что у меня в машине нет места. Я показал им, что заднее сиденье у меня полностью загружено, и места действительно совсем не оставалось. Мужчина предложил, что если я поеду медленно, то они могут примоститься на заднем бампере или ехать, лежа на переднем капоте. Я посчитал эту идею невыполнимой. Однако, в их просьбе была такая срочность, что я почувствовал себя очень неудобно. Я дал им денег на автобусные билеты. Мужчина помоложе взял деньги, поблагодарив меня, но старший с неприязнью повернулся ко мне спиной. - Я хочу, чтоб меня подвезли, - сказал он. - я не заинтересован в деньгах. Затем он повернулся ко мне: - Можете вы дать нам немного пищи и воды? - спросил он. У меня действительно нечего было им дать. Они постояли немного, глядя на меня, а затем пошли прочь. Я залез в машину и попытался завести мотор. Жара была очень сильной, и я, видимо, перекачал бензин. Мужчина помоложе остановился, услышав скрежет стартера, вернулся назад и встал позади машины, готовый подтолкнуть ее. Я чувствовал огромное неудобство. Я начал загнанно дышать. Наконец, мотор заработал, и я укатил. После того, как я окончил свой рассказ, дон Хуан долго молчал. - Почему ты не рассказал мне об этом раньше? - спросил он, не глядя на меня. Я не знал, что сказать. Я пожал плечами и сказал ему, что никогда не считал, что тут есть что-либо важное. - это чертовски важно, - сказал он. - Висент - первоклассный маг. Он дал тебе что-то посадить, потому что у него были на это свои причины. И если ты встретил трех человек, которые, казалось, выскочили из ниоткуда, сразу после того, как ты посадил это, то этому также была своя причина. Но только такой дурак, как ты, не обратит на инцидент внимания и будет считать, что ничего важного не было. Он захотел узнать точно, что именно имело место, когда я навестил Висента. Я рассказал ему, что я ехал через город и проезжал базар. Мне пришла в голову мысль взглянуть на дона Висента. Я прошел на базар и подошел к ряду, где торговали лекарственными растениями. Там было три стола в ряд, но торговали там три толстые женщины. Я прошел до конца прохода и обнаружил еще одну стойку за углом. Там я увидел тощего тонкокостного седого мужчину. В этот момент он продавал женщине птичью клетку. Я подождал, пока он не освободился и затем спросил, не знает ли он дона Висента Медрано. Он смотрел на меня, не отвечая. - Что вы хотите от этого Висента Медрано? - спросил он наконец. Я сказал, что я пришел навестить его от его друга и назвал ему имя дона Хуана. Старик секунду смотрел на меня, а затем он сказал, что он и есть Висент Медрано и что он к моим услугам. Он попросил меня сесть. Он, казалось, был доволен, очень расслаблен и искренне дружественен. Я сказал ему о моей дружбе с доном Хуаном. Я почувствовал, что между нами тут же возникли узы симпатии. Он сказал, что знает дона Хуана с тех пор, как им обоим было по 20 лет. У дона Висента были только слова похвалы о доне Хуане. К концу нашего разговора он сказал с дрожью в голосе: - Дон Хуан - истинный человек знания. Сам я лишь немного занимался силами растений. Я всегда интересовался их лечебными свойствами. Я даже собирал ботанические книги, которые продал лишь недавно. Минуту он молчал. Он пару раз потер свой подбородок. Казалось, он подыскивает нужное слово. - Можно сказать, что я всего лишь человек лирического знания, - сказал он. - Я не как дон Хуан, мой индейский брат. Дон Висент молчал еще минуту. Его глаза блестели и смотрели на землю слева от меня. Затем он повернулся ко мне и сказал почти шепотом: - О, как высоко парит мой индейский собрат. Дон Висент поднялся. Казалось, наш разговор закончен. Если бы кто-нибудь другой делал утверждения насчет индейского брата, то я принял бы это просто за дешевое клише. Однако, тон дона Висента был столь искренен, и глаза его были столь ясны, что он захватил меня картиной его индейского брата, парящего столь высоко. И я поверил, что он сказал именно то, что имел в виду. - Лирическое знание, - воскликнул дон Хуан, когда я рассказал ему все. - Висент - брухо. Зачем ты пошел навещать его? Я напомнил ему его слова, что мне надо навестить дона Висента. - Это абсурд, - воскликнул он драматически, - я сказал тебе - когда-нибудь, когда ты будешь знать, как в и- д е т ь , ты навестишь моего друга Висента. Вот, что я сказал. Очевидно, что ты не слушал. Я возразил, что не вижу вреда в том, что навестил дона Висента, что я был очарован его манерами и его добротой. Дон Хуан потряс головой из стороны в сторону, и полуребяческим тоном выразил свое удивление тому, что он назвал моей "слепой удачей". Он сказал, что мой визит к дону Висенту сравним с вхождением в львиную клетку, вооруженному прутиком. Дон Хуан казался возбужденным и, однако же, я никак не видел тому причин. Дон Висент был прекрасный человек. Он казался таким хрупким. Его странно охотящиеся глаза, казалось, делали его почти эфемерным. Я спросил дона Хуана, каким образом такой прекрасный человек может быть опасным. - Ты неизлечимый дурак, - сказал он и взглянул жестко на секунду. - Сам по себе он не станет причинять тебе никакого вреда. Но знание - это сила. И если человек встал на дорогу знания, то он больше не ответственен за то, что может случиться с теми, кто входит с ним в контакт. Ты должен был навестить его тогда, когда узнаешь достаточно, чтобы защитить себя; не от него, но от той силы, которую он сконцентрировал и которая, кстати, не принадлежит ни ему и никому другому. Услышав, что ты мой друг, Висент заключил, что ты можешь защитить себя и сделал тебе подарок. Вероятно, ты ему понравился, и он сделал тебе великий подарок, а ты не воспользовался им. Какая жалость. 24 мая 1968 г. Я надоедал дону Хуану почти весь день, прося, чтобы он рассказал мне о подарке дона Висента. Я самыми различными способами показывал ему, что он должен учесть различия между нами; то, что само собой понятно для него, может быть совершенно невоспринимаемым для меня. - Сколько растений он тебе дал? - спросил он меня наконец. Я сказал - четыре, но в действительности я не запомнил. Тогда дон Хуан захотел узнать точно, что произошло после того, как я покинул дона Висента и до того, как я остановился у дороги. - Важно количество растений, а также порядок событий, - сказал он. - как я могу тебе сказать, что это был за подарок, если ты не помнишь того, что случилось. Я безуспешно пытался визуализировать последовательность событий. - Если бы ты помнил все, что случилось, - сказал он, - то я, по крайней мере, мог бы тебе сказать, как ты отбросил свой подарок. Дон Хуан, казалось, был очень расстроен. Он нетерпеливо торопил меня вспомнить, но память моя была совершенно пуста. - Как ты думаешь, что я сделал неправильно, дон Хуан? - сказал я просто для того, чтобы продолжить разговор. - Все. - Но я следовал инструкциям дона Висента буквально. - Что ж из этого? Разве ты не понимаешь, что следовать его инструкциям было бессмысленно? - Почему? - Потому что эти инструкции были для того, кто умеет в и д е т ь , а не для идиота, который вырвался из ситуации, не потеряв свою жизнь только благодаря везению. Ты приехал повидать Висента без подготовки. Ты ему понравился, и он сделал тебе подарок. И этот подарок легко мог стоить тебе жизни. - Но зачем же он дал мне что-то столь серьезное? Если он маг, то он должен был бы знать, что я ничего не знаю. - Нет, он не мог этого увидеть. Ты выглядишь так, как будто ты знаешь, но в действительности ты знаешь не много. Я сказал, что искренне убежден, что нигде ничего не строил из себя, по крайней мере, сознательно. - Я не это имею в виду, - сказал он. - если бы ты что-то из себя строил, то Висент увидел бы это. Когда я в и ж у тебя, то ты выглядишь для меня так, как если бы ты знал очень многое, и, однако, я сам знаю, что это не так. - Что я казалось бы знаю, дон Хуан? - Секреты силы, конечно; знание брухо. Поэтому, когда Висент у в и д е л тебя, то он сделал тебе подарок, а ты действовал с этим подарком, как собака действует с пищей, когда брюхо ее полно. Собака ссыт на пищу, когда она не хочет больше есть, для того, чтобы другие собаки не съели ее. Так и ты поссал на подарок. Теперь мы никогда не узнаем, что имело место в действительности. Ты многое потерял. Какая жалость. Некоторое время он был спокоен. Затем передернул плечами и улыбнулся. - Нет пользы от жалости, - сказал он. - Подарки силы встречаются в жизни так редко; они уникальны и драгоценны. Возьми, например меня; никто никогда не давал мне таких подарков. И я знаю очень немного людей, которые когда-либо получали такой подарок. Бросаться чемто столь уникальным - стыдно. - Я вижу, что ты хочешь сказать, дон Хуан, - сказал я. - Есть ли что-либо, что я могу сделать, чтобы выручить подарок? Он засмеялся и несколько раз повторял: "вернуть подарок". - Это звучит здорово, - сказал он. - мне это нравится. Однако, нет ничего, что бы можно было сделать, чтобы вернуть твой подарок. 25 мая 1968 г. Сегодня дон Хуан потратил почти все время на то, чтобы показать мне, как собирать простые ловушки для маленьких животных. Почти все утро мы срезали и очищали ветки. У меня в голове вертелось множество вопросов. Я пытался говорить с ним, пока мы работали, но он пошутил, сказав, что из нас двоих только я могу одновременно двигать и руками, и ртом. Наконец, мы сели отдохнуть, и я взорвался вопросами: - Что это такое значит в и д е т ь , дон Хуан? Он стал говорить о в и д е н ь и , как о процессе, независимом от олли и от техники магии. Маг было лицо, которое могло командовать олли и, таким образом, манипулировать олли себе на пользу. Но тот факт, что маг командует олли, не означал, что он может в и д е т ь . Я напомнил ему, что он говорил раньше, что невозможно в и д е т ь , если не имеешь олли. Дон Хуан спокойно заметил, что он пришел к выводу, что возможно в и д е т ь и не командовать олли. Он чувствовал, что нет никакой причины, почему бы не так; потому что в и д е н ь е не имеет ничего общего с манипуляционной техникой магии, которая служит лишь для того, чтобы воздействовать на окружающих людей. - Как это так, что техника виденья не воздействует на окружающих людей, дон Хуан? - Я уже говорил тебе, что в и д е н ь е - это не магия. И однако же, их легко спутать, потому что человек, который в и д и т , может научиться управлять олли и стать магом практически сразу, не затратив нисколько времени. С другой стороны, человек может научиться определенной технике для того, чтобы командовать олли и таким образом стать магом, и все же он может никогда не научиться в и д е т ь . К тому же в и д е н ь е противоположно магии. В и д е н ь е дает понять неважность всего этого. - Неважность чего, дон Хуан? - Неважность всего. Дон Хуан бросил весь этот разговор, сказав, что в и д е н ь е , о котором он говорит, - это не простое смотрение на вещи и что мое непонимание произрастает из моей настойчивости говорить. Несколько часов спустя дон Хуан опять вернулся к теме олли. Я чувствовал, что его какимто образом раздражают мои вопросы, поэтому я больше не нажимал на него. Он тогда показывал мне, как делать ловушку для кроликов; мне надо было держать длинную палку и сгибать ее насколько можно сильнее, так, чтобы он мог привязать к концам палки шнур. Палка была довольно тонкой, но все же требовалась значительная сила, чтобы согнуть ее. Мои руки и голова дрожали от напряжения, и я почти выдохся к тому времени, как он привязал, наконец, шнур. Мы уселись, и он начал говорить. Он сказал, что ему ясно, что я ничего не могу уразуметь до тех пор, пока не обговорю это, и поэтому он не возражает против моих вопросов и собирается рассказать мне об олли. - Олли не в дымке, - сказал он. - дымок берет тебя туда, где находится олли, а когда ты станешь с олли одним целым, то тебе больше не понадобится курить. С этих пор ты сможешь призывать своего олли по желанию и заставлять его делать все, что пожелаешь. Олли не плохие и не хорошие, но используются магами для той цели, для какой они найдут их пригодными. Мне нравится дымок, как олли, потому что он не требует от меня многого. Он постоянен и честен. - Каким ты видишь олли, дон Хуан? Те трое людей, которых я, например, видел, выглядели для меня обычными людьми; как бы они выглядели для тебя? - Они выглядели бы обычными людьми. - Но тогда как же ты можешь отличить их от обычных людей? - Обычные люди выглядят светящимися яйцами, когда ты в и д и ш ь их. Не люди всегда выглядят, как люди. Вот что я имел в виду, когда сказал, что ты не можешь у в и- д е т ь олли. Олли принимают разную форму. Они выглядят, как собаки, койоты, птицы, даже как репейники или что угодно другое. Единственное различие в том, что когда ты в и д и ш ь их, то они выглядят совершенно так, как то, форму чего они принимают. Все имеет свою собственную форму бытия, когда ты в и д и ш ь . Точно также, как люди выглядят яйцами, другие вещи выглядят, как что-либо еще, но олли можно видеть только в той форме, которую они изображают. Эта форма достаточно хороша, чтобы обмануть глаза, наши глаза то есть. Собака никогда не обманется и точно также ворона. - Но зачем они хотят нас обманывать? - Я считаю нас шутами. Мы обманываем сами себя. Олли просто принимают внешнюю форму того, что есть вокруг, а затем мы принимаем их за то, чем они не являются. Не их вина, что мы приучили наши глаза только смотреть на вещи. - Мне не ясна их функция, дон Хуан. Что делают олли в мире? - Это все равно, что спросить меня, что мы, люди, делаем в мире. Я действительно не знаю. Мы здесь, и это все. И олли здесь также, как мы; и, может быть, были здесь и до нас. - Что ты хочешь этим сказать, дон Хуан: "до нас"? - Мы, люди, не всегда были здесь. - Ты имеешь в виду здесь в стране или здесь в мире? Мы вошли в длительный спор. Дон Хуан сказал, что для него существует только один мир - то место, куда он ставит свои ноги. Я спросил его, откуда он знает, что мы не всегда были в мире. - Очень просто, - сказал он. - мы, люди, очень мало знаем о мире. Койот знает намного больше нас. Койот едва ли когда-нибудь обманывается внешним видом мира. - Как же мы тогда ухитряемся их ловить и убивать? - спросил я. - Если они не обманываются внешним видом, то как же они так легко умирают? Дон Хуан смотрел на меня до тех пор, пока я не почувствовал замешательства. - Мы можем поймать или отравить, или застрелить койота, - Сказал он, - он для нас легкая жертва, потому что он не знаком с манипуляциями человека. Однако, если койот выживет, то можешь быть уверен, что мы его не поймаем во второй раз. Хороший охотник знает это и никогда не ставит свои ловушки дважды на одно и то же место. Потому что, если койот умер в ловушке, то каждый койот может в и д е т ь его смерть, которая остается там и далее, и, таким образом, они будут избегать ловушки или даже всего того места, где она была поставлена. Мы, с другой стороны, никогда н е в и д и м смерти, которая остается на том месте, где умер один из окружающих нас людей; мы можем догадываться о ней, но мы никогда ее не видим. - Может ли койот видеть олли? - Конечно. - Как выглядит олли для койота? - Мне нужно было бы быть койотом, чтобы знать это. Я могу сказать тебе, однако, что вороне это видится подобно остроконечной шапке. Круглая и широкая внизу, оканчивающаяся острым концом. Некоторые из них светятся, но большинство тусклые и кажутся мрачными. Они походят на мокрый кусок ткани. Они являются предвещающими призраками. - Как они выглядят, когда вы в и д и т е их, дон Хуан? - Я сказал тебе уже; они выглядят, как будто притворяются. Они принимают любой размер или форму, которые подходят им. Они могут принять форму камня или горы. - Разговаривают ли они, слышат ли, или производят ли они какой-нибудь шум? - В обществе людей они ведут себя, как люди. В обществе животных они ведут себя подобно животным. Животные обычно боятся их; однако, если они привыкают к виду олли, они оставляют их одних. Мы сами делаем нечто подобное. Мы имеем множество олли среди нас, но мы не беспокоим их. Так как наши глаза могут только видеть вещи, мы не замечаем их. - Это значит, что некоторые из людей, которых я вижу на улице, на самом деле не являются людьми? - спросил я, поистине сбитый с толку его утверждением. - Да, некоторые не являются, - сказал он выразительно. Его утверждение показалось мне несообразным, и я все еще не мог принять всерьез слова дона Хуана, полагая, что они рассчитаны на эффект. Я сказал ему, что это звучит, как научно-фантастический рассказ о существах с других планет. Он ответил мне, что он не беспокоится о том, как это звучит, но некоторые люди на улице не являются людьми. - Почему ты должен думать, что каждое лицо в движущейся толпе является человеческим существом? - спросил он с самым серьезным видом. Я в самом деле не мог объяснить почему, за исключением того, что привык верить в это, как в акт непреложной веры с моей стороны. Он продолжал дальше, что часто он охотно наблюдал в оживленных местах скопления людей, и мог в и д е т ь иногда толпу людей, которые выглядели наподобие яиц, и среди массы яйцеподобных существ он мог заметить только одного, который выглядел, как человек. - Очень приятно заниматься этим, - сказал он, смеясь, - или, по крайней мере, приятно для меня. Я люблю сидеть в парках и на автостанциях и наблюдать. Иногда я могу сразу же заметить олли, в другое время я в и ж у только настоящих людей. Однажды я увидел двух олли, сидящих в автобусе бок о бок. Только один раз в жизни я видел двух олли вместе. - Это имело для тебя особое значение, увидеть двух? - Конечно. Все, что они делают, имеет значение. Из их действий брухо может иногда извлечь свою силу. Даже если брухо не имеет своего собственного олли, коль скоро он знает, как в и д е т ь , он может получить силу, наблюдая действия олли. Мой бенефактор научил меня этому, и за несколько лет до того, как я стал иметь своего собственного олли, я отыскивал олли в толпах людей и каждый раз в и д е л одного, который учил меня чему-нибудь. Ты нашел трех вместе. Какой великолепный урок ты прозевал. Больше он ничего не говорил, пока мы не кончили собирать кроличьи ловушки. Потом он повернулся ко мне и сказал вдруг, как будто бы он только что вспомнил, что другая важная вещь, относящаяся к олли, это то, что если он видел двух олли, это всегда были два одного и того же вида. Два олли, которых видел он, были мужчинами, сказал он; и из того, что я видел двух мужчин и одну женщину, он заключил, что мой опыт был особенно необычным. Я спросил его, могут ли олли принимать вид детей; могут ли дети быть одного или разных полов; могут ли олли изображать людей различных рас; могут ли они иметь вид семьи, состоящей из мужчины, женщины и ребенка; и, наконец, я спросил его, может ли олли иметь вид человека, управляющего автомобилем или автобусом. Дон Хуан ничего не отвечал на это. Он улыбался, пока я говорил все это. Когда он услышал мой последний вопрос, то он расхохотался и сказал, что я неосторожен со своими вопросами, что более уместным было бы спросить, в и д е л ли он когданибудь олли, управляющего автомобилем. - Ты не забыл про мотоциклы, да? - спросил он с предательским блеском в глазах. Я нашел его насмешки над моими вопросами забавными и не обидными и засмеялся вместе с ним. Затем он объяснил, что олли не могут принимать руководство действиями или воздействовать на что-либо прямо; однако они могут воздействовать на человека косвенно. Дон Хуан сказал, что приходить в контакт с олли опасно, так как олли могут вывести наружу самое худшее, что есть в человеке. Ученичество здесь бывает долгим и трудным, сказал он, потому что необходимо свести к минимуму все, что не является необходимым в жизни для того, чтобы выдержать нагрузку такой встречи. Дон Хуан сказал, что его бенефактор, когда он впервые пришел в контакт с олли, был вынужден обжечься и получил такие шрамы, как будто горный лев нападал на него. Что касается его самого, сказал дон Хуан, так олли толкнул его в кучу горящих углей, и он немного обжег колено и лопатку, но шрамы исчезли со временем, когда он стал с олли одним целым. 10 июня 1968 г. Я отправился с доном Хуаном в дальнее путешествие, чтобы участвовать в митоте. Я несколько месяцев уже ждал такой возможности, однако я не был окончательно уверен, что я хочу ехать. Я думал, что мои колебания были вызваны страхом, что на митоте я буду вынужден глотать пейот, а у меня совсем не было такого намерения. Я неоднократно разъяснял свои чувства дону Хуану. Сначала он терпеливо смеялся, но, наконец, он твердо заявил, что не желает слушать больше ни одного слова о моих страхах. Настолько, насколько я знал, митот был идеальным полигоном для того, чтобы я мог проверить ту свою схему, которую я составил. Я все-таки так и не бросил полностью свою идею о скрытом лидере на таких сборищах. Каким-то образом у меня была мысль, что дон Хуан отбросил мою идею из каких-то своих собственных соображений, поскольку он стремился объяснить все, что имеет место на митотах, в терминах в и д е н ь я . Я думал, что мой интерес в том, чтобы найти подходящее объяснение в своих собственных терминах, не соответствовал тому, что он хотел от меня, поэтому ему и пришлось отбросить мои выводы, как он привык делать со всем тем, что не подтверждало его систему. Как раз перед тем, как мы отправились в путешествие, дон Хуан облегчил мои сомнения относительно поедания пейота, сказав, что я буду присутствовать на встрече только для того, чтобы наблюдать. Я почувствовал подъем. В то время я был почти уверен, что раскрою скрытую процедуру, при помощи которой участники приходят к согласию. Время шло уже к вечеру, когда мы отправились. Солнце почти коснулось горизонта; я чувствовал его на своей шее и жалел, что у меня нет венецианской шторки на заднем стекле машины. С вершины холма я мог смотреть вниз на огромную равнину; дорога была похожа на черную ленту, расстеленную на земле, вверх и вниз по бесчисленным холмам. Я за секунду проследил ее глазами прежде, чем мы начали спускаться, она бежала прямо на юг и исчезала за рядом низких гор на горизонте. Дон Хуан сидел спокойно, глядя прямо вперед. Долгое время мы не проронили ни слова. Мне было неудобно от жары в автомобиле. Я открыл все окна, но это не помогло, потому что день был исключительно жарким. Я чувствовал себя исключительно раздраженным и беспокойным. Я стал жаловаться на жару. Дон Хуан сделал гримасу и взглянул на меня испытующе. - В это время года повсюду в Мексике жарко, - сказал он, - с этим ничего нельзя поделать. Я не смотрел на него, но знал, что он следит за мной. Машина набрала скорость, скользя вниз по склону. Я смутно увидел дорожный знак "vаdо" - выбоина. Когда я действительно увидел ухаб, я ехал слишком быстро и, хотя я сбросил скорость, мы все же ощутили его и подскочили на сиденьях. Я значительно уменьшил скорость; мы ехали через местность, где скот свободно пасется по сторонам дороги, местность, где труп лошади или коровы, сбитой автомобилем, был обычным явлением. В одном месте мне пришлось остановиться совсем, чтобы позволить лошади перейти дорогу. Я стал еще более беспокоен и раздражителен. Я сказал дону Хуану, что это жара; я сказал ему, что мне всегда не нравилась жара, с самого детства, потому что каждое лето я чувствовал духоту и едва мог дышать. - Но теперь ты не ребенок, - сказал он. - Жара все еще удушает меня. - Что ж, голод обычно душил меня, когда я был ребенком, - сказал он мягко. - Быть очень голодным - это единственное, что я знал, будучи ребенком, или же мне случалось наедаться так, что я раздувался и не мог дышать. Но это было, когда я был ребенком. Теперь я не могу задыхаться и не могу раздуваться, как головастик, когда я голоден. Я не знал, что сказать. Я забирался в неверную позицию. Итак, вскоре мне придется отстаивать такие точки зрения, до которых мне в действительности нет никакого дела. Жара была не настолько уж нестерпима. Что меня удручало на самом деле, так это перспектива вести машину несколько тысяч миль до цели нашего путешествия. Я чувствовал раздражение при мысли, что придется утомляться. - Давай остановимся и купим что-нибудь поесть, - сказал я. - Может быть, когда солнце сядет, такой жары не будет. Дон Хуан взглянул на меня, улыбаясь, и сказал, что в течение длительного отрезка времени не будет ни одного городка и что он понимает мою политику, которая состоит в том, чтобы не есть ничего в придорожных буфетах. - Разве ты больше не боишься дизентерии? - спросил он. Я знал, что это его сарказм, однако, он сохранял вопросительный и в то же время серьезный взгляд. То, как ты поступаешь, - сказал он, - наводит на мысль, что дизентерия так и рыскает вокруг, ожидая, когда ты выйдешь из машины, чтобы наброситься на тебя. Ты в ужасном положении: если тебе удастся убежать от жары, то тебя наверняка поймает дизентерия. Тон дона Хуана был настолько серьезен, что я начал смеяться. Затем мы долгое время ехали молча. Когда мы прибыли на стоянку автомашин под названием Лос Видриос - стекло, - было уже темно. Дон Хуан закричал из машины: - Что у вас есть сегодня на ужин? - Свинина, - крикнула женщина изнутри. - Ради тебя я надеюсь, что свинья попала под машину сегодня, - смеясь сказал мне дон Хуан. Мы вышли из машины. Дорога с обеих сторон была ограждена цепями низких гор, которые казались застывшей лавой какого-то гигантского вулканического извержения. В темноте черные, зубчатые силуэты пиков на фоне неба казались огромными угрожающими осколками стекла. Пока мы ели, я сказал дону Хуану, что увидел причину того, что это место называется "стекло". Я сказал, что мне ясно, что это название обязано форме гор, похожих на огромное стекло. Дон Хуан сказал убежденно, что место называется Лос Видриос, потому что грузовик со стеклом перевернулся на этом месте, и битое стекло долгие годы оставалось здесь валяться. Я чувствовал, что он шутит, и попросил его сказать мне, действительно ли причина названия была в этом. - Почему ты не спросишь кого-нибудь из местных? - спросил он. Я спросил человека, который сидел за соседним столиком. Он извиняющимся тоном сказал, что не знает. Я пошел на кухню и спросил женщин, бывших там, знают ли они, но все они не знали; просто это место, мол, называется "стекло". - Я полагаю, что я прав, - сказал дон Хуан. - мексиканцы не одарены способностью замечать вещи вокруг себя. Я уверен, что они не могли заметить стеклянных гор, но они наверняка могли оставить гору битого стекла валяться несколько лет. Оба мы нашли картину забавной и рассмеялись. Когда мы кончили есть, дон Хуан спросил меня, как я себя чувствую. Я сказал, хорошо, но на самом деле я чувствовал какую-то неловкость. Дон Хуан пристально посмотрел на меня и, казалось, заметил мое чувство неудобства. - Раз ты приехал в Мексику, ты должен отложить все свои любимые страхи прочь, - сказал он очень жестко. - твое решение приехать должно было развеять их. Ты приехал потому, что ты хотел приехать. Это путь воина. Я говорю тебе вновь и вновь: самый эффективный способ жить - это жить, как воин. Горюй и думай прежде, чем ты сделаешь какое-либо решение, но если ты его сделал, то будь на своем пути свободным от забот и мыслей. Будет миллион других решений еще ожидать тебя. В этом путь воина. - Я думаю, что так и делаю, дон Хуан; хотя бы временами. Это очень трудно все-таки - продолжать помнить себя. - Когда вещи становятся неясными, воин думает о своей смерти. - Это еще труднее, дон Хуан. Для большинства людей смерть - это что-то очень неясное и далекое. Мы никогда о ней не думаем. - Почему же не думаете? - Но зачем это нужно? - Очень просто, - сказал он, - потому что идея смерти - это единственная вещь, которая укрощает наш дух. К тому времени, как мы покинули Лос Видриос, было так темно, что зубчатые силуэты гор растворились в небе. Больше часа мы ехали в молчании. Я почувствовал усталость. Казалось, что я не хочу говорить, потому что не о чем разговаривать. Движение было минимальным. Несколько машин прошло нам навстречу. Казалось, что мы были единственными людьми, едущими по шоссе на юг. Мне подумалось, что это странно, и я продолжал поглядывать в зеркало заднего обзора, чтобы увидеть, нет ли других машин, идущих сзади, но их не было. Через некоторое время я перестал выискивать машины и вновь стал думать о перспективах нашей поездки. Затем я заметил, что свет моих фар слишком яркий по сравнению с темнотой вокруг, и я опять взглянул в зеркало. Сначала я увидел яркое сияние, а затем две иглы света вырвались как бы из-под земли. Это были фары машины на вершине холма позади нас. Некоторое время они были видны, затем исчезли в темноте, как если бы они были выключены; через секунду они появились на другом бугре, а затем исчезли вновь. Я долгое время следил за их появлениями и исчезновениями. Раз мне стало видно, что машина нагоняет нас. Она определенно приближалась. Огни были больше и ярче. Я стал нажимать сильнее на педаль газа. У меня было чувство неловкости. Дон Хуан, казалось, заметил, на что я обращаю внимание, а, может, он заметил только то, что я увеличиваю скорость. Сначала он взглянул на меня, затем он повернулся и посмотрел на огни фар в отдалении. Он спросил, все ли со мной в порядке. Я сказал ему, что я долгое время не замечал позади нас никаких машин, и внезапно заметил фары машины, которая нагоняет нас. Он хмыкнул и спросил меня, действительно ли я думаю, что это машина. Я ответил, что это должна быть машина; и он сказал, что мое отношение к этому свету показывает ему, что я, должно быть, как-то почувствовал, что что бы там ни было позади нас, но это больше, чем просто машина. Я настаивал, что, мне кажется, это просто другая машина на шоссе или, может, грузовик. - Что же еще это может быть? - громко сказал я. Намеки дона Хуана привели меня на грань срыва. Он повернулся и посмотрел прямо на меня, затем он медленно кивнул, как если бы измерял то, что собирается сказать. - Это огни на голове смерти, - сказал он мягко. - смерть надевает их, как шляпу, а затем бросается в галоп. Это огни смерти, несущейся галопом, настигающей нас и становящейся все ближе и ближе. У меня по спине побежали мурашки. Через некоторое время я вновь взглянул в зеркало заднего обзора, но огней больше не было. Я сказал дону Хуану, что машина, должно быть, остановилась или свернула с дороги. Он не стал смотреть назад, он просто вытянул руки и зевнул. - Нет, - скащал он, - смерть никогда не останавливае- тся. Иногда она выключает свои огни, только и всего. Мы приехали в северо-восточную Мексику 13 июня. Две похожие друг на друга женщины, казавшиеся сестрами, и четыре девочки собрались у дверей небольшого саманного дома. Позади дома были пристройка и сарай с двускатной крышей, от которого остались лишь часть крыши и одна стена. Женщины, очевидно, ждали нас; они, видимо, заметили машину по столбу пыли, который она поднимала на грунтовой дороге после того, как несколько миль ранее я свернул с шоссе. Дом находился в глубокой долине, и, если смотреть от него, дорога казалась длинным шрамом, поднимавшимся высоко вверх по склону зеленых холмов. Дон Хуан вышел из машины и с минуту разговаривал со старыми женщинами. Они показали на деревянные стулья перед дверью. Дон Хуан сделал мне знак подойти и сесть. Одна из старых женщин села с нами; остальные вошли в дом. Две девушки остановились около двери, с любопытством разглядывая меня. Я помахал им. Они хихикнули и убежали внутрь. Через некоторое время вышли двое молодых людей и поздоровались с доном Хуаном. Они не говорили со мной и даже не смотрели на меня. Они коротко что-то рассказали дону Хуану; затем он поднялся, и все мы, включая женщин, пошли к другому дому, вероятно в полумиле от этого. Там мы встретились с другой группой людей. Дон Хуан вошел внутрь, но мне велел остаться у двери. Я заглянул внутрь и увидел старого индейца примерно в возрасте дона Хуана, который сидел на деревянном стуле. Было еще не совсем темно. Группа молодых индейцев и индеанок спокойно стояла вокруг старого грузовика около дома. Я заговорил с ними по-испански, но они намеренно избегали отвечать мне; женщины хихикали каждый раз, когда я что-либо говорил, а мужчины вежливо улыбались и отводили глаза. Казалось, они меня не понимали, и все же я был уверен, что некоторые из них говорят по-испански, так как я слышал их разговор между собой. Через некоторое время дон Хуан и другой старик вышли наружу, забрались в грузовик и сели рядом с шофером. Это оказалось знаком для всех остальных забраться в кузов. Там не было бокового ограждения, и когда грузовик тронулся, мы все уцепились за длинную веревку, привязанную к крючкам вокруг платформы. Грузовик медленно двигался по грунтовой дороге. В одном месте на очень крутом склоне он остановился, и все соскочили и пошли за ним; затем двое молодых людей вскочили на платформу и сели на краю, держась за веревку. Женщины смеялись и подбадривали их, чтоб те удерживали свое неустойчивое равновесие. Дон Хуан и старик, к которому обращались, как к дону Сильвио, шли тоже позади, и им, казалось, не было дела до выкрутасов молодых. Когда дорога выровнялась, все снова забрались на грузовик. Мы ехали около часа. Пол был исключительно твердым и неудобным, поэтому я стоял и держался за крышу кабинки и ехал таким образом до тех пор, пока мы не остановились перед группой хижин. Там были еще люди. К этому времени стало довольно темно, и я мог разглядеть только нескольких из них в тусклом желтоватом свете керосиновой лампы, которая висела у открытой двери. Все сошли с машины и смешались с людьми в домах. Дон Хуан опять велел мне оставаться снаружи. Я облокотился о переднее крыло грузовика, и через одну-две минуты ко мне присоединились еще трое молодых людей. Одного из них я встречал четыре года назад на предыдущем митоте. Он обнял меня, взяв за плечи. - Ты молодец, - прошептал он мне по-испански. Мы очень тихо стояли около грузовика. Я мог слышать мягкое бульканье ручья поблизости. Мой приятель спросил меня шепотом, нет ли у меня сигарет. Я предложил окружающим пачку. При свете сигареты я взглянул на свои часы. Было 9 часов. Группа людей вышла из дома вскоре после этого, и трое молодых людей ушли. Дон Хуан подошел ко мне и сказал, что он объяснил мое присутствие здесь к общему удивлению, и что меня приглашают обслуживать водой участников митота. Он сказал, что мы сейчас выходим. Группа из 10 женщин и 11 мужчин вышла из дома. Их предводитель был довольно кряжистый, лет 45 мужчина. Они называли его "мочо" - прозвище, которое означает - усеченный. Он двигался стремительными твердыми шагами. Он нес керосиновый фонарь и помахивал им из стороны в сторону на ходу. Сначала я думал, что он машет фонарем просто так, затем заметил, что взмахом фонаря он указывает на какое-нибудь препятствие или трудное место на дороге. Мы шли больше часа. Женщины болтали и время от времени смеялись. Дон Хуан и второй старик были во главе процессии, я же был в самом конце ее. Я не спускал глаз с дороги, пытаясь увидеть, куда ступаю. Прошло уже 4 года с тех пор, как дон Хуан и я были в горах ночью, и я потерял очень много физической выносливости. Я непрерывно спотыкался, и из-под ног у меня летели камни. Мои колени совсем потеряли гибкость; дорога, казалось бросалась на меня, когда я упирался в бугорок, или проваливалась подо мной, когда я наступал в выбоину. Я был самым шумным пешеходом, и это невольно делало из меня клоуна. Кто-нибудь в группе обязательно говорил "ух", когда я спотыкался, и все смеялись. Один раз камень, который я нечаянно пнул ногой, попал в пятку женщине, и она громко сказала ко всеобщему удовольствию: "дайте свечку бедному мальчику". Но последним испытанием для меня было, когда я оступился и вынужден был схватиться за идущего впереди; он чуть не потерял равновесие под моей тяжестью и издал совершенно неадекватный нарочитый визг. Все так смеялись, что группа должна была на время остановиться. Наконец человек, который был ведущим, махнул своей лампой вверх и вниз. Это, казалось, был знак, что мы прибыли к месту назначения. Справа от меня, неподалеку был темный силуэт низкого дома. Все пришедшие разошлись в разных направлениях. Я поискал дона Хуана. Его было трудно найти в темноте. Я некоторое время бродил, шумно натыкаясь на все, пока не заметил, что он сидит на камне. Он опять сказал мне, что мой долг будет в том, чтобы подносить воду тем, кто участвует в митоте. Этой процедуре он обучил меня уже несколько лет назад. Я помнил каждую деталь, но он настаивал на том, чтоб освежить память и вновь показал мне, как это делается. Затем мы прошли в заднюю часть дома, где собрались все. Они развели костер. Примерно в 5 метрах от костра был чистый участок, покрытый соломенными циновками. Мочо - человек, который нас вел, сел на циновку первым; я заметил, что у него отсутствует верхняя половина левого уха, что объясняло причину появления его прозвища. Дон Сильвио сел справа от него, а дон Хуан - слева. Мочо сидел лицом к огню. Молодой человек приблизился к нему и положил перед ним плоскую корзину с батончиками пейота; затем этот молодой человек сел между мочо и доном Сильвио. Другой молодой человек принес две большие корзинки, поставил их рядом с пейотными батончиками и сел между мочо и доном Хуаном. Затем еще двое молодых людей сели по бокам дона Сильвио и дона Хуана, образовав кружок из семи человек. Женщины остались внутри дома. Обязанностью двоих молодых людей было поддерживать огонь костра всю ночь, а один подросток и я должны были хранить воду, которая должна быть дана семи участникам после их ночного ритуала. Мы с мальчиком сели у камня. Огонь и сосуд с водой находились на равном расстоянии от круга участников. Мочо - ведущий - запел свою пейотную песню; его глаза были закрыты; его тело покачивалось вверх и вниз. Это была очень длинная песня. Языка я не понимал. Затем все остальные пропели свои пейотные песни. Они, очевидно, не следовали никакому предустановленному порядку. Они явно пели, каждый тогда, когда он чувствовал к этому потребность. Затем мочо взял корзину с пейотными батончиками, взял два из них и положил ее опять в центре круга. Следующим был дон Сильвио, а затем дон Хуан. Четверо молодых людей, которые, казалось, были отдельной группой, взяли каждый по два батончика по очереди против часовой стрелки. Каждый из семи участников спел и съел по 2 батончика пейота последовательно 4 раза. Затем они пустили по кругу другие две маленькие корзинки с сухими фруктами и сушеным мясом. Этот цикл они повторяли в различное время ночи, однако я не смог усмотреть какого-нибудь скрытого порядка в их индивидуальных движениях. Они не разговаривали друг с другом; они скорее были сами по себе и сами для себя. Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из них хотя бы один раз обратил внимание на то, что делают остальные. Перед рассветом они поднялись, и мы с молодым парнем дали им воду. После этого я вышел пройтись вокруг, чтобы сориентироваться. Дом был однокомнатной хижиной, низким саманным сооружением с крышей из хвороста. Окружающий пейзаж был очень подавляющим. Хижина была расположена в холмистой равнине со смешанной растительностью. Кустарники и кактусы росли вперемежку, но деревьев не было совершенно. Я не испытывал желания удаляться от дома. Утром женщины ушли. Мужчины в молчании передвигались вблизи дома. Около полудня все мы опять сели в том же порядке, как и предыдущей ночью. Корзина с сушеным мясом, нарезанным на куски такой же величины, что и батончики пейота, пошла по кругу. Некоторые из мужчин пели свои пейотные песни. Через час или около того все они поднялись и разошлись в разные стороны. Женщины оставили горшок каши для тех, кто следит за огнем и водой. Я немного поел, а затем проспал большую часть второй половины дня. После того, как стемнело, молодые люди, ответственные за огонь, развели опять костер, и цикл поедания пейота начался вновь. Он примерно шел по тому же порядку, что и предыдущей ночью, и кончился на рассвете. В течение всей ночи я старался наблюдать и записывать каждое отдельное движение каждого из семи учатсников в надежде раскрыть малейшую форму видимой системы словесной или бессловесной связи между ними. Однако, в их действиях не было ничего, что указывало бы на скрытую систему. В начале вечера цикл поедания пейота возобновился опять. К утру я знал, что потерпел полную неудачу в попытках найти ключи, указывающие на скрытого лидера, или раскрыть хоть какую-нибудь форму скрытой коммуникации между ними или какие-либо следы их системы соглашения. Весь остаток дня я сидел, приводя в порядок свои записи. Когда мужчины собрались опять для четвертой ночи, то я каким-то образом знал, что эта встреча будет последней. Никто ничего об этом не говорил мне, однако я знал, что на следующий день они все разъедутся. Я вновь сел у воды, и каждый занял свое место в том порядке, какой был установлен ранее. Поведение семи человек в кругу было повторением того, что я видел три предыдущие ночи. Я ушел в наблюдение за их движениями, также, как я делал ранее. Я хотел записать все, что они делали, каждое движение, каждый жест, каждый звук... В какой-то момент я услышал своего рода гудение в ушах. Это было обычным звоном в ушах, и я не придал ему значения. Гудение стало громче, однако оно все еще было в границах моих телесных ощущений. Я помню, что стал делить свое внимание между людьми, за которыми я наблюдал, и звуком, который я слышал. Затем в определенный момент лица людей стали, казалось, ярче; как будто бы включили свет. Но это было не совсем так, как если бы включили электрический свет или зажгли лампу, или как если бы их лица освещал свет костра. Это скорее было похоже на люминисценцию, розовое свечение, очень размытое, но заметное с того места, где я сидел. Гул, казалось, увеличился. Я взглянул на подростка, который был со мной, но тот спал. К тому времени розовое свечение стало еще более заметным. Я взглянул на дона Хуана. Его глаза были закрыты; так же были закрыты глаза у дона Сильвио и у мочо. Я не мог видеть глаза четырех молодых людей, потому что двое из них склонились вперед, а двое сидели спиной ко мне. Я еще больше ушел в наблюдение. Однако, я еще полностью не понял, что я действительно слышу гудение и действительно вижу розовое свечение, охватывающее людей. Через минуту я сообразил, что размытый розовый свет и гудение были очень постоянны. Я пережил момент сильнейшего замешательства, а затем мне пришла в голову мысль, ничего общего не имеющая с окружающим и происходящим, как и с той целью, которую я поставил себе, находясь тут. Я вспомнил одну вещь, которую моя мать сказала мне, когда я был ребенком. Мысль была отвлекающей и очень неуместной; я попытался отогнать ее и вновь заняться наблюдением, но не мог этого сделать. Мысль возвращалась. Она становилась сильнее и более требовательной, и затем я явно услышал голос моей матери, которая позвала меня. Я услышал шлепанье ее тапочек и затем ее смех. Я оглянулся, ища ее. Мне представилось, что благодаря какому-то миражу или галлюцинации я понесусь сейчас во времени и пространстве и увижу ее, но я увидел только сидящего подростка. То, что я увидел его рядом с собой, встряхнуло меня, и я испытал короткий момент легкости и трезвости. Я опять посмотрел на группу мужчин. Они совсем не изменили своего положения. Однако свет пропал и также пропало гудение у меня в ушах. Я почувствовал облегчение. Я подумал, что галлюцинация, в которой я слышал голос своей матери, прошла. Ее голос был таким ясным и живым. Я вновь и вновь думал, что на мгновение этот голос чуть не поймал меня. Я мельком заметил, что дон Хуан смотрит на меня, но это не имело значения. Меня гипнотизировало воспоминание о голосе моей матери, позвавшем меня. Я отчаянно старался думать о чем-либо другом. И потом я вновь услышал ее голос так ясно, как если бы она стояла у меня за спиной. Она позвала меня по имени. Я быстро повернулся, но все, что я увидел, так это силуэт хижины и кустов за ней. То, что я услышал свое имя, привело меня в глубокое замешательство. Я невольно застонал. Я почувствовал себя холодно и очень одиноко и начал плакать. В этот момент у меня появилось ощущение, что я нуждаюсь в ком-то, кто бы обо мне заботился. Я повернул голову, чтобы посмотреть на дона Хуана; он смотрел на меня. Я не хотел его видеть и поэтому закрыл глаза. И тогда я увидел свою мать. Это не был мысленный образ моей матери так, как я обычно о ней думал. Это было ясное видение ее, стоящей рядом. Я почувствовал отчаянье. Я дрожал и хотел убежать. Виденье моей матери было слишком беспокоящим, слишком чуждым тому, что я искал на этом пейотном собрании. Однако не было, пожалуй, способа избежать этого. Вероятно, я мог бы открыть глаза, если б действительно хотел, чтоб видение исчезло, но вместо этого я стал его детально рассматривать. Мое рассматривание было больше, чем простое смотрение на нее; это была подсознательная скурпулезность и тщательность. Очень любопытное чувство охватило меня, как если б это было внешней силой, и я внезапно почувствовал ужасающую тяжесть любви моей матери. Когда я услышал свое имя, я как бы разорвался; память о моей матери наполнила меня нервозностью и меланхолией, но когда я рассмотрел ее, то я понял, что никогда не любил ее. Это было шокирующее открытие. Мысли и видения хлынули на меня, как обвал. Видение моей матери должно быть тем временем исчезло. Оно более не было важным. Я не был более заинтересован в том, что там делали индейцы. Фактически, я забыл о митоте. Я был погружен в серию необычных мыслей; необычных, потому что это было больше, чем просто мысли; это были законченные единицы ощущений, являвшихся эмоциональными определенными и бесспорными доказательствами истинной природы моих взаимоотношений с моей матерью. В определенный момент приток этих необычных мыслей прекратился. Я заметил, что они потеряли свою текучесть и свое качество целостных единиц ощущения. Я начал думать о других вещах. Мой мозг запинался. Я подумал о других членах моей семьи, но эти мысли не сопровождались уже видениями. Тогда я взглянул на дона Хуана. Он стоял. Остальные мужчины тоже стояли, и затем они все пошли к воде. Я подвинулся и толкнул паренька, который все еще спал. Я рассказал дону Хуану всю последовательность моих поразительных видений почти сразу же, как только мы сели в мою машину. Он засмеялся с большим удовольствием и сказал, что мое видение было знаком, указанием таким же важным, как и мой первый опыт с мескалито. Я вспомнил, что дон Хуан истолковал те реакции, которые я имел, когда впервые попробал пейот, как первостепенной важности указания; фактически, благодаря этому он и решил учить меня. Дон Хуан сказал, что в течение последней ночи митота, мескалито так явно указал на меня, что все были вынуждены повернуться ко мне и поэтому-то он и смотрел на меня, когда я взглянул в его сторону. Я захотел узнать его истолкование моих видений, но он об этом не хотел говорить. Он сказал, что что бы там я ни увидел - это чепуха по сравнению с указанием. Дон Хуан продолжал говорить о том, как свет мескалито покрыл меня и как все это увидели. - Это действительно было кое-что, - сказал он. - я, пожалуй, не мог бы потребовать лучшего знака. Мы с доном Хуаном явно шли по двум разным проспектам мысли. Он был занят важностью тех событий, которые он истолковывал, как указание, а меня занимали детали того, что я увидел. - Мне нет дела до указаний, - сказал я, - я хочу знать, что такое случилось со мной. Он сделал гримасу, как если бы был огорчен, и оставался минуту очень неподвижным и окаменевшим. Затем он взглянул на меня. Его тон был очень полон силы. Он сказал, что единственно важным моментом было то, что мескалито был так благосклонен ко мне и покрыл меня своим светом, и дал мне урок, хотя я не сделал со своей стороны для этого никаких усилий, а просто находился поблизости.	 Глава ч е т в е р т а я	4 сентября 1968 года я поехал в Сонору навестить дона Хуана. Выполняя его просьбу, которую он сделал в мой предыдущий визит к нему, я по пути остановился в Ермосильо, чтобы купить ему самогонку из листьев агавы под названием баканора. В этот раз его просьба показалась мне очень странной, поскольку я знал, что он не любит пить, однако я купил четыре бутылки и сунул их в ящик вместе с другими вещами, которые я вез ему. - Зачем ты купил четыре бутылки? - сказал он, смеясь, когда я открыл ящик. - я просил тебя купить мне одну. Наверно, ты подумал, что баканора для меня, но это для моего внука Люсио, и тебе нужно будет дать это ему, как если б это был твой собственный подарок. Я встречался с внуком дона Хуана двумя годами раньше; ему было тогда 28 лет. Он был очень высокий - выше 180 см, и всегда был экстравагантно хорошо одет для своих средств и по сравнению с окружающими его. В то время, как большинство индейцев яки носили джинсы, соломенные шляпы и домашнего изготовления сандалии - гарачес, - одежду Люсио составляли дорогой черной кожи жилет со множеством черепаховых пуговиц, техасская ковбойская шляпа и пара сапог с монограммами и ручной отделкой. Люсио был обрадован получением самогонки и немедленно утащил бутылки в дом, очевидно, чтобы их убрать. Дон Хуан значительно заметил, что никогда не следует прятать напитки и пить их одному. Люсио ответил, что не прячет их, а убирает до того вечера, когда он пригласит своих друзей и выпьет с ними. Тем же вечером, около семи часов, я вернулся к дому Люсио. Было темно. Я смутно разглядел силуэты двух людей, стоящих под деревом. Это был Люсио и один из его друзей, которые ждали меня и провели в дом при свете карманного фонарика. Дом Люсио представлял собой саманное неуклюжее сооружение с земляным полом и двумя комнатами. Длиной он был около 12 метров и поддерживался довольно тонкими деревянными стойками из мескайтового дерева. Он имел, как и дома всех индейцев яки, плоскую покатую крышу и рамаду, которая представляет собой своего рода веранду вдоль всей фронтальной части дома. Крыша рамады никогда не бывает покатой; она делается из прутьев, уложенных с промежутками так, что крыша дает достаточно тени и в то же время позволяет воздуху свободно циркулировать. Когда я вошел в дом, то я включил свой магнитофон, который был у меня в портфеле. Люсио представил меня своим друзьям. Включая дона Хуана, в доме было восемь мужчин. Они сидели кто где в центре комнаты под ярким светом бензиновой лампы, свисавшей с перекладины потолка. Дон Хуан сидел на ящике. Я сел лицом к нему на краю трехметровой скамьи, сделанной из толстой доски, прибитой к двум чурбакам, вкопанным в землю. Дон Хуан положил свою шляпу на землю рядом с собой. Свет бензиновой лампы делал его короткие седые волосы сверкающе белыми. Я взглянул ему в лицо. Свет также подчеркнул глубокие морщины на его шее и лбу и заставил его выглядеть темнее и старше. Я взглянул на остальных мужчин. При зеленовато-белом свете бензиновой лампы все они выглядели усталыми и старыми. Люсио обратился ко всем по-испански и сказал громким голосом, что мы сейчас разопьем бутылку баканоры, которую я привез ему из Ермосильо. Он пошел в другую комнату, принес бутылку, открыл ее и передал ее мне вместе с маленькой жестяной чашкой. Я налил очень немного в чашку и выпил. Баканора оказалась много более густой, чем обычный самогон, да и крепче тоже. Я закашлялся. Я передал бутылку и каждый налил себе небольшую дозу, каждый, за исключением дона Хуана. Он просто взял бутылку и поставил ее перед Люсио, который был последним по кругу. Все обменялись замечаниями о богатом букете и вкусе содержимого этой бутылки, и все согласились, что напиток, должно быть, приготовлялся высоко в горах Чихуахуа. Бутылка прошла по кругу еще раз. Мужчины облизали губы, повторили свои похвалы и начали живой разговор о заметной разнице между самогоном, изготовляемым около Гуадалахара и тем, что приходит с высот Чихуахуа. Во время второго круга дон Хуан опять не пил, и я налил себе лишь на глоток, но все остальные наполнили чашку до краев. Бутылка прошла третий круг и опустела. - Принеси остальные бутылки, Люсио, - сказал дон Хуан. Люсио, казалось, колебался, и дон Хуан, как бы невзначай, объяснил остальным, что я привез четыре бутылки для Люсио. Бениньо, молодой человек в возрасте Люсио, посмотрел на портфель, который я бессознательно поставил позади себя, и спросил, не являюсь ли я продавцом самогона. Дон Хуан сказал, что это не так и что я приехал навестить его. - Карлос изучает мескалито, и я его учу, - сказал дон Хуан. Все взглянули на меня и вежливо улыбнулись. Бахеа, дровосек, небольшого роста тощий человек с острыми чертами лица, пристально смотрел на меня секунду, а затем сказал, что кладовщик обвинял меня в том, что я шпион американской компании, которая собирается открыть рудники на земле яки. Все реагировали, как будто не причастны к подобному обвинению. Кроме того, они все недолюбливали кладовщика, который был мексиканцем или, как говорят яки, йори. Люсио прошел в другую комнату и вернулся с другой бутылкой баканоры. Он открыл ее, налил себе побольше, а затем передал ее по кругу. Разговор перешел на вероятность того, что американская компания обоснуется в Соноре, и о возможных последствиях этого для яки. Бутылка вернулась к Люсио. Он поднял ее и посмотрел на содержимое: сколько там еще осталось. - Скажи ему, пусть не горюет, - прошептал мне дон Хуан. - скажи ему, что ты привезешь в следующий раз еще. Я наклонился к Люсио и заверил его, что в следующий раз я собираюсь привезти ему не менее полудюжины бутылок. Наконец, разговор, казалось бы, выдохся. - Почему бы тебе не рассказать ребятам о своей встрече с мескалито? Я думаю, что это будет намного интересней, чем этот никчемный разговор о том, что случится, если американцы придут в Сонору. - Мескалито - это пейот, дед? - спросил Люсио с любопытством. - Некоторые зовут его так, - сухо сказал дон Хуан. - я предпочитаю называть его мескалито. - Эта проклятая штука вызывает сумасшествие, - сказал Хенаро, высокий угловатый мужчина среднего возраста. - Я полагаю, глупо говорить, что мескалито вызывает сумасшествие, - мягко сказал дон Хуан. - потому что, если бы это было так, то Карлос не говорил бы сейчас с вами тут, а был бы уже в смирительной рубашке. Он принимал его, и взгляните-ка - он здоров. - бахеа улыбнулся и смущенно сказал: "кто может знать?" - и все рассмеялись. - Тогда взгляните на меня, - сказал дон Хуан. - я знал мескалито почти всю жизнь, и он никогда не повредил мне ни в чем. - Мужчины не смеялись, но было очевидно, что они не принимают его всерьез. - С другой стороны, - продолжал дон Хуан, - справедливо то, что мескалито сводит людей с ума, как ты сказал, но лишь тогда, когда они приходят к нему, не зная, что они делают. Эскуере, старик, приблизительно в возрасте дона Хуана, слегка хмыкнул, покачав головой. - Что ты хочешь, Хуан, сказать этим "зная"? - спросил он. - Прошлый раз, когда я тебя видел, ты говорил то же самое. - Люди сходят с ума, когда наглотаются этого пейотного снадобья, - продолжал Хенаро. - Я видел, как индейцы Уичол ели его. Они действовали так, как будто бы у них была горячка. Они дергались, и пердели, и ссали повсюду. Употребляя это проклятое снадобье, можно получить эпилепсию. Именно так сказал мне однажды мистер салас, правительствен- ный инженер. А ведь эпилепсия - это на всю жизнь, заметьте. - Это значит быть хуже животных, - мрачно добавил Бахеа. - Ты видел только то у индейцев Уичол, что хотел видеть, Хенаро, - сказал дон Хуан. - например, ты совсем не дал себе труда выяснить у них, что это значит быть знакомым с мескалито. Насколько я знаю, мескалито никогда никого не сделал эпилептиком. Правительственный инженер - йори, и я сомневаюсь, чтобы йори знал что-либо об этом. Ты, верно, не думаешь, что все те тысячи людей, которые знают мескалито, - сумасшедшие, или не так? - Они должны быть сумасшедшими или очень близко к тому, чтоб делать подобные вещи, - ответил Хенаро. - Но если все эти тысячи людей сумасшедшие в одно и то же время, то кто будет делать их работу? Как они ухитряются выжить? - спросил дон Хуан. - Макарио, который приехал с той стороны - из США - рассказывал мне, что всякий, кто принимает пейотль, отмечен на всю жизнь, - сказал Эскуере. - Макарио лжет, если он так говорит, - сказал дон Хуан. - я уверен, что он не знает того, о чем говорит. - Он действительно говорит очень много лжи, - сказал Бениньо. - Кто такой Макарио? - спросил я. - Он индеец яки, который живет здесь, - сказал Люсио. - он говорит, что он из Аризоны и что во время войны он был в Европе. Он рассказывает всякое. - Он говорит, что был полковником, - сказал Бениньо. Все рассмеялись, и разговор ненадолго перешел на невероятные рассазы Макарио, но дон Хуан вновь вернул его к теме мескалито. - Если все вы знаете, что Макарио лжец, то как же вы можете верить ему, когда он говорит о мескалито? - Ты имеешь в виду пейот, дед? - спросил Люсио, как если бы он действительно пытался определить смысл термина. - Да. Черт возьми. Тон дона Хуана был острым и резким. Люсио невольно распрямился, и на секунду я почувствовал, что все они испугались. Затем дон Хуан улыбнулся и продолжал спокойным голосом: - Разве вы - друзья, - не видите, что Макарио не знает того, о чем говорит? Разве вы не видите, что для того, чтоб говорить о мескалито, нужно знать? - Опять ты пришел туда же, - сказал Эскуере. - что, черт возьми, значит это знание. Ты хуже, чем Макарио. Тот, по крайней мере, говорит то, что у него на уме, знает он это или не знает. Уже много лет я слышал, как ты говорил, что нам нужно знать. Что нам нужно знать? - Дон Хуан говорил, что в пейоте есть дух, - сказал Бениньо. - Я видел пейот в поле, но я никогда не видел ни духов, ни что-либо вроде того, - добавил Бахеа. - Мескалито похож на дух, пожалуй, - объяснил дон Хуан, - Но чем бы он ни был, это не становится ясно до тех пор, пока не узнаешь о нем. Эскуере жалуется, что я говорю это уже много лет. Что ж, действительно это так. Но не моя вина в том, что вы не понимаете. Бахеа говорил, что тот, кто примет его, становится похож на животное. Что ж, я так не думаю. Для меня те, кто думают, что они выше животных, живут хуже, чем животные. Взгляни на моего внука здесь. Он работает без отдыха. Я бы сказал, что он живет для того, чтобы работать, как мул. И все, что он делает не животного - так это напивается. Все рассмеялись. Виктор, очень молодой человек, который, казалось, еще не вышел из подросткового возраста, смеялся звонче всех. Элихио, молодой фермер, до сих пор не произнес ни слова. Он сидел на полу справа от меня, опершись спиной на мешки с химическими удобрениями, сложенными внутри дома от дождя. Он был одним из друзей детства Люсио, выглядел сильным и, хотя был ниже Люсио ростом, был более подтянут и лучше сложен. Элихио, казалось, интересовали слова дона Хуана. Бахеа пытался опять бросить замечание, но Элихио его перебил. - Каким образом пейот изменил бы все это? - спросил он. - Мне кажется, что человек рожден работать всю свою жизнь, как работают мулы. - Мескалито меняет все, - сказал дон Хуан. - и, однако же, нам все равно придется работать как и всем остальным, как мулам. Я сказал, что внутри мескалито есть дух, потому что это что-то вроде духа, что вносит изменения в людей. Дух, который мы можем увидеть и потрогать, дух, который меняет нас, иногда даже против нашей воли. - Пейот сводит тебя с ума, - сказал Хенаро, - а затем ты, конечно, веришь, что изменился. Верно? - Как он может изменить нас? - настаивал Элихио. - Он обучает нас правильному образу жизни, - сказал дон Хуан, - он помогает и защищает тех, кто его знает. Та жизнь, которую вы, ребята, ведете - не жизнь совсем, вы не знаете того счастья, которое проистекает из деланья вещей осознанно. У вас нет защитника. - Что ты подразумеваешь? - спросил Хенаро обиженно. - у нас есть наш господь Иисус Христос и наша мать Дева, и маленькая дева Гваделупская. Разве они не наши защитники? - Хорошая куча защитников, - сказал дон Хуан насмешливо. - разве они научили тебя лучшему образу жизни? - Это потому, что люди их не слушают, - запротестовал Хенаро. - они обращают свое внимание только к дьяволу. - Если бы они были настоящими защитниками, они бы заставили тебя слушать, - сказал дон Хуан. - если мескалито станет твоим защитником, то тебе придется слушать его, понравится тебе это или нет, потому что ты можешь его видеть, и ты должен следовать тому, что он скажет. Он заставит тебя подходить к нему с уважением. А не так, как вы, ребята, привыкли приближаться к своим защитникам. - Что ты имеешь в виду, Хуан? - спросил эскуере. - Я имею в виду, что для вас прийти к вашим защитникам означает, что одному из вас нужно играть на скрипке в то время, как танцор должен надеть свою маску и наколенники и греметь и танцевать в то время, как остальные из вас пьянствуют (среди индейцев Центральной и Южной Америки католические праздники протекают, как карнавалы с обязательными костюмированными танцами, длящимися иногда несколько дней. Танцоры предварительно, как правило, проходят курс обучения в монастырях - эти данные я привожу из литературы и фильмов - В.М.). Вот ты, Бениньо, ты был танцором когда-то, расскажи нам об этом. - Я бросил это через три года, - сказал Бениньо. - это тяжелая работа. - Спроси Люсио, - сказал Эскуере с сарказмом. - он бросил это дело через неделю. Все рассмеялись. Все, кроме дона Хуана. Люсио засмеялся явно раздраженно и выпил два огромных глотка баканоры. - Это не трудно, это глупо, - сказал дон Хуан. - спроси Валенсио, танцора, нравится ли ему танцевать. Ему не нравится. Он привык к этому, и все. Я много лет видел, как он танцует, и каждый раз я видел одни и те же плохо выполняемые движения. Он не гордится своим искусством за исключением тех случаев, когда он говорит о нем. Он не любит его, поэтому год за годом он повторяет одни и те же движения. То, что было плохого в его танцах в самом начале, стало фиксированным. Он не может больше видеть этого. - Его научили так танцевать, - сказал Элихио. - я тоже был танцором в городе Торим. Я знаю, что танцевать надо так, как тебя учат. - Во всяком случае Валенсио - это не лучший танцор, - сказал Эскуере. - есть и другие. Как насчет Сакатеки? - Сакатека - человек знания. Он не относится к тому же классу, что и вы, ребята, - сказал дон Хуан резко. - он танцует, потому что такова склонность его натуры. Все, что я хотел сказать, так это то, что вы, которые не являетесь танцорами, не наслаждаетесь танцем. Может быть, если танец хорошо выполнен, то некоторые из вас получат удовольствие. Однако мало кто из вас настолько знает танец. Поэтому вам остается весьма иллюзорная крошка радости. Вот почему, друзья, все вы пьяницы. Взгляните сюда на моего внука. - Брось это, дед, - запротестовал Люсио. - Он не ленив и не глуп, - продолжал дон Хуан, - но что еще он делает, кроме как пьет? - Он покупает кожаные жилеты, - заметил Хенаро, и все слушатели захохотали. Люсио выпил еще баканары. - И как же может пейот изменить все это? - спросил Элихио. - Если б Люсио стал искать защитника, - сказал дон Хуан, - то его жизнь изменилась бы. Я не знаю в точности, как именно, но я уверен, что она стала бы иной. - Он бросит пить, это ты хочешь сказать? - настаивал Элихио. - Может быть, он бросил бы. Ему нужно что-то еще помимо самогона, чтобы его жизнь стала удовлетворительной. И это что-то, чем бы оно ни было, может быть предоставлено защитником. - Тогда пейот должен быть очень вкусным, - сказал Элихио. - Я бы этого не сказал, - сказал дон Хуан. - Но как же, черт возьми, можно наслаждаться тем, что невкусно? - спросил Элихио. - Он дает возможность лучше наслаждаться жизнью, - сказал дон Хуан. - Но если он невкусный, то как же он может заставить нас лучше наслаждаться жизнью? - настаивал Элихио. - это не имеет смысла. - Смысл, конечно, есть, - сказал Хенаро с убеждением. - пейот делает тебя сумасшедшим, и, естественно, что ты думаешь, что имеешь лучшее время своей жизни, что бы ты ни делал. Опять все засмеялись. - Смысл есть, - продолжал дон Хуан, как ни в чем не бывало, - если вы подумаете о том, как мало мы знаем и как много есть чего видеть. Это брага делает людей безумными. Она подогревает воображение. Мескалито, напротив, обостряет все. Он дает вам возможность видеть все так хорошо. Так хорошо. Люсио и Бениньо взглянули друг на друга и улыбнулись, как если б они все это уже слышали раньше. Хенаро и Эскуере стали более беспокойными и стали говорить одновременно. Виктор смеялся, покрывая все остальные голоса. Казалось, единственным заинтересованным был Элихио. - Как может пейот все это сделать? - спросил он. - В первую очередь, - объяснил дон Хуан, - ты должен захотеть познакомиться с ним. И я думаю, что это самый важный момент. Затем ты должен быть представлен ему, и ты должен встречать его много раз прежде, чем ты сможешь сказать, что знаешь его. - И что случиться тогда? - спросил Элихио. Хенаро вмешался: - Ты будешь лазать по крыше, а жопа останется на земле. Присутствующие покатились от смеха. - Что случится потом, полностью зависит от тебя самого, - Продолжал дон Хуан, не теряя контроля над собой. - Ты должен приходить к нему без страха, и малопо-малу он научит тебя, как жить лучшей жизнью. Наступила длинная пауза. Мужчины, казалось, устали. Бутылка была пуста. Люсио с явным внутренним сожалением принес и открыл другую. - У Карлоса пейот тоже является защитником? - спросил Элихио шутливым тоном. - я не узнал бы этого, - сказал дон Хуан. - Он принимал его три раза, попроси его рассказать тебе об этом. Все с любопытством повернулись ко мне, и Элихио спросил: - Ты действительно принимал его? - Да. Принимал. Казалось, дон Хуан выиграл раунд у своих слушателей: они были или заинтересованы в моем рассказе или слишком вежливы, чтобы рассмеяться мне в лицо. - Он скривил тебе рот? - спросил Люсио. - Да. У него ужасный вкус. - Зачем же ты тогда его принимал? - спросил Бениньо. Я начал рассказывать им, подбирая слова, что для западного человека знание дона Хуана о пейоте является одной из самых захватывающих вещей, какие только можно найти. Я сказал, что все, рассказанное им об этом, верно и что каждый из нас может проверить истину сказанного на самом себе. Я заметил, что все они улыбаются, как бы скрывая свое отношение. Я пришел в сильное раздражение. Я сознавал свою неуклюжесть в передаче того, что я в действительности имел на уме. Я поговорил еще, но потерял нить и повторял то, что уже сказал дон Хуан. Дон Хуан пришел мне на помощь и спросил ободряюще: - Ты ведь не искал защитника, когда впервые пришел к мескалито, не так ли? - Я сказал им, что я не знал, что мескалито может быть защитником и что мною двигало только любопытство и большое желание знать его. Дон Хуан подтвердил, что мои намеренья были безукоризненны и сказал, что из-за этого мескалито оказал благоприятный эффект на меня. - Но он заставлял тебя пукать и писать по всему помещению, не так ли? - настаивал Хенаро. Я сказал, что он действительно воздействовал на меня таким образом. Все рассмеялись с облегчением. Я почувство- вал, что они стали еще более предубеждены ко мне. Они не казались заинтересованными, кроме Элихио, который смотрел на меня. - Что ты видел? - спросил он. Дон Хуан велел пересказать им все или почти все детали моего опыта, поэтому я рассказал последовательность и форму того, что ощутил. Когда я кончил говорить, Люсио сделал замечание: - Если пейот такой дьявол, то я рад, что никогда не ел его. - Все так, как я сказал, - сказал Хенаро бахеа. - эта штука делает тебя ненормальным. - Но Карлос сейчас нормальный, как ты объяснишь это? - спросил дон Хуан у Хенаро. - Откуда мы знаем, что он нормальный? - ответил Хенаро. Все рассмеялись, включая дона Хуана. - Ты боялся? - спросил Бениньо. - Я, определенно, боялся. - Тогда зачем ты делал это? - спросил Элихио. - Он сказал, что хотел знать, - ответил за меня Люсио. - Я думаю, что Карлос собирается стать таким же, как мой дед. Оба говорили, что они хотят знать, но никто не знает, что, черт возьми, они хотят знать. - Невозможно объяснить это знание, - сказал дон Хуан Элихио, - потому, что оно разное для разных людей. Единственно общим для всех является то, что мескалито раскрывает свои секреты частным образом каждому отдельному человеку. Зная, как чувствует Хенаро, я не рекомендовал бы ему встречаться с мескалито. И все же, несмотря на мои слова или его чувства, мескалито может оказать полностью благоприятный эффект на него. Но только о н может это узнать, и э т о и есть то знание, о котором я говорю. Дон Хуан поднялся. - Время идти домой, - сказал он. - Люсио пьян, а Виктор спит. Двумя днями позже, 6 сентября, Люсио, Бениньо и Элихио пришли к дому, где я остановился, чтобы пойти со мной на охоту. Некоторое время, пока я продолжал делать свои записи, они хранили молчание. Затем Бениньо вежливо засмеялся, как бы предупреждая, что он собирается сказать нечто важное. После предварительно нарушенной тишины он засмеялся опять и сказал: - Вот Люсио говорит, что стал бы глотать пейот. - Это правда? - спросил я. - Да, я не возражаю. Смех Бениньо опять стал спазматическим. - Люсио говорит, что он будет есть пейот, если ты купишь ему мотоцикл. Люсио и Бениньо взглянули друг на друга и зашлись смехом. - Сколько стоит мотоцикл в Соединенных Штатах? - спросил Люсио. - Вероятно, можно за сто долларов найти, - сказал я. - Это ведь там не очень много, верно? Ты легко можешь достать один для него, разве не так? - спросил Бениньо. - Хорошо, но сначала я спрошу у твоего деда, - сказал я Люсио. - Нет. Нет, - запротестовал он, - ему ты ничего об этом не говори. Он все испортит. Он чудак. И, кроме того, слабоумный и не знает, что делает. - Он когда-то был настоящим магом, - добавил Бениньо. - Я хочу сказать, действительно магом. Народ говорит, что он был лучшим. Но он пристрастился к пейоту и стал никто. Теперь он слишком стар. - И он вновь и вновь повторяет те же крапленые истории о пейоте, - сказал Люсио. - Этот пейот - чистое жульничество, - сказал Бениньо. - знаешь, мы однажды его попробовали. Люсио утащил целый мешок его у своего деда. Однажды ночью по пути в город мы попробовали его жевать. Сукин сын, он разорвал мне рот на части. По вкусу это прямо ад. - Вы проглотили его? - спросил я. - Мы выплюнули его, - сказал Люсио, - и выбросили весь проклятый мешок. Им обоим случай показался очень забавным. Элихио тем временем не сказал ни слова. У него был отсутствующий, как обычно, вид. Он даже не смеялся. - Хотел бы ты попробовать его, Элихио? - спросил я. - Нет. Только не я. Даже за мотоцикл. Люсио и Бениньо нашли утверждение чрезвычайно забавным и вновь захохотали. - Тем не менее, - продолжал Элихио, - я должен сказать, что дон Хуан озадачил меня. - Мой дед слишком стар, чтобы что-либо знать, - сказал Люсио с большим убеждением. - Да, он очень стар, - эхом отозвался Бениньо. Я подумал, что мнение, высказанное о доне Хуане молодыми людьми было ребяческим и необоснованным. Я чувствовал своим долгом защитить его, и сказал им, что, на мой взгляд, дон Хуан является также, как и в прошлом, великим магом, может быть, даже величайшим из всех. Я сказал, что чувствую - есть в нем что-то такое действительно необычное. Я напомнил им, что ему уже за 70, и, тем не менее, он более энергичен и более силен, чем все мы вместе взятые. Я вызывал молодых людей проверить это самим и попробовать следить за доном Хуаном. - Ты просто не сможешь следить за моим дедом, - сказал Люсио с гордостью. - Он - брухо. Я напомнил им, что по их же словам, он слишком стар и слабоумен и что слабоумный человек не знает, что происходит вокруг него. Я сказал им, что еще с давних пор я не перестаю поражаться алертностью дона Хуана. - Никто не может следить за брухо, даже если он стар, - авторитетно сказал Бениньо. - На него все же можно наброситься толпой, когда он спит. Именно это произошло с человеком по имени Севикас, люди устали от его злой магии и убили его. Я попросил их рассказать все подробности этого случая, но они сказали, что это произошло еще до них или же тогда, когда они были еще совсем маленькими. Элихио добавил, что тайно люди верят, что Севикас был просто дурак и что настоящему магу никто не может причинить вред. Я попробовал расспрашивать дальше об их мнениях по поводу магов, однако, казалось, они не очень-то интересовались этим предметом, к тому же им не терпелось отправиться пострелять из ружья, которое я купил. Некоторое время по пути к зарослям чаппараля мы молчали. Затем Элихио, который шел первым, повернулся и сказал мне: - Может быть, это мы сумасшедшие. Может быть, дон Хуан прав? Посмотри, как мы живем. Люсио и Бениньо запротестовали. Я пытался вмешаться. Я соглашался с Элихио и сказал им, что я сам чувствовал, что образ жизни, который я веду, в чем-то неправилен. Бениньо сказал, что мне нечего жаловаться на свою жизнь, так как у меня есть деньги и есть машина. Я ответил, что легко могу сказать, что это они лучше живут, так как у них есть по участку земли. Они хором возразили, что хозяином земли является федеральный банк. Я ответил им, что я тоже не владею машиной, что ею владеет банк в Калифорнии, что моя жизнь другая, но не лучше, чем их. К тому времени мы уже были в густых зарослях. Мы не нашли ни оленя, ни диких свиней, но убили трех кроликов. На обратном пути мы остановились у дома Люсио, и он провозгласил, что его жена собирается приготовить жаркое из кроликов. Бениньо отправился в магазин, чтобы купить бутылку текилы и содовой воды. Когда он вернулся, то с ним был дон Хуан. - Уж не нашел ли ты моего деда в магазине, покупающим пиво, - смеясь, спросил Люсио. - Я не был приглашен на эту встречу, - сказал дон Хуан. - Я просто зашел спросить Карлоса, не едет ли он в Ермосильо? Я сказал ему, что собирался уехать на следующий день, и пока мы разговаривали, Бениньо роздал бутылки. Элихио дал свою дону Хуану и, поскольку среди яки отказаться даже из вежливости значит нанести смертельную обиду, то дон Хуан спокойно взял ее. Я отдал свою бутылку Элихио, и он вынужден был ее взять. Поэтому Бениньо, в свою очередь, дал мен свою бутылку. Но Люсио, который, очевидно, заранее визуализировал всю схему хороших манер яки, уже закончить пить свою содовую. Он повернулся к Бениньо, у которого на лице застыло патетическое выражение, и сказал, смеясь: - Они надули тебя на бутылку. - Дон Хуан сказал, что никогда не пил содовую и передал свою бутылку в руки Бениньо. Мы сидели под рамадой в молчании. Элихио казался нервным. Он теребил края своей шляпы. - Я думал о том, что ты сказал прошлой ночью, - сказал он дону Хуану. - как может пейот изменить нашу жизнь? Как? Дон Хуан не отвечал. Он некоторое время пристально смотрел на Элихио, а затем начал петь на языке яки. Скорее, это была не песня даже, а короткое декламирование. Мы долгое время молча. Затем я попросил дона Хуана перевести для меня слова с языка яки. - Это было только для яки, - сказал он, как само собой разумеющееся. Я почувствовал себя отвергнутым. Я был уверен, что он сказал что-то очень важное. - Элихио - индеец, - наконец, сказал мне дон Хуан. - и, как индеец, Элихио не имеет ничего. Мы, индейцы, ничего не имеем. Все, что ты видишь вокруг, принадлежит йори. Яки имеют только свою ярость и то, что земля дает им бесплатно. Долгое время нико не произнес ни слова, затем дон Хуан поднялся, попрощался и вышел. Мы смотрели на него, пока он не скрылся за поворотом дороги. Все мы, казалось, нервничали. Люсио неуверенным тоном сказал, что его дед ушел, так как ему не нравится жаркое из кролика. Элихио казался погруженным в свои мысли, Бениньо повернулся ко мне и громко сказал: - Я думаю, что господь накажет тебя и дона Хуана за то, что вы делаете. Люсио начал хохотать, и Бениньо к нему присоединился. - Ты паясничаешь, Бениньо, - спокойно сказал Элихио. - то, что ты только что сказал, не стоит и гроша. 15 сентября 1968 г. Было 9 часов вечера субботы. Дон Хуан сидел перед Элихио на рамаде Люсио. Дон Хуан поставил между собой и им корзину с пейотными батончиками и пел, слегка раскачиваясь вперед и назад. Люсио, Бениньо и я сидели в полутора - двух метрах позади Элихио, опершись головой о стену. Сначала было совсем темно. Мы сидели внутри дома под лампой, ожидая дона Хуана. Он вызвал нас на рамаду, когда пришел; и показал, где кому сесть. Через некоторое время мои глаза привыкли к темноте. Я мог ясно видеть каждого. Я увидел, что Элихио казался скованным ужасом. Все его тело тряслось, его зубы непроизвольно стучали. Его тело сотрясалось спазматическими подергиваниями головы и спины. Дон Хуан обратился к нему, уговаривая его не бояться и довериться защитнику, и не думать ни о чем другом. Он взял пейотный батончик, преподнес его Элихио и велел ему жевать очень медленно. Элихио взвизгнул, как щенок, и распрямился; дыхание его было очень быстрым, оно звучало, как вздохи кузнечных мехов. Он снял шляпу и вытер ею лоб. Он закрыл лицо руками. Я думал, что он плачет. Это был очень долгий напряженный момент прежде, чем он восстановил какой-то контроль над собой. Он сел прямо, все еще покрывая лицо одной рукой, взял пейотный батончик и начал его жевать. Я почувствовал огромное облегчение. До этого я не отдавал себе отчета в том, что я боялся, пожалуй, также, как Элихио. У меня во рту появилась сухость вроде той, что дает пейот. Элихио жевал батончик долго. Мое напряжение возрастало. Я начал невольно покачиваться, когда мое дыхание убыстрилось. Дон Хуан начал петь громче, затем он поднес Элихио другой батончик и после того, как Элихио окончил его жевать, дал ему сухих фруктов и велел жевать очень медленно. Несколько раз Элихио поднимался и уходил в кусты. Один раз он попросил воды. Дон Хуан велел ему не глотать воду, но только прополоскать ею рот. Элихио разжевал еще два батончика, а дон Хуан дал ему сушеного мяса. К тому времени, как он разжевал десятый батончик, я уже был почти болен от нетерпения. Внезапно Элихио упал вперед, и его лоб коснулся земли, он перекатился на левый бок и конвульсивно дернулся. Я взглянул на часы. Было 23 часа 20 минут. Элихио катался, качался и постанывал на полу более часа. Дон Хуан все в том же положении сидел перед ним. Его пейотные песни пелись почти шепотом. Бениньо, сидевший слева от меня, смотрел без внимания. Люсио рядом со мной склонился на бок и храпел. Тело Элихио свернулось в калачик. Он лежал на правом боку лицом ко мне, зажав руки между коленей. Его тело сильно подпрыгивало, и он перевернулся на спину, слегка согнув ноги. Его левая рука помахивала от себя и вверх исключи- тельно свободными и элегантными движениями. Его правая рука стала повторять те же движения, и затем обе руки стали чередовать одинаковые медленные помахивающие движения вроде тех, что выполняет игрок на арфе. Постепенно движения стали более быстрыми. Его кисти ощутимо вибрировали и двигались вверх и вниз, как поршни. В то же самое время его предплечья совершали круговые движения на себя, и его пальцы поочередно сгибались и разгибались. Это было прекрасное гармоничное гипнотизирующее зрелище. Я думаю, что его ритм и мускульный контроль были несравненными. Затем Элихио медленно поднялся, как если бы опираясь на обволакивающую силу. Его тело дрожало. Он качнулся, а затем толчком выпрямился. Его руки, туловище и голова тряслись, как если бы через них пропускали прерывистый электрический ток. Казалось, сила, вне его контроля, сжала его и подымала. Пение дона Хуана стало очень громким. Люсио и Бениньо проснулись, некоторое время без интереса смотрели на происходящее и заснули снова. Элихио, казалось, двигался куда-то вверх и вверх. Он явно карабкался. Он вытягивал руки и хватался за что-то, мне не видимое. Он подтягивался и замирал, чтобы перевести дыхание. Я хотел увидеть его глаза и двинулся ближе к нему, но дон Хуан свирепо посмотрел на меня, и я вернулся на свое место. Затем Элихио прыгнул. Это был последний ужасный прыжок. Он, очевидно, достиг своей цели. Он отдувался и всхлипывал от перенапряжения. Он, казалось, держался за какой-то выступ. Но что-то его пересиливало. Он вскрикнул в отчаянии. Его хватка соскользнула, и он начал падать. Его тело выгнулось назад и сотрясалось с головы до пальцев ног исключительно красивой координированной дрожью. Волна дрожи прошла через него не менее ста раз прежде, чем тело рухнуло на землю, как безжизненный мешок. Через некоторое время он вытянул руки перед собой, как если бы он защищал свое лицо. Его ноги были вытянуты назад, в то время, как он лежал на груди. Они были слегка подняты над землей, придавая телу такой вид, как будто оно скользило или летело с невероятной скоростью. Его голова была до предела откинута назад. Его руки были сцеплены перед глазами, защищая их. Я мог чувствовать, как ветер свистит вокруг него. Я ахнул и издал невольный вскрик. Люсио и Бениньо проснулись и с любопытством взглянули на Элихио. - Если ты обещаешь купить мне мотоцикл, я буду сейчас жевать это, - громко сказал Люсио. Я взглянул на дона Хуана. Он сделал головой повелительный знак. - Сукин сын, - пробормотал Люсио и опять заснул. Элихио встал и начал ходить. Он сделал пару шагов и остановился. Я мог видеть, что он улыбается со счастливым выражением. Он попытался свистеть. Чистого звука не получилось, но гармония была. Это была какая-то мелодия. Она имела лишь пару переходов, которые он повторял вновь и вновь. Через некоторое время отчетливо стало слышно насвистывание, и затем оно стало ясной мелодией. Элихио бормотал невнятные слова. Эти слова были словами песни. Он повторял их часами. Очень простая песня с повторами, монотонная, и все же странно красивая. Элихио, казалось, смотрел на что-то пока пел. Один раз он подошел очень близко ко мне. Я видел в полутьме его глаза. Они были стеклянными остановившимися. Он улыбался и посмеивался. Он походил и сел, и походил еще, и пел, и стонал. Внезапно что-то, казалось, толкнуло его сзади. Его тело выгнулось посредине, как если бы его двигала прямая сила. Какое-то время Элихио удерживал равновесие на носках ног, образовав из своего тела почти полный круг. Его руки касались земли. Затем он вновь упал на пол, мягко, на спину, вытянулся во всю длину и застыл в странном оцепенении. Некоторое время он бормотал и стонал, затем начал храпеть. Дон Хуан покрыл его пустыми мешками. Было 5 часов 35 минут утра. Люсио и Бениньо спали плечо к плечу, прислонившись к стене. Мы с доном Хуаном очень долго сидели молча. Он, казалось, устал. Я нарушил тишину и спросил его об Элихио. Он сказал мне, что встреча Элихио с мескалито была исключительно успешной. Мескалито научил его песне уже при первой встрече, а это действительно необычно. Я спросил его, почему он не разрешил Люсио принять пейот за мотоцикл. Он сказал, что мескалито убил бы Люсио, если б тот приблизился к нему на таких условиях. Дон Хуан признал, что он приготовил все очень тщательно для того, чтобы привлечь своего внука. Он сказал мне, что рассчитывал на мою дружбу с Люсио, как на центральный момент стратегии. Он сказал, что Люсио всегда был его большой заботой и что когда-то они жили вместе и были очень близки, но Люсио в возрасте семи лет очень серьезно заболел, и сын дона Хуана, набожный католик, дал обет гваделупской богоматери, что Люсио поступит в школу священных танцев, если его жизнь будет спасена. Люсио поправился и вынужден был исполнить обещание. Он одну неделю пробыл учеником и затем решил нарушить клятву. Он думал, что в результате этого ему придется умереть и целый день ждал прихода смерти. Все смеялись над мальчиком, и случай этот не забылся. Дон Хуан долгое время не говорил. Он, казалось, был погружен в свои мысли. - Моя ставка была на Люсио, - сказал он, - и вместо него я нашел Элихио. Я знал, что это бесполезно, но когда нам кто-то нравится, мы должны должным образом настаивать, как если б было возможным переделывать людей. У Люсио было мужество, когда он был маленьким мальчиком, а затем он порастерял его по дороге. - Можешь ли ты околдовать его, дон Хуан? - Околдовать его? Зачем? - Чтобы он вновь изменился и обрел свое мужество. - Нельзя околдовать человека, чтоб он нашел мужество. Околдовывают для того, чтобы сделать людей безвредными или больными, или немыми. Нельзя околдовать так, чтобы получить воина. Для того, чтобы быть воином, надо быть хрустально чистым, как Элихио. Вот тебе человек мужества. Элихио мирно храпел под пустыми мешками. Было уже светло. Небо было незапятнанной синевы. Не было видно ни одного облачка. - Я отдал бы что угодно в этом мире, чтобы узнать о том путешествии, которое проделал Элихио. Ты не возражаешь, если я попрошу его рассказать мне об этом? - Ни при каких обстоятельствах ты не должен просить его об этом. - Но почему же? Я ведь рассказываю тебе все о своем опыте. - Это совсем другое. Нет в тебе наклонности держать все при себе. Элихио - индеец. Его путешествие - это все, что он имеет. Хотел бы я, чтобы это был Люсио. - Разве нет ничего, что ты можешь сделать для Люсио, дон Хуан? - Нет. К несчастью нет такого способа, чтобы сделать кости для медузы. Это была только моя глупость. - Ты много раз говорил мне, дон Хуан, что маг не может иметь глупость. Я никогда не думал, что ты можешь ее иметь. - ... Возможно настаивать должным образом; настаивать, даже несмотря на то, что мы знаем, что то, что мы делаем - бесполезно. Но прежде мы должны знать, что наши бействия бесполезны, и все же мы должны их продолжать, как если бы этого не знали. Это к о н т р о л и р у е м а я г л у п о с т ь м а г а .	 Глава п я т а я	Я вернулся в дом дона Хуана 3 октября 1968 г. С единственной целью расспросить его о различных моментах, сопутствовавших посвящению Элихио. Почти бесконечный поток вопросов возник у меня, когда я перечитывал описание того, что тогда произошло. Я хотел получить очень точные объяснения, поэтому я заранее составил список вопросов, тщательно подбирая наиболее подходящие слова. Я начал с того, что спросил его: - Дон Хуан, я в и д е л той ночью? - Ты почти в и д е л . - А ты в и д е л , что я в и ж у движения Элихио? - Да, я в и д е л , что мескалито позволил тебе в и д е т ь часть урока Элихио, иначе ты смотрел бы на человека, который сидит или лежит. Во время последнего митота ты не заметил, чтобы люди там что-либо делали, не так ли? На последнем митоте я не заметил, чтоб кто-нибудь из мужчин выполнял что-либо необычное. Я сказал ему, что могу прямо признаться: все, что я записал в своих заметках, так это то, что некоторые из них ходили в кусты чаще других. - Но ты почти у в и д е л весь урок Элихио, - продолжал дон Хуан. - подумай об этом. Понимаешь теперь, как искренен мескалито с тобой? Мескалито никогда не был так мягок ни с кем, насколько я знаю. Ни с одним. И все же ты не благодарен ему за его искренность. Как можешь ты так тупо поворачиваться к нему спиной? Или, может, мне следует сказать, в отместку за что ты поворачиваешься спиной к мескалито? Я почувствовал, что дон Хуан опять загоняет меня в угол. Я не мог ответить на его вопрос. Я всегда считал, что я покончил с ученичеством для того, чтобы спасти себя, однако я не имею представления, от чего я спасаю себя или зачем. Я захотел побыстрее изменить направление нашего разговора, и поэтому я оставил свое намеренье по порядку задавать составленные мною заранее вопросы и выдвинул самый важный вопрос. - Не можешь ли ты рассказать мне о своей контролируемой глупости? - сказал я. - Что ты хочешь знать о ней? - Пожалуйста, скажи мне, дон Хуан, что же в точности представляет из себя контролируемая глупость. Дон Хуан громко расхохотался и громко хлопнул себя по ляжке ладонью. - Это контролируемая глупость, - и засмеялся, и хлопнул себя по ляжке опять. Что ты имеешь в виду?.. - Я рад, что ты, наконец, спросил меня о моей контролируемой глупости после стольких лет, и все же мне не было бы ровным счетом никакого дела до этого, если б ты не спросил никогда. Все же, я избрал быть счастливым от этого, как если б мне до этого было дело, чтобы ты спросил, как если б имело значение то, что мне было до этого дело. Это и есть контролируемая глупость. Мы оба громко засмеялись. Я обнял его. Я нашел его объяснение превосходным, хотя я и не понял его полностью. Мы сидели, как обычно, перед дверьми его дома. Было позднее утро. Перед доном Хуаном была куча семян, и он выбирал из них мусор. Я предложил ему свою помощь, но он отстранил меня; он сказал, что семена - это подарок одному из его друзей в центральной Мексике, и у меня нет достаточной силы, чтобы прикасаться к ним. - С кем ты применяешь контролируемую глупость, дон Хуан? - спросил я после долгого молчания. - Со всеми, - воскликнул он, улыбаясь. Я чувствовал, что должен остановиться на этом моменте, и спросил его, означает ли его контролируемая глупость, что его поступки никогда не бывают искренними, а лишь действия актера? - Мои поступки искренни, но они лишь действия актера. - Но тогда все, что ты делаешь, должно быть контролируемой глупостью, - сказал я, поистине удивленный. - Да, все. - Но это не может быть правдой, что каждый отдельный из твоих поступков, есть только контролируемая глупость. - Но почему нет? - Это означало бы, что для тебя, в действительности, никто и ничто ничего не значат. Возьми, например, меня. Ты имеешь в виду, что для тебя не имеет значения, буду я человеком знания или нет, живу я или умру, или делаю что-либо? - Верно, мне нет до этого дела. Ты, как Люсио или кто-либо еще в моей жизни - моя контролируемая глупость. Я испытал редкое чувство пустоты. Очевидно, не было такой причины в мире, почему бы дон Хуан должен был заботиться обо мне, но, с другой стороны, я был почти уверен, что ему есть дело до меня лично;я думал, что иначе и быть не может, поскольку он всегда уделял мне свое неразделенное внимание в любой момент, который я проводил с ним. Мне подумалось, что, может быть, дон Хуан так говорит просто потому, что я ему надоел. В конце концов, ведь я отказался от его учения. - Я чувствую, что мы говорим о разных вещах, - сказал я. - Мне не следовало приводить в пример самого себя. Я имел в виду, что должно быть в мире чтонибудь, до чего тебе есть дело, в том смысле, что это не контролируемая глупость. Я не думаю, чтоб можно было продолжать жить, если нам, действительно, ни до чего не будет дела. - Это относится к т е б е . Вещи имеют значения д л я т е б я . Ты спросил меня о моей контролируемой глупости, и я сказал тебе, что все, что я делаю по отношению к себе и к другим людям, - есть глупость, потому что ничего не имеет значения. - Я хочу сказать, дон Хуан, что если для тебя ничего не имеет значения, то как ты можешь продолжать жить... Я, действительно, хочу знать; та должен объяснить мне, что ты имеешь в виду. - Может быть, это и невозможно объяснить. Некоторые вещи в твоей жизни имеют для тебя значение, потому что они важны. Твои поступки, определенно, важны для тебя; но для меня ни единая вещь не является более важной и ни один из моих поступков, и ни один из поступков людей. Тем не менее, я продолжаю жить, так как я имею свою волю, потому что я настроил свою волю, проходя через жизнь, до таких пор, что она стала отточенной и цельной, и теперь для меня ничего не значит то, что ничего не имеет значения. Моя воля контролирует глупость моей жизни. Я сказал ему, что, по-моему, некоторые поступки людей были очень важны; я сказал, что ядерная война, определенно, была самым драматическим примером таких поступков. Я сказал, что для меня уничтожение жизни на земле было бы поступком чрезвычайно ненормальным. - Ты веришь этому, потому что думаешь. Ты думаешь о жизни. Т ы н е в и д и ш ь . - Разве я чувствовал бы иначе, если бы я мог в и д е т ь ? - Как только человек научится в и д е т ь , он окажется один в мире, где есть только глупость. Твои поступки, точно также, как поступки других людей, в общем кажется важными для тебя, потому что ты научился думать, что они важны. Мы выучиваемся думать обо всем, и затем приучаем наши глаза видеть так, как мы думаем о вещах, на которые смотрим. Мы смотрим на себя, уже думая, что мы важны. И так оказывается, что мы чувствуем себя важными. Но тогда, когда человек научится в и д е т ь , он поймет, что он не может больше думать о вещах, на которые смотрит; а если он не может думать о вещах, на которые смотрит, то все становится неважным. Дон Хуан, должно быть, заметил мой удивленный взгляд и повторил свое утверждение три раза, как бы стараясь заставить меня понять. То, что он сказал, сначала звучало для меня, как ерунда, но поразмыслив об этом, я увидел, что его слова скорее напоминают мудреное утверждение о какой-то из сторон восприятия. Я попытался придумать хороший вопрос, который заставил бы его прояснить свою точку зрения, но ничего не придумал. Внезапно я почувствовал сильную усталось и не мог ясно формулировать свои мысли. Дон Хуан, казалось, заметил мое утомление и мягко похлопал меня по спине. - Почисти вот эти растения, - сказал он, - а затем покроши их в этот горшок. - он вручил мне большой горшок и вышел. Он вернулся домой через несколько часов, когда уже близился вечер. Я окончил крошить его растения и имел достаточно времени, чтобы записать свои заметки. Я хотел сразу же задать ему несколько вопросов, но был не в настроении отвечать мне. Он сказал, что голоден и хочет сначала проглотить пищу. Он разжег огонь в своей глиняной печурке и поставил горшок с бульоном, приготовленным на костях. Он заглянул в пакеты с провизией, и выбрал некоторые овощи, нарезал их на мелкие кусочки и бросил в котел. Затем он лег на циновку, сбросил сандалии и велел мне сесть поближе к печке, чтобы я мог поддерживать огонь. Было очень темно; с того места, где я сидел, я мог видеть небо на западе. Края некоторых толстых облаков были изрезаны глубокими морщинами, в то время, как центр облаков был почти черным. Я собирался сделать замечание о том, какие красивые облака, но он заговорил первым. - Рыхлые края и плотный центр, - сказал он, указывая на облака. Его замечание было столь совпадающим с тем, что я собирался сказать, что я подскочил. - Я только что собирался сказать тебе об облаках, - сказал я. - Значит, тут я побил тебя, - сказал он и засмеялся с детской непосредственностью. Я спросил его, не в настроении ли он ответить мне на несколько вопросов. - Что ты хочешь знать? - ответил он. - То, что ты сказал мне сегодня днем о контролируемой глупости, очень сильно взволновало меня. Я, действительно, не могу понять, что ты имеешь в виду. - Конечно, ты не можешь понять. Ты пытаешься думать об этом, а то, что я сказал, не совпадает с твоими мыслями. - Я пытаюсь думать об этом, потому что лично для меня это единственный способ что-либо понять. Например, дон Хуан, ты имеешь в виду, что как только человек научится в и д е т ь , так сразу же в целом мире все потеряет свою ценность? - Я не сказал, что потеряет ценность. Я сказал: станет неважным. Все равно и поэтому неважно. Так, например, никаким образом я не могу сказать, что мои поступки более важны, чем твои, или что одна вещь более существенна, чем другая, и поэтому все вещи равны; и оттого, что они равны, ни одна из них не важна. Я спросил его, не являлись ли его положения провозглашением того, что то, что он называет в и д е- н ь е м , было, фактически, более "хорошим способом", чем просто "смотрение на вещи". Он сказал, что глаза человека могут выполнять обе функции, но ни одна из них не является лучше другой; однако, приучать свои глаза только смотреть, по его мнению, было потерей необходимой. - Например, нам нужно с м о т р е т ь глазами для того, чтобы смеяться. Потому что только когда мы смотрим на вещи, мы можем схватить забавные грани мира. С другой стороны, когда наши глаза в и д я т , тогда все равно и ничего не забавно. - Ты имеешь в виду, дон Хуан, что человек, который в и д и т , даже не может смеяться? - Возможно, есть люди знания, которые никогда не смеются, хотя я не знаю ни одного из них. Те, кого я знаю, в и д я т , но также и с м о т р я т , поэтому они смеются. - Может ли человек знания плакать? - Я полагаю так. Наши глаза смотрят, поэтому мы можем смеяться или плакать, веселиться или печалиться. Лично я не люблю быть печальным, поэтому, когда я наблюдаю чтолибо, что в обычном порядке заставило бы меня опечалиться, я просто смещаю свои глаза и в и ж у это вместо того, чтобы с м о т р е т ь на это. Но когда я встречаюсь с чем-либо забавным, я с м о т р ю на это, и я смеюсь.$- но тогда, дон Хуан, твой смех действителен, а не контролируемая глупость. Дон Хуан некоторое время смотрел на меня. - Я говорю с тобой, потому что ты меня смешишь, - сказал он. - ты напоминаешь мне тех пустынных крыс с пушистыми хвостами, которые попадаются, когда засовывают свои хвосты в норы других крыс, чтобы испугать их и украсть их пищу. Ты попался в свои собственные вопросы. Берегись. Иногда эти крысы обрывают себе хвосты, чтобы вырваться на свободу. Я нашел его сравнение забавным и рассмеялся. Дон Хуан однажды показывал мне небольших грузунов с пушистыми хвостами, которые были похожи на толстых белок; картина, где одна из этих жирных крыс откручивает свой хвост, чтобы вырваться на свободу, была печальной и в то же время ужасно смешной. - Мой смех, как и все вообще, что я делаю, реален, - сказал дон Хуан, - и в то же время это контролируемая глупость, потому что он бесполезен. Он ничего не меняет, и все же я смеюсь. - Но, как я понял, дон Хуан, твой смех не бесполезен, так как он делает тебя счастливым. - Нет. Я счастлив, потому что предпочел смотреть на вещи, которые делают меня счастливым, и тогда мои глаза схватывают их забавные грани, и я смеюсь. Я говорил тебе это уже бессчетное число раз. Всегда следует выбирать тропу с сердцем для того, чтобы быть в лучшем для самого себя положении; может быть, тогда можно будет всегда смеяться. Я истолковал сказанное, как то, что плач ниже, чем смех, или, возможно, действие, которое нас ослабляет. Он сказал, что тут нет внутренней разницы и что как то, так и другое неважно. Он сказал, однако, что его предпочтение смеху вызвано тем, что смех позволяет его телу чувствовать себя лучше, в отличие от плача. На это я заметил, что если есть предпочтение, то нет равенства: если плачу он предпочел смех, значит последний действительно более важен. Он упрямо поддержал свое высказывание, что его предпочтение не означает того, что плач и смех не равны; а я настаивал, что наш спор может быть логически продлен до того, чтоб сказать, что если все вещи так равны, то почему бы тогда не выбрать смерть. - Многие люди знания делают это. Однажды они могут просто исчезнуть. Люди могут думать, что они были подкараулены и убиты за их деяния. Они избирают смерть, потому что для них это не имеет никакого значения. С другой стороны, я выбрал жить и смеяться не потому, что это имеет какое-либо значение, а потому, что такова склонность моей натуры. Причина, по которой я говорю, что я выбрал это, в том, что я в и ж у , но это не значит, что я выбираю жить, несмотря ни на что из того, что я в и ж у . Ты сейчас не понимаешь меня из-за своей привычки думать так, как смотришь, и думать так, как думаещь. Его заявление очень меня заинтересовало. Я попросил его объяснить, что он имеет в виду. Он повторил ту же самую конструкцию несколько раз, как бы давая себе время, чтобы построить ее другими словами, и затем выразил свою точку зрения, сказав, что под д у м а н ь е м он имеет в виду ту постоянную идею, которую мы имеем обо всем в мире. Он сказал, что в и д е н ь е разгоняет эту привычку, и до тех пор, пока я не научусь в и д е т ь , я не смогу, в действительности, понять то, что он имеет в виду. - Но если ничего не имеет значения, дон Хуан, то почему бы иметь значение тому, научусь я видеть или нет? -однажды я уже сказал тебе, что наша судьба, как людей, состоит в том, чтобы учиться для добра или для зла. Я научился в и д е т ь и говорю тебе, что ничего в действительности не имеет значения. Теперь твой черед; может, однажды ты будешь в и д е т ь , и ты узнаешь тогда, имеют вещи значение или нет. Для меня ничего не имеет значения, но, может быть, для тебя все будет его иметь. К настоящему времени ты должен уже знать, что человек знания живет действиями, а не думаньем о действиях и не думаньем о том, что он будет делать после того, как выполнит действие. Человек знания выбирает тропу с сердцем и следует по ней. И потом он с м о т р и т - и веселится и смеется, и потом он в и д и т - и знает. Он знает, что его жизнь будет закончена, в конечном счете, очень быстро. Он знает, что он также, как кто бы то ни было еще, не идет никуда. Он знает, потому что в и д и т , что ничего нет более важного, чем что-либо еще. Другими словами, человек знания не имеет ни чести, ни величия, ни семьи, ни имени, ни страны, - а только жизнь, чтобы ее прожить. И при таких обстоятельствах единственное, что связывает его с людьми, - это его контролируемая глупость. И, таким образом, человек знания предпринимает усилия и потеет, и отдувается; и если взглянуть на него, то он точно такой же, как и любой обычный человек, за исключением того, что глупость его жизни находится под контролем. При том, что ничего не является более важным, чем что-либо еще, человек знания выбирает поступок и совершает его так, как если бы последний имел для него значение. Его контролируемая глупость заставляет его говорить (делает его сказывающим - в.М.), что то, что он делает, имеет значение, и делает его действующим так, как если б такое значение действительно было; и в то же время он знает, что это не так, поэтому, когда он выполнит свой поступок, он отходит в сторону в мире, и то, были ли его поступки хорошими или плохими, принесли они результаты или нет, ни в коей мере не является его заботой. С другой стороны, человек знания может избрать то, что он будет совершенно пассивен и никогда не будет действовать, и будет вести себя так, как будто быть пассивным, действительно, имеет для него значение. И он будет совершенно искренен и в этом также, поскольку это также будет его контролируемой глупостью. Я вовлек себя в этом месте в очень путанные попытки объяснить дон Хуану, что я интересуюсь тем, что же будет мотивировать человека знания поступать каким-то определенным образом, несмотря на то, что он знает, что ничего не имеет значения. Он мягко засмеялся прежде, чем ответить. - Ты думаешь о своих поступках, поэтому ты веришь в то, что твои поступки настолько важны, насколько ты думаешь они важны. Тогда как в действительности ничего из того не важно, что кто-либо делает. Н и ч е г о . Но тогда, если в действительности ничего не имеет значения, то как, ты спрашиваешь меня, я продолжаю жить? Было ба проще умереть, именно так ты говоришь и веришь, потому что ты думаешь о жизни точно также, как ты думаешь обо всем остальном, как ты теперь думаешь, на что же похоже в и д е н ь е . Ты хотел, чтобы я тебе его описал для того, чтоб ты мог начать думать об этом точно также, как ты думаешь обо всем остальном. В случае в и д е н ь я , однако, думанье не является составной частью, поэтому я не могу рассказать тебе, что это такое - в и д е т ь . Теперь ты хочешь, чтоб я описал тебе причины моей контролируемой глупости, и я могу тебе только сказать, что контролируемая глупость очень похожа на в и д е н ь е . Это нечто такое, о чем нельзя думать. (он зевнул...) Ты слишком долго отсутствовал. Ты думаешь слишком много. Он поднялся и прошел в заросли чаппараля у дома. Я поддерживал огонь, чтобы горшок кипел. Я собрался было зажечь керосиновую лампу, но полутьма была очень уютной. Огонь из печи давал достаточно света, чтобы можно было писать, и создавал розовое сияние повсюду вокруг меня. Я положил свои записи на землю и лег. Я чувствовал себя усталым. Из всего разговора с доном Хуаном единственная ясная мысль осталась у меня в мозгу, что ему до меня нет никакого дела; это бесконечно беспокоило меня. За долгие годы я доверился ему. Если бы я не имел полного доверия к нему, то я был бы парализован страхом уже при одной только мысли, чтобы изучать его учение на практике. То, на чем я основывал свое доверие к нему, была идея, что он заботится обо мне лично; фактически, я всегда боялся его, но я всегда удерживал свой страх в узде, потому что я верил ему. Когда он убрал эту основу, то у меня не осталось ничего, на что бы можно было опираться дальше, и я почувствовал себя беспомощным. Очень странное нетерпение охватило меня. Я стал очень возбужденным и начал шагать взад-вперед перед печкой. Дон Хуан задерживался. Я с нетерпением ждал его. Он вернулся немного позднее, сел опять перед печкой, и я выложил ему свои страхи. Я сказал ему, что я озабочен, потому что не могу менять направление посреди потока. Я объяснил ему, что помимо доверия, которое я имел к нему, я научился также уважать его образ жизни, как существенно более рациональный или, по крайней мере, более действенный, чем мой. Я сказал, что его слова ввергли меня в ужасный конфликт, потому что они толкают на то, чтоб я сменил свои чувства. Для того, чтобы проиллюстрировать мою точку зрения, я рассказал дон Хуану историю одного старика из моего круга, очень богатого консервативного юриста, который прожил всю свою жизнь, будучи убежден, что поддерживает правду. В начале 30-х годов он оказался страстно вовлеченным в политическую драму того времени. Он был категорически убежден, что политическое изменение будет гибельным для страны, и из преданности своему образу жизни он голосовал и боролся против того, что рассматривал, как политическое зло. Но прилив времени был слишком силен, он осилил его. Свыше 10-ти лет он боролся против этого на арене и в своей личной жизни; затем вторая мировая война обратила все его усилия в полное поражение. Глубокая горечь явилась следствием его политического и идеологического падения; на 25 лет он стал самоизгнанником. Когда я встретил его, то ему было уже 84 года, и он вернулся в свой родной город, чтобы провести свои последние годы в доме для престарелых. Для меня казалось непонятным, что он так много жил, учитывая то, как он топил свою жизнь в горечи и жалости к самому себе. Каким-то образом он нашел мое общество приятным, и мы подолгу с ним разговаривали. В последний раз, когда я его встретил, он заключил наш разговор следующим: "у меня было время, чтобы обернуться и проверить свою жизнь. Возможно, что я выбросил годы жизни на преследование того, что никогда не существовало. В последнее время у меня было чувство, что я верил в какой-то фарс. Это не стоило моих усилий. Я считаю, что я знаю это. Однако, я не могу вернуть 40 потерянных лет". Я сказал дону Хуану, что мой конфликт возник из тех сомнений, в которые меня бросили его слова о контролируемой глупости. - Если ничего в действительности не имеет значения, - сказал я, - то став человеком знания, невольно окажешься таким же пустым, как мой друг, и не в лучшем положении, чем он. - Это не так, - сказал дон Хуан отрывисто. - твой друг одинок, потому что умрет без в и д е н ь я . В его жизни он просто состарился и теперь у него должно быть еще больше жалости к самому себе, чем когда-либо ранее. Он чувствует, что выбросил 40 лет, потому что гнался за победами, а находил поражения. Он никогда не узнает, что быть победителем или быть побежденным - одно и то же. Значит, теперь ты боишься меня, так как я сказал тебе, что ты равнозначен всему остальному. Ты впадаешь в детство. Наша судьба, как людей - учиться, и идти к знанию следует также, как идти на войну. Я говорил тебе это бессчетное число раз. К знанию или на войну идут со страхом, с уважением, с сознанием того, что идут на войну. И с абсолютной уверенностью в себе. Вложи свою веру (доверие) в себя, а не в меня... И поэтому ты теперь испуган пустотой жизни твоего друга. Но нет пустоты в жизни человека знания - я говорю тебе. Все наполнено до краев. Все наполнено до краев, и все равно, не как для твоего друга, который просто состарился. Когда я говорю тебе, что ничего не имеет значения, я имею в виду не то, что имеет он. Для него его битва жизни не стоила усилий, потому что он побежден. Для меня не существует ни победы, ни поражения, ни пустоты. Все наполнено до краев, и все равно, и моя битва стоила моих усилий. Для того, чтобы стать человеком знания, надо быть воином, а не хныкающим ребенком. Нужно биться и не сдаваться до тех пор, пока не станешь в и д е т ь лишь для того, чтобы понять тогда, что ничего не имеет значения. Дон Хуан помешал в горшке деревянной ложкой. Еда была готова. Он снял горшок с огня и поставил его на четыреху- гольное кирпичное сооружение, которое он возвысил у стены и которое служило, как полка или как стол. Ногой он подтолкнул два небольших ящика, служивших удобными стульями, особенно, если прислониться к стене спиной. Он знаком пригласил меня садиться и затем налил миску супу. Он улыбался. Его глаза сияли, как если бы ему в самом деле нравилось мое присутствие. Он мягко пододвинул миску ко мне. В его жесте было столько тепла и доброты, что это, казалось, было просьбой восстановить к нему мое доверие. Я чувствовал себя идиотски. Я попытался сменить свое настроение, разыскивая свою ложку, и не мог ее найти. Суп был слишком горячим, чтобы пить его прямо из миски, и пока он остывал, я спросил дона Хуана, означает ли его контролируемая глупость, что человеку знания никто больше не может нравиться. Он перестал есть и засмеялся. - Ты слишком заботишься о том, чтобы нравиться людям или чтобы любить их самому, - сказал он. - человек знания любит и все. Он любит что хочет или кого хочет, но он использует свою контролируемую глупость для того, чтобы не заботиться об этом. Противоположность тому, что ты делаешь теперь. Любить людей или быть любимым людьми - это далеко не все, что можно делать, как человек. Он некоторое время смотрел на меня, склонив голову на бок. - Думай над этим, - сказал он. - Есть еще одна вещь, о которой я хочу спросить тебя, дон Хуан. Ты говорил, чтобы смеяться, надо с м о т р е т ь глазами, но я считаю, что мы смеемся потому, что мы думаем. Возьми слепого человека - он тоже смеется. - Нет, слепые не смеются, их тела сотрясаются немного с треском смеха. Они никогда не смотрели на смешные грани мира и должны воображать их себе. Их смех - это не хохот. Больше мы не говорили. У меня было хорошее самочувствие и ощущение счастья. Мы ели в молчании; затем дон Хуан начал смеяться. Я использовал сухой прутик, чтобы подносить овощи ко рту. 4 октября 1968 г. Сегодня я выбрал время и спросил дона Хуана, не возражает ли он поговорить еще о в и д е н ь и . Он, казалось, секунду размышлял, затем улыбнулся и сказал, что я опять втянулся в свою рутину: говорить вместо того, чтобы делать. - Если ты хочешь в и д е т ь , тебе следует дать дымку унести тебя, - сказал он с ударением. - я больше не хочу говорить об этом. Я помогал ему чистить сухие растения. Долгое премя мы работали в полном молчании. Когда я вынужден долго молчать, я всегда чувствую себя очень восприимчивым, особенно в присутствии дона Хуана. Наконец, я не выдержал и задал ему вопрос, который, казалось, сам вырвался из меня. - Как человек знания применяет контролируемую глупость, если случиться, что умрет человек, которого он любит? - спросил я. Дон Хуан посмотрел на меня вопросительно - он, казалось, опешил при моем вопросе. - Возьмем твоего внука Люсио, - сказал я. - Будут ли твои действия контролируемой глупостью во время его смерти? - Возьмем моего сына эулалио - это более хороший пример, - спокойно ответил дон Хуан. - он был раздавлен камнями, когда работал на строительстве панамериканской дороги. Мои поступки по отношению к нему во время его смерти были контролируемой глупостью. Когда я прибыл к месту взрыва, он был почти мертв, но его тело было настолько сильным, что оно продолжало двигаться и дергаться. Я остановился перед ним и сказал парням из дорожной команды не трогать его больше - они послушались и стояли, окружив моего сына, глядя на его изуродованное тело. Я тоже стоял там, но я не смотрел. Я изменил свои глаза так, чтобы я видел, как распадается его личная жизнь, неконтролируемо расширяясь за свои пределы, подобно туману кристаллов, потому что именно так жизнь и смерть смешиваются и расширяются. Вот что я делал во время смерти моего сына. Это все, что можно было делать, и это контролируемая глупость. Если бы я смотрел на него, то я наблюдал бы за тем, как он становится неподвижным, и я почувствовал бы плач внутри себя, потому что никогда больше мне не придется смотреть на его красивую фигуру, идущую по земле. Вместо этого я в и д е л его смерть, и там не было печали и не было никакого чувства. Его смерть была равнозначна всему остальному. Дон Хуан секунду молчал. Казалось, он был печален, но затем он улыбнулся и погладил меня по голове. - Так что можешь сказать, что, когда происходит смерть людей, которых я люблю, то моя неконтролируемая глупость состоит в том, чтобы изменить свои глаза. Я подумал о людях, которых я сам люблю, и ужасная давящая волна жалости к самому себе охватила меня. - Счастливый ты, дон Хуан, - сказал я. - ты можешь изменить свои глаза, тогда как я могу только смотреть. Он нашел мое высказывание забавным и засмеялся. - Счастливый. Осел, - сказал он, - это трудная работа. - Мы опять рассмеялись. После долгого молчания я опять стал пытать его, может быть лишь для того, чтоб развеять свою собственную печаль. - Если я тебя понял тогда правильно, дон Хуан, то единственные поступки в жизни человека знания, которые не являются контролируемой глупостью, - это те, что он выполняет со своим олли или мескалито. Не так ли? - Верно, мои олли и мескалито не на одной доске с нами, людьми. Моя контролируемая глупость приложима только ко мне самому и к поступкам, которые я выполняю, находясь в обществе людей. - Однако, логически, возможно думать, что человек знания может так же рассматривать свои поступки со своим олли или с мескалито, как контролируемую глупость, верно? - Ты снова думаешь. Человек знания не размышляет, поэтому он не может встретиться с такой возможностью. Возьми, например, меня. Я говорю, что моя контролируемая глупость приложима к поступкам, которые я совершаю, находясь в обществе людей. Я говорю это, потому что я могу в и- д е т ь людей. Однако, я не могу в и д е т ь н а с к в о з ь своего олли, и это делает его невосприни- маемым для меня. Поэтому, как же я могу контролировать свою глупость, если я не вижу сквозь нее. Со своим олли или мескалито я всего лишь человек, который знает, как в и д е т ь , и находит, что он оглушен тем, что он в и д и т ; человек, который знает, что он никогда не поймет всего, что есть вокруг него. Возьми, например, тебя. Для меня не имеет значения, станешь ты человеком знания или нет. Однако, это имеет какое-то значение для мескалито. Совершенно очевидно, что для него это имеет значение, иначе бы он не сделал так много шагов, чтобы показать свою заботу о тебе. Я могу заметить его заботу, и я действую соответственно этому; и тем не менее, его забота непонятна для меня.
	Глава ш е с т а я	Как раз когда мы уже собирались сесть в мою машину, чтоб начать путешествие в центральную Мексику, 5 октября 1968 г., дон Хуан остановил меня. - Я говорил тебе раньше, - сказал он с серьезным выражением, - что никогда нельзя раскрывать ни имени, ни местонахождения мага. Я полагаю, ты понимаешь, что ты не должен открывать ни моего имени, ни места, где находится мое тело. Сейчас я собираюсь попросить тебя сделать то же самое по отношению к моему другу, которого ты будешь звать Хенаро. Мы едем к его дому. Там мы проведем некоторое время. Я заверил дона Хуана, что я никогда не обманывал его доверия. - Я знаю это, - сказал он, не меняя своего выражения. - И все же меня заботит то, что ты становишься таким рассеянным. Я запротестовал, и дон Хуан сказал, что его целью было только напомнить мне, что каждый раз, когда становишься рассеянным в делах магии, то играешь с бесчувственной смертью, которую можно отвратить, будучи внимательным и осознавая свои поступки. - Мы больше не будем касаться этого вопроса. Как только мы отъедем отсюда, мы не будем упоминать о Хенаро и не будем думать о нем. Я хочу, чтобы сейчас ты привел в порядок свои мысли. Когда мы встретим его, ты должен быть ясным и не иметь сомнений в уме. - О какого рода сомнениях ты говоришь, дон Хуан? - Любого рода сомнениях вообще. Когда ты встретишь его, ты должен быть хрустально чистым. Он будет в и д е т ь тебя. Его странные предупреждения сделали меня очень возбудимым. Я заметил, что может быть, мне лучше вообще не встречаться с его другом, но лишь подъехать к его дому и оставить дона Хуана там. - То, что я сказал тебе, было всего лишь предостереже- нием, - сказал он. - ты уже встретил одного мага, Висента, и он чуть не убил тебя. Берегись на этот раз. После того, как мы приехали в центральную Мексику, у нас ушло еще два дня, чтоб пройти пешком от того места, где я оставил свою машину, до дома его друга - маленькой хижины, прилепившейся к склону горы. Друг дона Хуана стоял у дверей, как бы ожидая нас. Я тут же узнал его. Я уже был с ним знаком, хотя и очень поверхностно, когда я привез свою книгу дону Хуану. В тот раз я, фактически, и не смотрел на него, кроме как мельком, поэтому у меня было ощущение, что он того же возраста, что и дон Хуан. Однако, когда он стоял у дверей своего дома, я заметил, что он был значительно моложе. Ему, вероятно, только перевалило за пятьдесят. Он был ниже дона Хуана и тоньше его. Он был очень темен и жилист. Его волосы были густыми и седоватыми и несколько длинными, они нависали у него над ушами и лбом. Его лицо было круглым и твердым. Очень выступающий нос придавал ему вид хищной птицы с маленькими темными глазами. Он сначала заговорил с доном Хуаном. Дон Хуан подтверждающе кивнул. Они кратко поговорили. Они говорили не по-испански, поэтому я не понимал, о чем идет речь. Затем дон Хенаро повернулся ко мне. - Добро пожаловать в мою маленькую развалюху-хижину, - извиняющимся тоном сказал он по-испански. Его слова были вежливой формулой, которую я слышал ранее в разных сельских районах Мексики. Однако, когда он сказал эти слова, он рассмеялся радостно, без всяких к тому причин, и я знал, что он применяет свою контролируемую глупость. Ему дела не было ни в малейшей степени, что его дом был развалюхой-хижиной. Мне очень понравился дон Хенаро. В течение двух следующих дней мы ходили в горы собирать растения. Дон Хуан, дон Хенаро и я отправлялись каждый день на рассвете. Старики уходили вместе в какой-то специальный, но не определенный район гор и оставляли меня одного в зоне лесов. У меня там было особое состояние старательности и внимания. Я не замечал хода времени, я не ощущал никакого неудобства от того, что я один. Необычайное состояние, которое длилось у меня оба дня, было способностью концентрироваться на тонкой задаче нахождения определенных растений, которые дон Хуан доверил мне собрать. Мы возвращались домой к вечеру, и оба дня я так уставал, что немедленно засыпал. Однако, третий день был другим. Мы все трое работали вместе, и дон Хуан попросил дона Хенаро научить меня, как собирать определенные растения. Мы вернулись около полудня, и оба старика несколько часов сидели около дома в полном молчании, как если б они были в трансе. Однако, они не спали. Я пару раз прошел перед ними; дон Хуан проводил меня глазами, и так же сделал дон Хенаро. - Тебе нужно говорить о растениях прежде, чем ты их сорвешь, - сказал дон Хуан. Он ронял свои слова размеренно и повторил свое высказывание три раза как бы для того, чтоб привлечь мое внимание. Никто на сказал ни слова, пока он говорил. - Для того, чтобы в и д е т ь растения, ты должен говорить с ними персонально, - продолжал он. - ты должен знать их индивидуально, тогда растения смогут рассказать тебе о них все, что ты захочешь о них узнать. Время клонилось к вечеру. Дон Хуан сидел на плоском камне лицом к западным горам; дон Хенаро сидел рядом с ним на соломенной циновке, лицом на север. Дон Хуан сказал мне в первый день, когда мы приехали туда, что это - их "позиции" и что я должен садиться на землю в любом месте напротив них. Он сказал, что когда мы сидим в таких позициях, я должен быть повернут лицом к юго-востоку и смотреть на них только мельком. - Да, так обстоит дело с растениями, не так ли? - сказал дон Хуан, повернувшись к дону Хенаро, который согласился подтверждающим жестом. Я сказал, что причиной моего невыполнения этой его инструкции было то, что я чувствовал себя несколько глупо, разговаривая с растениями. - Тебе не удалось понять, что маг не шутит, - сказал он жестко, - тогда маг добивается того, чтобы в и д е т ь , он добивается того, чтобы получить силу. Дон Хенаро уставился на меня. Я делал заметки, и это, казалось, поражало его. Он улыбнулся мне, потряс головой и что-то сказал дону Хуану. Дон Хуан пожал плечами. Видеть меня пишущим дону Хенаро казалось весьма странным. Дон Хуан, я полагаю, уже привык к тому, что я все записываю, и тот факт, что я пишу, когда он говорит, больше не удивлял его. Он мог продолжать говорить, казалось, не замечая, чем я занят. Однако, дон Хенаро продолжал смеяться, и мне пришлось прекратить записывать для того, чтобы не прерывать настроя разговора. Дон Хуан еще раз подтвердил, что поступки мага не следует принимать за шутки, потому что маг играет со смертью на каждом повороте пути. Затем он начал рассказывать дону Хенаро, как однажды ночью я посмотрел на огни смерти, следовавшей за нами во время одного из наших путешествий. Рассказ оказался очень смешным. Дон Хенаро катался от смеха по земле. Дон Хуан извинился передо мной и сказал, что его друг подвержен приступам смеха. Я взглянул на дона Хенаро, который, как я думал, еще катался по земле, и увидел, что он делает совершенно необычную вещь. Он стоял на голове без помощи рук, а его ноги были сложены так, как если бы он сидел. Зрелище до того не шло ни в какие ворота, что я вскочил. Когда я понял, что он делает нечто совершенно невозможное с точки зрения механики тела, он вернулся опять в нормальное положение. Однако дон Хуан был, видимо, знаком с тем, что произошло, и приветствовал представление дона Хенаро раскатистым смехом. Дон Хенаро, казалось, заметил мое замешательство. Он пару раз хлопнул в ладоши и крутнулся по земле; очевидно, он хотел, чтоб я следил за ним. То, что сначала я принял за катание по земле, было, фактически, раскачиванием тела в сидячем положении так, что голова касалась земли. Он, видимо, достигал своей нелогичной позы, набирая крутящий момент, раскачиваясь несколько раз, пока инерция не выведет его тело в вертикальное положение, так что на какое-то время он садился на свою голову. Когда их смех утих, дон Хуан продолжал свой разговор; его тон был жестким. Я переменил положение тела, чтоб удобнее было сидеть, и чтоб уделить ему все внимание. Он совсем не улыбался, как делал обычно тогда, когда я старался уделять сознательное внимание тому, что он говорит. Дон Хенаро продолжал смотреть на меня, как если бы ожидал, что опять начну записывать, но я больше не брался за свои заметки. Слова дона Хуана были разносом за то, что я не разговаривал с растениями, собирая их, как он всегда велел мне делать. Он сказал мне, что растения, которые я убил, могут также убить и меня; он сказал, что уверен, рано или поздно, они принесут мне болезнь. Он добавил, что если я заболею в результате вреда, причиненного растениям, то я, тем не менее, не признаю этого и предпочту считать это гриппом. Оба они опять провели момент веселья, затем дон Хуан вновь стал серьезен и сказал, что если я не думаю о своей смерти, то вся моя личная жизнь будет только личным хаосом. Он взглянул очень резко. - Что еще может быть у человека, кроме его жизни и его смерти? - сказал он мне. В этот момент я почувствовал, что совершенно необходимо все это записать и внобь взялся за блокнот. Дон Хенаро уставился на меня и улыбнулся. Затем он склонил голову немного набок и раскрыл ноздри. Он, очевидно, имел замечательный контроль над мышцами, управляющими ноздрями, потому что они раскрылись в два раза против своего обычного размера. Что было наиболее комичным в его клоунаде, так это не столько его жесты, как его собственная реакция на них. После того, как он расширил свои ноздри, он склонился вперед и вновь привел свое тело в ту же странную перевернутую позу сидения на голове. Дон Хуан смеялся, пока слезы не потекли у него по щекам. Я чувствовал себя несколько раздраженным и смеялся нервно. - Хенаро не любит писать, - сказал он как объяснение. Я отложил свои заметки, но дон Хенаро сказал, что все в порядке с писанием, потому что он на самом деле не возражает против этого. Он повторил те же самые ребячливые движения, и оба они опять реагировали так же. Дон Хуан взглянул на меня, все еще смеясь, и сказал, что его друг изображает меня. Что у меня есть привычка раздувать ноздри, как только я начинаю писать, и что дон Хенаро думает, что пытаться стать магом, записывая поучения, также абсурдно, как сидеть на голове, поэтому он и принимает такую абсурдную позу, перенося вес своего сидящего тела на одну голову. - Может быть, ты не находишь это забавным, - сказал дон Хуан, - но только один Хенаро может сидеть на голове, и только один ты можешь думать о том, чтобы стать магом, записывая поучения. Оба они опять имели взрыв смеха, и дон Хенаро повторил свое невероятное движение. Мне нравился он. В его поступках было так много грации и прямоты. - Приношу свои извинения, дон Хенаро, - сказал я, указывая на блокнот. - Все в порядке, - сказал он и опять хмыкнул. Я больше не мог писать. Они очень долго продолжали говорить о том, как растения действительно могут убить и как маги используют это качество растений. Оба они продолжали смотреть на меня, когда говорили, как бы ожидая, что я буду писать. - Карлос, как лошадь, которая не любит быть оседланной, - Сказал дон Хуан. - С ним надо быть очень деликатным. Ты испугал его, и теперь он не хочет писать. Дон Хенаро расширил свои ноздри и сказал с насмешливой просьбой, гримасничая и вытягивая губы куриной попкой: - Продолжая, Карлуша, пиши. Пиши, пока у тебя не отвалится большой палец. Дон Хуан поднялся, вытягивая руки и выгибая спину. Несмотря на преклонный возраст, его тело было сильным и гибким. Он пошел в кусты с краю дома, и я остался наедине с доном Хенаро. Он посмотрел на меня, и я отвел глаза, потому что он заставлял меня чувствовать себя скованным. - Не говори, что ты даже не хочешь смотреть на меня, - сказал он с крайне ребячливой интонацией. Он раздул ноздри и заставил их дрожать. Затем он поднялся и повторил движения дона Хуана, выгибая спину и вытягивая руки, но при этом его тело приняло крайне невероятное положение; это была действительно неописуемая поза, которая совмещала в себе исключительное чувство пантомимы и чувство загадочности. Она бросила меня в дрожь. Это была мастерская карикатура на дона Хуана. В этот момент дон Хуан вернулся и заметил жест, а также, видимо, и его значение. Он сел, посмеиваясь. - Куда дует ветер? - значительно спросил дон Хенаро. Дон Хуан указал движением головы на запад. - Я лучше пойду туда, куда ветер дует, - сказал дон Хенаро с серьезным выражением. Затем он повернулся ко мне и покачал мне пальцем. - И не обращай внимания, если услышишь странный звук, - сказал он. - когда Хенаро срет - горы трясутся. Он прыгнул в кусты, и мгновение спустя я услышал очень странный звук, глубокий неземной грохот. Я не знал, как его объяснить. Я взглянул на дона Хуана, ища объяснения, но он согнулся вдвое от хохота. 17 октября 1968 г. Я не помню, что побудило дона Хенаро рассказать мне об устройстве "того света", как он его называл. Он сказал, что мастер-маг бывает орлом или, скорее, что он может превращаться в орла; с другой стороны, злой маг бывает совой. Дон Хенаро сказал, что злой маг - это дитя ночи, и для такого человека самые полезные животные - это пума и другие дикие кошки, или ночные птицы, особенно совы. Он сказал, что "брухос лирикос", лирические маги, имея в виду магов-дилетантов, предпочитают других животных, ворону, например. Дон Хуан засмеялся, он слушал молча. Дон Хенаро повернулся к нему и сказал: - Это правда, ты же знаешь это, Хуан. Затем он сказал, что мастер-маг может взять своего ученика с собой в путешествие и, фактически, пройти через 10 слоев того света. Мастер, имея в виду, что он орел, может начать с самого первого нижнего слоя и затем проходить через каждый последующий мир, пока не достигнет вершины. Злые маги и дилетанты могут, в лучшем случае, сказал он, проходить только через три слоя. Дон Хенаро коснулся того, что представляют собой эти ступени, сказав: - Начинаешь с самого дна, и затем твой учитель берет тебя с собой в полет, и вскоре - бум... Ты проходишь сквозь первый слой. Затем, немного погодя, - бум... Ты проходишь сквозь второй; и - бум... Ты проходишь сквозь третий... Дон Хенаро провел меня через 10 бумов до последнего слоя мира. Когда он окончил говорить, дон Хуан посмотрел на меня и понимающе улыбнулся. - Разговор - не предрасположенность Хенаро, - сказал он, - но если ты хочешь получить урок, то он поучит тебя о равновесии вещей. Дон Хенаро подтверждающе кивнул. Он сложил губы и полуприкрыл глаза. Мне его жест показался чудесным. Дон Хенаро поднялся, и также сделал дон Хуан. - Ладно, - сказал дон Хенаро. - Мы можем поехать и подождать Нестора и Паблито. Они уже свободны. По четвергам они рано освобождаются. Оба они сели ко мне в машину; дон Хуан сел спереди. Я ни о чем не спрашивал их, а просто завел мотор. Дон Хуан направлял меня к месту, которое, по его словам, было домом Нестора. Дон Хенаро вошел в дом и немного погодя вышел в сопровождении Нестора и Паблито, двух молодых людей, которые были его учениками. Все они сели ко мне в машину, и дон Хуан сказал, чтобы я ехал по дороге, ведущей к западным горам. Мы оставили мою машину на краю грунтовой дороги и пошли пешком вдоль берега реки, ширина которой была, вероятно, 5-6 метров, до водопада, видимого уже с того места, где я остановил машину. Было около четырех часов дня. Окружающий вид был весьма внушительным. Прямо у нас над головами висела огромная черная с синевой туча, которая казалась парящей крышей; она имела хорошо выраженный край и форму громадного полукруга. К западу на склонах высоких центральных кордильер, видимо, шел дождь. Он выглядел беловатой занавеской, повешенной перед синими пиками. На востоке находилась глубокая длинная долина, над которой висели только отдельные облачка, и сияло солнце. Контраст между двумя этими районами был великолепен. Мы остановились у подножия водопада. Его высота была, пожалуй, около 50 метров; рев стоял очень громкий. Дон Хенаро надел вокруг талии пояс, с него свисало семь предметов, которые выглядели, как маленькие кувшинчики. Он снял шляпу и дал ей висеть за спиной на шнурке, завязанном вокруг шеи. Он достал головную ленту, которая была у него в кошельке, сделанном из толстой шерстяной материи. Головная лента также была изготовлена из разноцветных шерстяных нитов. Ярко-желтый увет особенно выделялся в ней. В головную ленту он воткнул три орлиных пера. Я заметил, что точки, куда он воткнул перья, были несимметричны. Одно перо было над задним изгибом его правого уха, другое было на несколько дюймов впереди. Затем он снял сандалии, прицепил или привязал их к поясу штанов и застегнул пояс поверх своего пончо. Пояс, казалось, был сплетен из полосок кожи. Я не смог увидеть, завязал он его или застегнул на пряжку. Дон Хенаро пошел по направлению к водопаду. Дон Хуан установил круглый камень в устойчивое положение и сел на него. Оба молодых человека сделали то же самое с другими камнями и сели слева от него. Дон Хуан указал мне на место рядом с собой с правой стороны и сказал, чтобы я принес камень и сел. - Мы должны здесь образовать линию, - сказал он, показав, что они трое сели в один ряд. К этому времени дон Хенаро достиг самого дна водопада и начал взбираться по скале слева от него. Оттуда, где мы сидели, скала казалась весьма отвесной. Там было много кустов, за которые он хватался, придерживаясь. Один раз он, видимо, потерял опору и чуть не соскользнул вниз, как если б почва была скользкой. Немного погодя повторилось то же самое, и мне пришла в голову мысль, что дон Хенаро, пожалуй, слишком стар, чтоб лазить по скалам. Я видел, как он несколько раз поскальзывался и оступался прежде, чем достиг точки, где расщелина, по которой он взбирался, кончилась. Я испытал чувство растерянности, когда он начал карабкаться выше по скале. Я не мог себе объяснить, что он собирается делать. - Что он делает? - спросил я дона Хуана шепотом. Дон Хуан не взглянул на меня. - Очевидно, что он взбирается, - сказал он. Дон Хуан смотрел прямо на дона Хенаро. Его взгляд был остановившимся. Его глаза были полуприкрыты. Он сидел очень прямо с руками, сложенными между ног. Я немного наклонился, чтобы посмотреть на молодых людей, дон Хуан сделал мне повелительный знак рукой, чтобы заставить меня вернуться назад в линию. Я тотчас откачнулся. Я лишь мельком видел молодых людей. Они казались такими же внимательными, как и он. Дон Хуан сделал еще один жест рукой и показал в направлении водопада. Я взглянул вновь. Дон Хенаро взобрался уже довольно далеко на скалу. В тот момент, когда я взглянул, он прилепился к небольшому выступу, понемногу прокладывая путь, чтобы обогнуть каменный козырек. Его руки были вытянуты в стороны, как если бы он обнимал скалу. Он медленно продвигался вправо и внезапно потерял опору под ногами. Я невольно ахнул. На мгновение все его тело повисло в воздухе. Я был уверен, что он падает, но он не упал. Его правая рука схватилась за что-то и очень постепенно его ноги вернулись на выступ вновь. Но прежде, чем двинуться дальше, он повернулся к нам и взглянул. Это был только взгляд мельком, но в повороте его головы была такая стилизация, что я начал чувствовать удивление. Я вспомнил тут, что он делал то же самое, поворачивался и смотрел на нас, каждый раз, когда он поскальзывался. У меня была мысль, что дона Хенаро раздражает его собственная неуклюжесть и он поворачивается посмотреть, видим ли мы ее. Он еще немного продвинулся к вершине, еще один раз потерял опору под ногами и схватился за нависавшую скалу. На этот раз он удержался левой рукой. Когда он восстановил равновесие, он опять повернулся и посмотрел на нас. Он еще дважды поскальзывался прежде, чем он достиг вершины. Оттуда, где мы сидели, верхний край водопада казался 6-7 метров шириной. Секунду дон Хенаро стоял неподвижно. Я собирался спросить дона Хуана, что дон Хенаро собирается там делать, но дон Хуан, казалось, был так поглощен наблюдением, что я не осмелился беспокоить его. Внезапно, дон Хенаро прыгнул в воду. Это был такой совершенно неожиданный поступок, что у меня захватило дыхание. Это был великолепный неземной прыжок. На мгновение мне показалось, что я видел серию налагающихся друг на друга снимков его тела, совершающих эллиптический полет на середину реки. Когда мое удивление улеглось, я заметил, что он приземлился на камень на самом краю водопада, камень, который был едва заметен с того места, где мы сидели. Он оставался там долгое время; он, казалось, боролся с перекатывающейся через камень водой. Дважды он повисал над пропастью, и я не мог понять, что его удерживает от падения. Он восстановил свое равновесие и переступил на камне с ноги на ногу. Затем он прыгнул опять, как тигр. Я едва мог видеть следующий камень, на который он опустился; это был как бы маленький острый выступ на гребне водопада. Там он оставался почти 10 минут. Он был неподвижен. Его неподвижность была для меня столь внушительной, что я начал дрожать. Я хотел встать и пройтись. Дон Хуан заметил мою нервозность и повелительно велел мне успокоиться. Неподвижность дона Хенаро привела меня в необычайный мистический ужас. Я чувствовал, что если он еще останется там стоять, то я не смогу удерживать контроль над собой. Внезапно он прыгнул вновь. На этот раз прямо до другого берега водопада. Он опустился на ноги и руки, как кошка; оставался в таком положении секунду, затем поднялся и взглянул через водопад на другую сторону, а затем вниз на нас. Он стоял в каменной неподвижности, глядя на нас. Его руки были прижаты к бокам так, как если бы он держался за невидимые поручни. Было что-то поистине непонятное в том, как он стоял; его тело казалось таким тонким, таким хрупким. Я подумал, что дон Хенаро со своей головной повязкой, со своими орлиными перьями, своим темным пончо и своими босыми ногами был самым красивым человеческим существом, какое я когда-нибудь видел. Внезапно он выбросил руки вверх, поднял голову и быстро бросил свое тело в сторону, наподобие бокового сальто влево. Валун, на котором он стоял, был круглый, и когда он прыгнул, он исчез за ним. В этот момент стали падать крупные капли дождя. Дон Хуан поднялся и вместе с ним поднялись двое молодых людей. Их движение было столь внезапным, что я замешкался. Мастерский трюк дона Хенаро ввел меня в состояние глубоко эмоционального возбуждения. Я чувствовал, что он является все охватывающим артистом, и я хотел тут же увидеть его и аплодировать ему. Я старался взглянуть на левую сторону водопада, чтобы увидеть, не спускается ли он вниз, но его не было. Я настаивал на том, чтобы узнать, что с ним сталось. Дон Хуан не отвечал. - Нам лучше поспешить отсюда, - сказал он. - это настоящий ливень. Нам надо завезти Паблито и Нестора к ним домой, а потом мы начнем свое обратное путешествие. - Я даже не попрощался с доном Хенаро, - возражал я. Он уже попрощался с тобой, - ответил дон Хенаро резко. Он секунду смотрел на меня, затем смягчил свое выражение лица и улыбнулся. - Он пожелал тебе также всего хорошего. Он чувствовал себя прекрасно с тобой. - Но разве мы не собираемся дождаться его? - Нет, - сказал резко дон Хуан, - пусть он остается, где бы он ни был. Может, он орел, летящий к другим мирам или, может быть, он умер там. Это не имеет сейчас значения. 23 октября 1968 г. Дон Хуан невзначай заметил, что он собирается в недалеком будущем совершить еще одну поездку в центральную Мексику. - Ты собираешься навестить дона Хенаро? - спросил я. - Возможно, - сказал он, не глядя на меня. - С ним все в порядке, не так ли, дон Хуан? Я хочу сказать, что с ним ничего не случилось плохого тогда на вершине водопада? - Ничего с ним не случилось. Он крепок. Некоторое время мы разговаривали о путешествии, которое он планировал. Затем я сказал, что мне очень понравилось в компании с доном Хенаро, и понравились его шутки. Он засмеялся и сказал, что Хенаро, действительно, как ребенок. Тут была длинная пауза. Я напрягал свой мозг, пытаясь найти способ, как перевести разговор на данный мне урок. Дон Хуан посмотрел на меня и жалостливым тоном сказал: - Тебе до смерти хочется спросить меня об уроке Хенаро, не так ли? Я напряженно засмеялся. Я не переставал думать обо всем, что произошло у водопада. Я вновь и вновь перебирал все детали, какие только мог вспомнить, и приходил к заключению, что я был свидетелем проявления невероятной физической ловкости. Я думал, что дон Хенаро, без сомнения, является непревзойденным мастером равновесия. Каждое отдельное движение, которое он сделал, было высоко ритуализованным, уж не говоря о том, что оно должно быть имело какое-то необъяснимое символическое значение. - Да, - сказал я. - Признаю, что мне до смерти хочется узнать, в чем заключался его урок. - Позволь мне сказать тебе, - сказал дон Хуан, - что это для тебя было тратой времени. Его урок был для того, кто в и д и т . Паблито и Нестор уловили отблеск этого урока, хотя они еще в и д я т плохо. Но ты пришел туда смотреть. Я говорил Хенаро, что ты очень странный набитый дурак и что, может быть, тебя можно опустошить его уроком, но с тобой этого не случилось. Впрочем, это не важно. В и д е н ь е - Очень трудная вещь. Я не хотел, чтобы ты потом разговаривал с Хенаро, поэтому нам пришлось уехать. Очень плохо. Однако, было бы хуже остаться. Хенаро очень рисковал, чтобы показать тебе что-то действительно чудесное. Очень плохо, что ты не можешь в и д е т ь . - Может быть, дон Хуан, если ты расскажешь мне, в чем состоял урок, то я смогу обнаружить, что я, в действите- льности, в и д е л . Дон Хуан от смеха согнулся вдвое. - Твоя лучшая черта - задавать вопросы, - сказал он. Он явно собирался вновь оставить эту тему. Мы сидели, как обычно, на площадке перед его домом. Внезапно, он поднялся и вошел внутрь. Я пошел следом, настаивая на том, чтоб описать ему то, что я видел. Я верно изложил всю последовательность событий так, как их помнил. Все время, пока я рассказывал, дон Хуан продолжал улыбаться. Когда я закончил, он потряс головой. - В и д е н ь е очень трудная вещь, - сказал он. Я попросил его объяснить свою фразу. - В и д е н ь е - это не тема для разговоров, - сказал он повелительно. Очевидно, он не собирался больше ничего мне рассказывать. Поэтому я сдался и вышел из дома, чтобы выполнить кое-какие его поручения. Когда я вернулся, уже стемнело. Мы перекусили, а затем вышли на рамаду. Не успели мы усесться, как дон Хуан начал говорить об уроке дона Хенаро. Он совсем не дал мне времени, чтоб к этому приготовиться. Мои записки были при мне, но было слишком темно, чтобы писать, и я не хотел сбивать его с разговора тем, чтоб пойти за керосиновой лампой. Он сказал, что дон Хенаро, будучи мастером равновесия, мог выполнять очень сложные и трудные движения. Сидение на голове было одним из таких движений, и им он хотел показать мне, что невозможно учиться в и д е т ь , делая записи. Сидение на голове без помощи рук было, в лучшем случае, шутовским трюком, который длится лишь секунду. По мнению дона Хенаро, писать о в и д е н ь и - это то же самое, то есть это просто трудный маневр, такой же странный и такой же ненужный, как сиденье на голове. Дон Хуан уставился на меня в темноте и очень драматическим тоном сказал, что в то время, как дон Хенаро обхаживал меня, сидя на голове, я был на самой грани в и д е н ь я . Дон Хенаро заметил это и повторял свой маневр снова и снова, но без толку, так как я уже потерял найденную было нить. Дон Хуан сказал, что затем дон Хенаро, тронутый личной симпатией ко мне, предпринял попытку вновь вернуть меня на грань в и д е н ь я . После очень тщательных размышлений он решил показать мне, что такое равновесие, пересекая водопад. Он чувствовал, что водопад подобен тому порогу, перед которым я стою, и верил, что я тоже смогу его пересечь. Затем дон Хуан объяснил представление, данное доном Хенаро. Он сказал, что уже говорил мне, что человеческие существа являются для тех, кто в и д и т , светящимися существами, состоящими из чего-то вроде волокон света, которые крутятся спереди назад и дают видимость яйца. Он сказал, что говорил мне также, что самой поразительной чертой яйцеподобных существ был набор длинных волокон света, выходящих из района пупка. Дон Хуан сказал, что эти волокна имеют очень большое значение в жизни человека. Эти волокна были секретом равновесия дона Хенаро, и его урок не имел ничего общего с акробатическим прыжком через водопад. Его показ равновесия состоял в том, как он использовал эти "щупальцеподобные" нити. Дон Хуан прекратил разговор на эту тему так же внезапно, как он его начал, и стал говорить о чем-то совершенно другом. 24 октября 1968 г. Я загнал дона Хуана в угол и сказал, что я интуитивно чувствую, что никогда больше мне не дадут урока равновесия, и что он должен объяснить мне все скрытые детали, которые, в противном случае, я никогда не смогу открыть сам. Дон Хуан сказал, что я прав в том, что дон Хенаро не станет мне давать другого урока равновесия. - Что еще хочешь ты знать? - спросил он. - Что это за щупальцеобразные нити, дон Хуан? - Это щупальца, которые выходят из тела человека и которые очевидны для любого мага, который может в и- д е т ь . Маги действуют в отношении людей согласно тому, как они в и д я т их щупальца. Слабые люди имеют очень короткие, почти незаметные щупальца; сильные люди имеют щупальца длинные и яркие. У Хенаро, например, они настолько яркие, что кажутся твердыми. По этим нитям можно сказать, здоров ли человек или он болен, злой он или добрый, или предатель. По этим нитям можно сказать также, может ли человек в и д е т ь . Однако, здесь встает трудная проблема. Когда Хенаро у в и д е л тебя, то он узнал, совершенно также, как и мой друг Висент, что ты можешь в и д е т ь ; когда я в и ж у тебя, то я в и ж у , что ты можешь в и д е т ь , и в то же время я знаю сам, что ты этого не можешь. Как обманчиво. Хенаро не мог преодолеть этого. Я говорил ему, что ты странный дурак. Я думаю, что он хотел сам это увидеть и поэтому взял тебя на водопад. - Почему ты считаешь, что я произвожу впечатление, что могу в и д е т ь ? Дон Хуан не ответил мне. Он долго молчал. Я не хотел ничего больше у него спрашивать. Наконец, он заговорил, он сказал, что он знает, почему, но не знает, как это объяснить. - Ты считаешь, что все в мире легко понять, - казал он, - Потому что все, что ты делаешь - это рутина, которую понять легко. У водопада, когда ты смотрел на то, как Хенаро движется через воду, ты считал, что он мастер сальтомортале, потому что сальтомортале - это было все, о чем ты мог думать. И ты всегда будешь считать, что это все, что он делал. Однако, Хенаро совсем не прыгал через воду. Если бы он прыгнул, то он бы погиб. Хенаро уравновешивал себя на своих совершенных ярких нитях. Он делал их длинными, длинными нстолько, что он мог, скажем, перекатиться по ним через водопад. Он демонстрировал верный способ, как делать эти щупальца длинными и как ими с точностью манипулировать. Паблито в и д е л почти все движения Хенаро. Нестор, с другой стороны, в и д е л только самые очевидные маневры. Он упустил мелкие детали. Но ты, ты совершенно ничего не в и д е л . - Может быть, если бы ты, дон Хуан, сказал мне заранее на что смотреть... Он прервал меня и сказал, что это только мешало бы дону Хенаро, если бы он стал давать мне инструкции. Если бы я знал, что именно должно произойти, то мои нити были бы возбуждены и взаимодействовали бы с нитями дона Хенаро. - Если бы ты мог в и д е т ь , - сказал он, - то тебе было бы ясно уже с первого же шага, сделанного Хенаро, что он не поскальзывался, когда взбирался к вершине водопада. Он ослаблял свои щупальца. Дважды он охватывал ими камни и повисал на голой скале, как муха. Когда он поднялся на вершину и был готов пересечь воду, он сфокусировал их на небольшом камне на середине потока, и когда они были там надежно закреплены, он позволил щупальцам перебросить (перетащить рывком) его туда. Хенаро вовсе не прыгал и поэтому мог приземляться на скользкую поверхность совсем маленьких камней на самом краю водопада. Его нити были постоянно тщательно обернуты вокруг каждого камня, который он использовал. Он не стоял очень долго на первом камне, потому что остальные его нити были закреплены за другой, еще более маленький камень в том месте, где напор воды был наибольшим. Его щупальца перетащили его вновь, и он приземлился на него. Это была самая выдающаяся вещь, которую он сделал. Поверхность камня была слишком маленькой для того, чтобы человек мог на нем стоять, и напор воды сбросил бы его в пропасть, если бы он не оставил часть своих нитей на первом камне. В этом втором положении он стоял долгое время, потому что ему нужно было опять вытянуть свои щупальца и послать их на другую сторону водопада. Когда он закрепил их там, ему нужно было освободить нити, закрепленные на первом камне. Это было очень хитро. Пожалуй, только один Хенаро мог сделать это. Он чуть не потерял свою хватку, или может, он просто дурачил нас, мы этого никогда наверняка не узнаем. Лично я действительно думаю, что он чуть не потерял свою хватку. Я знаю это потому, что он напрягся и выбросил через воду великолепный пучок, подобный лучу прожектора. Я чувствую, что один лишь этот пучок мог перетянуть его на другую сторону. Когда он оказался на другой стороне, он встал и дал своим нитям сиять, как множество огней. Это он сделал специально для тебя. Если бы ты был способен в и д е т ь , то это ты бы у в и д е л . Хенаро стоял там, глядя на тебя и тогда узнал, что ты не в и д е л .		 Ч а с т ь в т о р а я З а д а ч а " в и д е н ь я " Дона Хуана не было дома, когда я приехал к нему в полдень 8 ноября 1968 года. Я не имел представления, где его искать, поэтому я сидел и ждал. По какой-то неизвестной мне причине я знал, что он скоро вернется. Немного погодя, дон Хуан вошел в дом. Он кивнул мне. Мы обменялись приветствия- ми. Он, казалось, устал и лег на циновку. Он пару раз зевнул. Идея в и д е н ь я стала для меня камнем преткновения, и я решил воспользоваться опять его галлюциногенной курительной смесью. Сделать такое решение было ужасно трудно, поэтому я хотел еще немного обговорить этот вопрос. - Я хочу учиться в и д е т ь , дон Хуан, - сказал я. - Но я действительно не хочу ничего принимать. Я не хочу курить твою смесь. Как ты думаешь, есть ли какой-нибудь шанс для меня научиться в и д е т ь без этого. Он сел, секунду пристально смотрел на меня, а затем лег опять. - Нет, - сказал он. - тебе придется воспользоваться дымком. - Но ты говорил, что я был на грани в и д е н ь я у дона Хенаро. - Я хотел сказать, что что-то в тебе светилось, как будто ты действитедьно осознавал то, что делает Хенаро, но ты просто смотрел. В тебе, очевидно, есть что-то, что напоминает в и д е н ь е , но не является им. Ты набит до краев, и только дымок может помочь тебе. - Но зачем нужно курить? Почему нельзя просто научиться в и д е т ь самому? У меня очень сильное желание, разве этого недостаточно? - Нет, этого недостаточно. В и д е н ь е - не так просто, и только курение может дать тебе скорость, которая необходима для того, чтобы уловить отблеск того ускользаю- щего мира. Иначе ты будешь только с м о т р е т ь . - Что ты имеешь в виду под ускользающим миром? - Мир, когда ты в и д и ш ь , не таков, каким ты представляешь его себе сейчас. Это, скорее, ускользающий мир, который движется и изменяется. Может быть, можно научиться самому воспринимать этот ускользающий мир, но добра из этого не выйдет, потому что тело разрушается от стресса. С другой стороны, с курением никогда не страдаешь от утомления. Курение дает необходимую скорость для того, чтобы поймать ускользающее движение мира, и в то же время оно сохраняет тело и его силы незатронутыми. - Хорошо, - сказал я драматически. - Я не хочу больше ходить вокруг да около. Я буду курить. Он рассмеялся над моим проявлением эмоций. - Выброси это из головы, - сказал он. - Ты всегда хватаешься не за то, за что следует. Теперь ты считаешь, что простое решение позволить дымку вести себя может дать тебе в и д е н ь е . Нужно еще многое. Для чего угодно всегда нужно еще многое. На секунду он стал серьезным. - Я был с тобой очень осторожен, и мои поступки были обдуманны, - сказал он, - потому что мескалито захотел, чтоб ты узнал мое знание. Но я знаю, что у меня не будет времени, чтобы научить тебя всему, что я хочу. У меня будет время только на то, чтобы поставить тебя на дорогу и верить, что ты будешь искать также, как искал я сам. Я должен признать, что ты более упрям и менее восприимчив, чем я. В то же время ты имеешь иные взгляды, и то, какое направление примет твоя жизнь - вещь, которую я не могу предвидеть. Его рассудительный тон голоса, что-то в его поведении вызвало во мне старое чувство, смесь страха, одиночества и ожидания. - Скоро мы узнаем, где ты стоишь, - сказал он загадочно. Больше он ничего не сказал. Немного погодя он вышел из дома. Я вышел следом и стоял перед ним, не зная, то ли сесть, то ли распаковать свертки, которые я привез ему. - Это будет опасно? - спросил я просто, чтобы что-нибудь сказать. - Все опасно, - сказал он. Дон Хуан, видимо, не был расположен говорить мне чтонибудь
 еще. Он собрал какие-то маленькие узлы, лежавшие в углу, и сложил их в сетку. Я не предлагал ему помощь, потому что знал, если она ему понадобится, то он попросит об этом. Потом он лег на соломенную циновку. Он велел мне расслабиться и отдохнуть. Я лег на свою циновку и попытался заснуть, но я не был усталым. Предыдущей ночью я остановился в мотеле и проспал до полудня, зная, что до дома дона Хуана мне ехать всего три часа. Он тоже не спал. Хотя его глаза были закрыты, я заметил почти неуловимые ритмические движения его головы. Мне подумалось, что он, пожалуй, поет про себя. - Поедим что-нибудь, - внезапно сказал дон Хуан, и его голос заставил меня подскочить. - Тебе понадобится вся твоя энергия. Ты должен быть в хорошей форме. Он приготовил суп, но я не был голоден. На следующий день, 9 ноября, дон Хуан позволил мне съесть лишь крошку пищи и велел отдыхать. Я лежал все утро, но расслабиться не мог. Я не имел представления, что у дона Хуана на уме, но что хуже всего, я не был уверен и в том, что на уме у меня самого. Около трех часов дня мы сидели под его рамадой. Я был очень голоден. Несколько раз я предлагал, чтобы мы поели, но он отказывался. - Ты не готовил смесь уже три года, - внезапно сказал он. - тебе придется курить мою смесь, поэтому будем считать, что я собрал ее для тебя. Тебе понадобится ее совсем немного. Я один раз набью трубку. Ты всю ее выкуришь и затем отдохнешь. Потом придет хранитель другого мира. Ты не будешь ничего делать, только наблюдать за ним. Наблюдай, как он двигается; наблюдай за всем, что он делает. Твоя жизнь может зависеть от того, насколько хорошо ты следишь. Дон Хуан так внезапно прервал свои инструкции, что я не знал, что сказать и даже что подумать. Какое-то время я бормотал что-то неразборчивое. Я не мог привести в порядок свои мысли. Наконец, я спросил первое, что пришло мне в голову. - Кто такой сторож? - Ты у в и д и ш ь его, - сказал он. - Он охраняет другой мир. - Какой мир? Мир мертвых? - Это не мир мертвых и не мир чего-нибудь еще. Это просто другой мир. Нет пользы говорить тебе об этом. Ты увидишь это сам. - С этим дон Хуан пошел в дом. Я последовал за ним в его комнату. - Подожди, подожди, дон Хуан. Что ты собираешься делать? Он не отвечал. Он вытащил из мешочка свою трубку и сел на соломенный мат в центре комнаты, инквизиторски глядя на меня. Казалось, он ждал моего согласия. - Ты дурак, - сказал он мягко. - Ты не боишься. Ты просто говоришь себе, что ты боишься. Он медленно покачал головой с боку на бок. Затем он достал небольшой мешочек с курительной смесью и набил трубку. - Я боюсь, дон Хуан. Я действительно боюсь. - Нет, это не страх. Я отчаянно старался выиграть время и начал длинное обсуждение природы моих чувств. Я искренне считал, что боюсь, но он указал мне на то, что дыхание мое не прерывисто, и сердце мое бьется не быстрее, чем обычно. Я немного подумал о том, что он сказал. Он ошибался; у меня было много физических изменений, обычно связанных со страхом, и я был в отчаяньи. Чувство надвигающегося рока окрасило все вокруг меня. Желудок мой был неспокоен, и я был уверен, что побледнел; ладони мои сильно вспотели, и, тем не менее, я действительно думал, что я боюсь. У меня не было того чувства страха, к которому я привык за свою жизнь. Страх, который всегда был неразрывно моим, отсутствовал. Я разговаривал, шагая взад и вперед по комнате перед доном Хуаном, который все еще сидел на своей циновке, держа свою трубку и инквизиторски на меня глядя. Наконец, рассмотрев все это, я пришел к заключению, что то, что я чувствовал вместо обычного страха, было глубокое чувство неудовольствия при одной только мысли о том смешении понятий, которое создается при принятии галлюциногенных растений. Дон Хуан пристально смотрел на меня в этот момент, затем он взглянул позади меня, прищурившись, как будто он старается обнаружить что-то на расстоянии. Я продолжал ходить взад и вперед перед ним до тех пор, пока он твердо не сказал мне, чтобы я сел и расслабился. Несколько минут мы тихо сидели. - Ты не хочешь потерять свою ясность? - сказал он внезапно. - Да, дон Хуан, - ответил я. Он засмеялся с явным удовольствием. - Ясность, второй враг человека знания, написана на тебе. Ты не боишься, - сказал он убежденно, - но теперь ты не хочешь потерять свою ясность, и так как ты дурак, ты называешь это страхом. Он довольно засмеялся. - Принеси мне угли, - приказал он. Его тон был мягким и успокаивающим. Я автоматически встал и вышел за дом, чтобы собрать небольшие кусочки горящего угля от костра, положил их на маленькую плитку камня и вернулся в комнату. - Выходи на крыльцо, - громко позвал дон Хуан снаружи. Он положил соломенную подстилку на место, где я обычно сидел. Я положил угли рядом с ним, и он подул на них, чтобы развести огонь. Я собирался сесть, но он остановил меня и велел мне сесть на край циновки. Затем он положил кусочек угля в трубку и вручил ее мне. Я взял ее. Я был удивлен тихой убедительностью, с которой дон Хуан управлял мной. Я не мог придумать, что сказать. У меня не было аргументов. Я был убежден, что не боюсь, но только непроизвольно, потерять свою ясность. - Дуй, дуй, - приказал он мне спокойно. - только одна чашка. Я потянул трубку и услышал шуршание смеси, занимавшейся огнем. Я почувствовал мгновенно холод во рту и в носу. Когда я сделал последнюю затяжку, я почувствовал, что вся внутренность моего тела была покрыта особым ощущением холодного тепла. Дон Хуан взял у меня трубку и постучал чашкой по ладони, чтобы выбить остаток. Затем, как он делал всегда, он смочил свой палец слюной и протер им внутри чашки. Мое тело онемело, но я мог двигаться. Я изменил положение, чтобы сесть более удобно. - Что должно случиться? - спросил я. Мне было несколько трудно говорить. Дон Хуан очень бережно убрал свою трубку в чехол и завернул его в длинный кусок ткани. Затем он встал прямо против меня. Я почувствовал головокружение; мои глаза непроизвольно закрылись. Дон Хуан энергично встряхнул меня и приказал мне не спать. Он сказал, что я знаю очень хорошо, что если я усну, то я умру. Это встряхнуло меня. Мне пришло в голову, что дон Хуан говорил мне это, может быть, чтобы сохранить меня пробужденным, но, с другой стороны, мне также пришло в голову, что он мог быть прав. Я как можно шире раскрыл свои глаза, и это заставило дона Хуана рассмеяться. Он сказал, что я должен ждать и не закрывать глаз все время, и что в определенный момент я смогу увидеть хранителя другого мира. Я почувствовал очень неприятный жар во всем моем теле; я попытался изменить положение, но я не мог сдвинуться. Я хотел обратиться к дону Хуану, но слова, казалось, были так глубоко внутри меня, что я не мог вытянуть их. Тогда я упал на левую сторону и обнаружил себя смотрящим на дона Хуана с пола. Он наклонился и приказал мне шепотом не смотреть на него, а пристально смотреть в точку на циновке, которая была прямо против моих глаз. Он сказал, что я должен смотреть одним глазом, левым, и что рано или поздно я у в и ж у хранителя. Я направил пристальный взгляд на точку, которую он указал, но ничего не видел. В некоторый момент, однако, я заметил мошку, летавшую перед моими глазами. Она села на циновку. Я следил за ее движениями. Она приблизилась очень близко ко мне, так близко, что мое зрительное ощущение затуманилось. И затем, внезапно, я почувствовал, что я как бы поднялся. Это было очень сбивающее с толку ощущение и заслуживало некоторого объяснения, но для этого не было времени. У меня было полное ощущение, что я видел прямо вперед от моего обычного уровня глаз,и то, что я увидел, потрясло все фибры моего существа. Нет способа, чтобы описать эмоциональный толчок, который я пережил. Прямо передо мной было гигантское, чудовищное животное. Действительно чудовищная вещь! Никогда в самых диких фантазиях у меня не было столкновений ни с чем, подобным этому. Я смотрел на него в совершенном, крайнем замеша- тельстве. Первой вещью, которую я действительно заметил, был его размер. Я подумал по какой-то причине, что оно, должно быть, было около ста футов высотой. Оно, казалось, стояло прямо, хотя я не мог понять, как оно стояло. Затем я заметил, что оно имело крылья, два коротких, широких крыла. В этом месте я стал сознавать, что я настойчиво рассматриваю животное, как будто оно было обычного вида, то есть я смотрел на него. Однако, я не мог в действительности смотреть на него путем, каким я привык смотреть. Я понял, что я, скорее, замечал его по частям, как будто, картина становилась более ясной, когда добавлялись части. Его тело было покрыто пучками черных волос. У него было длинное рыло, которое сочилось. Его глаза были выпуклые и круглые, подобно двум огромным белым шарам. Затем оно начало махать крыльями. Это было не движение крыльев, как у птиц, а трепетание, вибрация. Оно набрало скорость и начало кружиться передо мной; это был не полет, а, скорее, торможение с поразительной скоростью и проворством, всего в нескольких дюймах над землей. В этот момент я обнаружил себя поглощенным в наблюдение за его движением. Я подумал, что его движения были безобразны, но однако, его скорость и легкость были великолепны. Оно покружилось дважды передо мной, вибрируя своими крыльями, и все, что сочилось из его рта, летело во всех направлениях. Затем оно описало круг и заскользило прочь с неописуемой скоростью, пока не исчезло из вида. Я пристально смотрел в направлении, в котором оно улетело, так как ничего не было, что я мог бы делать. У меня было очень странное ощущение тяжести, ощущение существа, неспособного собрать свои мысли связно. Я не мог сдвинуться. Я был как будто приклеен к месту. Затем я увидел вдали нечто, похожее на пятно; спустя мгновение громадный зверь снова кружился на полной скорости передо мной. Его крылья были все ближе и ближе к моим глазам, пока не достигли меня. Я почувствовал, что его крылья действиетльно достали меня, они были здесь. Я пронзительно закричал со всей своей силой, собрав в одно самые мучительные усилия, которые я когда-либо имел. Следующей вещью, которую я осознал, было то, что я сидел на своей циновке, и дон Хуан тер мой лоб. Он натер мои руки и ноги листьями, затем он отвел меня к канаве позади его дома, снял с меня одежду и полностью окунул меня в воду; затем вытащил меня и окунул меня снова и снова. Когда я лежал в мелкой канаве, дон Хуан вынимал мою левую ногу время от времени и похлопывал осторожно по подошве. После этого я чувствовал щекотание. Он заметил это и сказал, что я был в порядке. Я оделся, и мы вернулись в его дом. Я снова сел на свой соломенный мат и попытался заговорить, но почувствовал, что не мог сконцентрироваться на том, что я хотел сказать, хотя мои мысли были очень ясными. Я был удивлен, поняв, как много концентрации необходимо, чтобы говорить. Я также заметил, что для того, чтобы сказать что-либо, я останавливал взгляд на вещах. У меня было впечатление, что я запутался очень глубоко, и когда я хотел говорить, я должен был всплыть подобно водолазу; я должен был подняться, как будто притянутый своими словами. Дважды пытался откашляться обычным способом. Я мог сказать тогда все, что я хотел, но я не мог. Я предпочитал оставаться на необычном уровне тишины, где я мог только смотреть. У меня было чувство, что я постучался в то, что дон Хуан называл "видение", и это сделало меня очень счастливым. Потом дон Хуан дал мне суп и лепешки и велел мне есть. Я мог есть без какоголибо усилия и без потери того, что, я думал, было моей "силой видения". Я фокусировал свой пристальный взгляд на всем вокруг меня. Я был убежден, что я мог "видеть" все, и, тем не менее, весь мир выглядел таким же, насколько я оценивал. Я старался "видеть" до тех пор, пока не стало совершенно темно. Наконец, я перестал стараться, лег и заснул. Я проснулся, когда дон Хуан покрывал меня одеялом. У меня болела голова и тошнило. Потом я почувствовал себя лучше и крепко заснул до следующего дня. Утром я был собой снова. Я нетерпеливо спросил дона Хуана: - Что происходило со мной? Дон Хуан скромно засмеялся. - Ты ходил смотреть хранителя, и, конечно, ты нашел его, - сказал он. - Но что это было, дон Хуан? - Страж, хранитель, часовой другого мира, - сказал дон Хуан убедительно. Я намеревался рассказать ему подробности об этом зловещем и безобразном звере, но он не обратил внимания на мою попытку, сказав, что мое переживание не было особенным, что любой человек мог пережить это. Я сказал ему, что хранитель вызвал во мне такой шок, что я действительно не был еще способен думать об этом. Дон Хуан рассмеялся и высмеял то, что он называл сверхдраматической наклонностью моей натуры. - Эта вещь, чем бы она ни была, задела меня, - сказал я. - это было так реально, как ты и я. - Конечно, это было реально. Причинила ли она вам боль, или нет? Когда я вспоминал свои переживания, мое возбуждение росло. Дон Хуан велел мне успокоиться. Затем он спросил меня, действительно ли я боялся его; он подчеркнул слова "действительно". - Я был ошеломлен, - сказал я. - Никогда в моей жизни у меня не было переживания такого благоговейного страха. - Брось, - сказал он, смеясь. - Тебе было нечего бояться. - Я клянусь тебе, - сказал я м искренней страстью, - что если бы я мог двигаться, я убежал бы в истерике. Он нашел мое утверждение очень забавным и захохотал во все горло. - Что же заставило меня видеть это чудовище, дон Хуан? Он стал серьезным и пристально посмотрел на меня. - Это был страж, - сказал он. - если ты хочешь в и д е т ь , ты должен победить стража. - Но как я могу победить его, дон Хуан? Он, возможно, сто футов высотой. Дон Хуан засмеялся так сильно, что слезы потекли из его глаз. - Почему ты не позволяешь мне рассказать тебе о том, что я видел, таким образом здесь не было бы ничего непонятного? - сказал я. - Если это делает тебя счастливым, продолжай, рассказывай мне. Я рассказал все, что я мог вспомнить, но это, казалось, не изменило его настроения. - Однако, в этом ничего нового, - сказал он, улыбаясь. - Но как ты ожидаешь, что я смогу победить вещь, подобную этой? Чем? Он замолчал и совершенно успокоился. Затем он повернулся ко мне и сказал: - Ты боялся в действительности? Тебе было больно, но ты не боялся. Он откинулся на какието узлы и закинул руки за голову. Я подумал, что он оставил этот разговор. - Ты знаешь, - сказал он неожиданно, смотря на крышу рамады, - каждый человек может в и д е т ь стража. Страж иногда является некоторым из нас устрашающим зверем высотой до неба. Ты счастливец; для тебя он был только сто футов высотой. И все же его секрет очень прост. Он замолчал на мгновение и замурлыкал мексиканскую песенку. - Страж другого мира был комар, - сказал он медленно, как будто измеряя действие своих слов. - Извините. - Страж другого мира - комар, - повторил он. - то, с чем ты встретился вчера, был комар; и этот маленький комар не пропустит тебя, пока ты не победишь его. В этот момент я не хотел верить в то, что говорил дон Хуан, но, припомнив по порядку свою встречу, я должен был согласиться, что в один момент я смотрел на комара, а мгновение спустя произошел вид миража, и я увидел зверя. - Но как мог комар повредить мне, дон Хуан? - спросил я, действительно сбитый с толку. - Он был не комаром, когда причинял тебе боль, - сказал он, - он был стражем другого мира. Возможно, однажды ты соберешься с мужеством победить его. Не теперь, я думаю; теперь он для тебя стофутовый брызгающий зверь. Но нечего говорить об этом. Стоять перед ним - это не подвиг; поэтому, если ты хочешь знать больше об этом, ты должен найти стража снова. Два дня спустя, 11 ноября, я снова курил смесь дона Хуана. Я попросил дона Хуана дать мне покурить еще раз, чтобы найти стража. Я попросил его не сразу, а после долгого размышления. Моя заинтересованность стражем была намного больше моего страха или неудобства потерять свою ясность. Процедура была такой же. Дон Хуан набил трубку, и, когда я кончил все содержимое, он взял ее и спрятал. Эффект был заметно медленнее. Когда я почувствовал небольшое головокружение, дон Хуан подошел ко мне и, взяв мою голову руками, помог мне лечь на левый бок. Он велел мне вытянуть ноги и расслабиться, а затем помог мне поставить мою правую руку перед собой, на уровне моей груди. Он так повернул мою ладонь, чтобы я оперся на циновку, и позволил бы отдохнуть моему телу. Я ничего не делал, чтобы помочь или помешать ему, так как я не знал, что он собирается делать. Он сел напротив меня и велел мне ни на чем не концентрироваться. Он сказал, что хранитель собирался прийти и что я должен смотреть вокруг, чтобы у в и д е т ь его. Он также сказал мне небрежно, что страж мог причинить большую боль, но что был один способ предотвратить это. Он сказал, что два дня назад он заставил меня сидеть, потому что он считал, что этого с меня достаточно. Он указал на мою правую руку и сказал, что он намеренно поставил ее в такое положение, чтобы я мог пользоваться ей, как рычагом, чтобы продвигаться, куда бы я ни пожелал. Ко времени, когда он кончил говорить мне все это, мое тело совсем онемело. Я хотел обратить его внимание на то, что мне будет невозможно продвигаться, потому что я потерял контроль над моими мускулами. Я пытался произнести слова, но не мог. Он, казалось, предвидел это, однако, и объяснил, что вся хитрость была в желании. Он убеждал меня вспомнить время, несколько лет назад, когда я впервые курил грибы. В этом случае я падал на землю и вскакивал на ноги снова при действии того, что он называл в то время моим "желанием"; я "выдумывал сам". Он сказал, что это был единственно возможный способ встать. То, что он говорил, было бесполезно для меня, потому что я не помнил, что я в действительности делал прежде. У меня было всепоглощающее чувство безнадежности, и я закрыл глаза. Дон Хуан схватил меня за волосы, энергично встряхнул мою голову и повелительно приказал мне не закрывать глаза. Я не только открыл глаза, но сделал что-то, что, я думал, было удивительным. Я действительно сказал: - Я не знаю, как я вставал тогда. Я был сильно удивлен. Что-то очень монотонное было в ритме моего голоса, но это был действительно мой голос, и, тем не менее, я честно верил, что я не мог сказать это, потому что минутой раньше я не был способен говорить. Я посмотрел на дона Хуана. Он отвернулся и засмеялся. - Я не говорил этого, - сказал я. Я опять сильно удивился своему голосу. Я почувствовал ободрение. Говорить при этих условиях стало развлекательным процессом. Мне хотелось попросить дона Хуана, чтобы он объяснил мой разговор, но я обнаружил, что снова не был способен произнести ни единого слова. Я неистого старался высказать свои мысли, но бесполезно. Я отказался от этого, и в этот момент, почти непроизвольно, произнес: - Кто говорит, кто говорит? - Этот вопрос так рассмешил дона Хуана, что он подпрыгнул на месте. Очевидно, я мог высказывать простые вещи, если я знал точно то, что я хотел сказать. - Я ли говорю? Я ли говорю? - спросил я. Дон Хуан сказал мне, что если я не остановлюсь, то он уйдет и отдохнет под рамада и оставит меня одного с моим дурачеством. - Это не дурачество, - сказал я. Я говорил очень серьезно. Мои мысли были очень ясными; мое тело, однако, онемело - я не чувствовал его. Я не задыхался, так как я был однажды в прошлом в подобных условиях; мне было удобно, потому что я не мог ничего чувствовать; у меня не было контроля над сознанием, но, все же, я мог говорить. Мне пришла мысль, что если я могу говорить, возможно, я могу и встать, как говорил дон Хуан. - Встаю, - сказал я по-английски, и с мерцанием в глазах, встал. Дон Хуан покачал головой недоверчиво и вышел из дома. - Дон Хуан! - позвал я три раза. Он вернулся. - Положи меня, - сказал я. - Положи себя сам, - сказал он. - кажется, ты делаешь правильно. Я сказал: "ложусь", и внезапно я потерял комнату из вида. Я ничего не видел. Через секунду комната и дон Хуан появились опять в поле моего зрения. Я подумал, что я, должно быть, лежал лицом вниз, и он взял меня за волосы и поднял мою голову. - Спасибо, - сказал я очень медленно. - Пожалуйста, - ответил он, подражая мне и сдерживая смех. Затем он принес листья и начал растирать ими мои руки и ноги. - Что ты делаешь? - спросил я. - Я растираю тебя, - сказал он, имитируя мою тяжелую монотонность. Он содрогнулся от смеха. Его глаза были блестящими и очень дружелюбными. Я понравился ему. Я чувствовал, что дон Хуан был сочувствующим, честным и довольным. Я не мог смеяться с ним, но мне было приятно. Другое чувство радости охватило меня, и я засмеялся; это был такой ужасный звук, что дон Хуан попятился. - Я лучше отведу тебя к канаве, - сказал он, - или ты убьешь себя дурачеством. Он поставил меня на ноги и заставил прогуляться по комнате. Мало-помалу я начал приходить в чувство, почувствовал свои ноги, и, наконец, все свое тело. Мои уши разрывались от необычного давления. Это было подобно ощущению руки или ноги, которая была заснувшей. Я чувствовал огромную тяжесть в затылке и на макушке. Дон Хуан потащил меня к канаве позади его дома и положил меня туда совершенно раздетого. Холодная вода уменьшила давление, боль, и постепенно все прошло. Я переоделся в доме, сел и снова почувствовал отчужденность, то же желание оставаться спокойным. Однако, на этот раз я заметил, что это была не ясность ума или способность к сосредоточению; скорее, это был вид меланхолии или физической усталости. Наконец, я заснул. 12 ноября 1963 г. В это утро дон Хуан и я пошли на соседние холмы собирать растения. Мы прошли около шести миль по чрезвычайно неровной местности. Я очень устал. Мы сели отдохнуть, по моей инициативе, и он начал разговор, сказав, что он доволен моим прогрессом. - Я знаю теперь, что это говорил я, - сказал я, - но тогда я мог поклясться, что это был кто-то другой. - Конечно, это был ты, - сказал он. - Как же случилось, что я не мог узнать себя? - Это делает дымок. Можно говорить и не заметить этого, или можно пройти тысячи миль и не заметить ничего. Это зависит от того, как кто-либо может принимать вещи. Маленький дымок устраняет тело и дает свободу, подобно ветру; лучше, чем ветер, ветер может быть остановлен скалой, стеной или горой. Маленький дымок делает человека свободным, как воздух; возможно, даже свободнее - воздуха может не быть в земле и он может стать затхлым, но с помощью маленького дымка человек не может быть остановлен или заперт. Слова дон Хуана высвободили смесь эйфории и сомнения. Я чувствовал потрясающее беспокойство, ощущение неопределенной вины. - Тогда он может действительно сделать все эти вещи, дон Хуан? - А что думаешь ты? Ты подумаешь, скорее, что являешься ненормальным, или нет? - сказал он язвительно. - Для тебя легко принимать все эти вещи. Для меня это невозможно. - Мне это нелегко. У меня не больше привилегий, чем у тебя. Эти вещи равно трудны для тебя и для меня или для любого другого, чтобы их принять. - Но ты дома со всем этим, дон Хуан? - Да, но это мне много стоит. Я должен бороться, возможно, больше, чем ты когда-либо хотел. У тебя трудный путь получения всего в работе. Ты не представляешь, как тяжело я должен был работать, чтобы сделать то, что ты сделал вчера. У тебя есть что-то, что помогает тебе на каждом дюйме пути. Нет другого возможного способа объяснения, кроме способа, которым ты узнаешь о силах. Ты делал это прежде с мескалито, теперь ты делаешь это с маленьким дымком. Ты должен сосредоточиться на факте, что ты имеешь большой дар, и отбросить другие соображения в сторону. - Ты произносишь это так легко, но это не так. Я разрываюсь внутри. - Ты будешь цельным снова довольно скоро. Ты не заботишься о своем теле из-за одной вещи. Ты такой же толстый. Я не хотел ничего говорить тебе прежде. Каждый должен всегда позволять другим делать то, что они должны делать. Тебя долго не было. Я сказал тебе, что ты вернешься, однако, и ты вернулся. Та же вещь случилась со мной. Я ушел на пять с половиной лет. - Почему ты не приходил, дон Хуан? - По той же причине, что и ты. Я не полюбил это. - Почему же ты вернулся? - По той же причине, по которой вернулся ты сам - потому что не было другого пути, чтобы жить. Это заявление имело большое воздействие на меня, и я подумал, что, возможно, не было другого пути жизни. Я никогда не высказывал эту мысль кому-нибудь, однако дон Хуан высказал ее правильно. После очень долгого молчания я спросил его: - Что я делал вчера, дон Хуан? - Ты вставал, когда ты хотел. - Но я не знаю, как я делал это. - Совершенствование этой техники отнимает время. Важная вещь, однако, это то, что ты знаешь, как делать это. - Но я не знаю. Это вопрос, я действительно не знаю. - Конечно, ты знаешь. - Дон Хуан, я уверяю тебя, я клянусь тебе... Он не дал мне кончить; он встал и вышел. Позже мы снова беседовали о страже другого мира. - Если я верю, что все, что я испытал, действительно реально, - сказал я, - тогда страж является гигантским созданием, которое может причинить невероятную физическую боль; и если я верю, что он может действительно путешество- вать на огромные расстояния посредством действия воли, тогда логически заключить, что я мог бы также желанием заставить чудовище исчезнуть. Так ли это? - Не точно, - сказал он. - Ты не можешь захотеть, чтобы страж исчез. Однако, твое желание может остановить его от вреда тебе. Конечно, если ты когда-нибудь выполнишь это, то дорога тебе открыта. Ты действительно сможешь пройти стража, и он ничего не сможет сделать, даже если будет бешено кружиться вокруг. - Как же я могу совершить это? - Ты уже знаешь, как. Все, в чем ты нуждаешься, это в практике. Я сказал ему, что у нас было неправильное понимание, которое происходило от нашей разницы в восприятии мира. Я сказал, что для меня знать что-нибудь подразумевало то, что я должен полностью сознавать о том, что я делал, и что я мог повторить то, что я знал, по желанию, но в этом случае я ни сознавал о том, что я делал под влиянием дыма, ни мог повторить это, если бы моя жизнь зависела от этого. Дон Хуан посмотрел на меня инквизиторски. Он, казалось, забавлялся тем, что я говорил. Он снял свою шляпу и почесал виски, как он делал, когда хотел прикинуться смущенным. - Ты действительно знаешь, как рассказать, ничего не говоря? - сказал он, смеясь. - Я должен сказать тебе, что ты должен иметь непреклонную решимость, чтобы стать человеком знания. Но ты, кажется, имел непреклонную решимость смутиться загадками; ты настаиваешь на объяснении всего, как будто весь мир составлен из вещей, которые могут быть объяснены. Теперь ты стоишь лицом к лицу со стражем и с проблемой движения при использовании своего желания. Тебе когда-либо приходило на ум, что только немногие вещи в этом мире могут быть объяснены твоим способом? Когда я говорил, что страж действительно преграждает тебе проход и может действительно выбить дьявола из тебя, я знал, что я подразумевал. Я хотел научить тебя мало-помалу, как двигаться, но затем я понял, что ты знаешь, как это делать, хотя ты и говоришь, что не знаешь. - Но я действительно не знаю, как, - запротестовал я. - Ты знаешь, ты дурак, - сказал он неумолимо и затем улыбнулся. - Это напоминает мне время, когда кто-то посадил этого парня Хулио на уборочную машину; он знал, как вести ее, хотя он никогда не пробовал этого раньше. - Я знаю, что ты имеешь в виду, дон Хуан, однако, я все еще чувствую, что не могу сделать это снова, потому что я не имею уверенности в том, что я делал. - Фальшивый волшебник пытается объяснить все в мире объяснениями, в которых он не уверен, - сказал он, - и поэтому все является колдовством. Но от этого тебе не лучше. Ты также хочешь объяснить все своим способом, но ты не уверен в каждом своем объяснении.	 Глава в о с ь м а я	Дон Хуан спросил меня внезапно, думал ли я уезжать домой в конце недели. Я сказал, что я намеревался уехать в понедельник утром. Мы сидели под его рамада в полдень в субботу, 18 января, отдыхая после долгой прогулки по окрестным холмам. Дон Хуан встал и вошел в дом. Немного погодя, он позвал меня внутрь. Он сидел посреди комнаты и положил мою соломенную циновку перед собой. Он предложил мне сесть и, не говоря ни слова, развернул свою трубку, вынул ее из футляра, наполнил ее чашку своей курительной смесью и зажег ее. Он даже принес в комнату глиняный поднос, наполненный мелкими углями. Он не спросил меня, хочу ли я курить. Он только вручил мне трубку и велел мне курить. Я не колебался. Дон Хуан, очевидно, определил мое настроение верно: мое непреодолимое любопытство к стражу должно было быть очевидным ему. Я не нуждался в каком-либо уговаривании и нетерпеливо выкурил всю трубку. Реакции, которые я имел, были подобны тем, что я имел раньше. Дон Хуан также возобновил во многом в той же манере. На этот раз, однако, вместо того, чтобы помогать мне делать это, он только велел мне опереть мою правую руку на циновку и лечь на левый бок. Он предложил, чтобы я сжал кулак, если это даст мне лучший упор. Я сжал кулак моей правой руки, так как я нашел, что это было легче, чем повернуть к полу ладонь, когда лежишь своим весом на ней. Я не спал; я чувствовал сильное тепло некоторое время, а затем потерял всякое чувство. Дон Хуан лег со своей стороны напротив меня; его правое предплечье опиралось на его локоть и подпирало его голову подобно подушке. Все было совершенно спокойно, даже мое тело, в котором тогда отсутствовали тактильные ощущения. Я чувствовал большое удовлетворение. - Хорошо, - сказал я. Дон Хуан поспешно встал. - Не смей начинать с этой чепухи, - сказал он убедительно. - Не говори. Говоря, ты совершенно потеряешь энергию, и тогда сраж раздавит тебя, как ты прихлопываешь комара. Он, должно быть, подумал, что его улыбка была забавной, потому что он начал смеяться, но внезапно остановился. - Не разговаривай, пожалуйста, не разговаривай, - сказал он с серьезным выражением лица. - Я не собирался ничего говорить, - сказал я, и я действительно не хотел говорить это. Дон Хуан встал. Я видел его уходящим к западной стороне его дома. Мгновением позже я заметил, что на мою циновку села мошка, и это наполнило меня такой тревогой, какой я не испытывал прежде. Это была смесь приподнятого настроения, страдания и страха. Я полностью сознавал, что передо мной собиралось развернуться что-то трансуендентальное - мошка, которая охраняла другой мир. Это была нелепая мысль; я почувствовал себя подобно громко смеющемуся, но затем я осознал, что мое приподнятое настроение отвлекло меня, и я готов был упустить переходный период, который я хотел сделать ясным. В моей предыдущей попытке увидеть стража я смотрел на мошку вначале своим левым глазом, а затем я почувствовал, что я встал и смотрел на нее обоими глазами, но я не сознавал, как произошел этот переход. Я увидел мошку, кружившуюся вокруг циновки перед моим лицом, и понял, что смотрю на нее обоими глазами. Она подлетела очень близко; в этот момент я не мог видеть ее обоими глазами больше и перевел зрение на мой левый глаз, который был на уровне земли. В мгновение, когда я изменил фокус, я также почувствовал, что я выпрямил мое тело полностью в вертикальное положение и смотрел на невероятно огромное животное. Оно было блестяще черным. Его перед был покрыт длинными, черными, коварными волосами, которые выглядели подобно шипам, проходящим сквозь щели какой-то блестящей, лоснящейся чешуи. Волосы были расположены пучками. Его тело было массивным, толстым и круглым. Его крылья были широкими и короткими по сравнению с длиной его тела. У него были два выпуклых глаза и длинное рыло. В это время оно смотрело на меня подобно аллигатору. Оно, казалось, имело длинные уши, или, возможно, рога, и оно сочилось. Я старался изо всех сил фиксировать свой пристальный взгляд на нем, и затем стал полностью сознавать, что я не мог смотреть на него тем же самым путем, каким я обычно смотрел на вещи. Я имел странную мысль: глядя на тело стража, я чувствовал, что каждая отдельная часть его была независимо живой, как были живыми глаза людей. Я понял тогда в первый раз в моей жизни, что глаза были единственной частью человека, которая могла показать мне, живой он или нет. Страж, с другой стороны, имел "миллион глаз". Я подумал, что это было замечательной находкой. Перед этим опытом я размышлял о сравнениях, которые могли описать "искажения" этого превращения мошки в гигантского зверя; и я подумал, что хорошим сравнением было бы "как будто смотришь на насекомое через увеличительные линзы микроскопа". Но это было не так. Очевидно, вид стража был намного более сложным, чем выглядело увеличенное насекомое. Страж начал кружиться передо мной. На один момент он остановился, и я почувствовал, что он смотрит на меня. Тогда я заметил, что он не производил звука. Танец стража был молчаливым. Благоговейность была в его появлении: в его выпуклых глазах, в его угрожающей морде, в его сочливости, в его коварных волосах, и больше всего в его невероятном размере. Я очень близко наблюдал, как он двигал крыльями, как он видрировал ими без звука. Я наблюдал, как он тормозил над землей подобно необычному конькобежцу. Рассматривая это кошмарное создание передо мной, я действительно чувствовал ликование. Я действительно верил, что я открыл тайну одолеть его. Я подумал, что страж был только движущейся картиной на немом экране; он не мог причинить мне вред - он только выглядел ужасающим. Страж стоял, тем не менее, повернувшись ко мне; внезапно он завибрировал своими крыльями и повернулся кругом. Его спина выглядела подобно блестящему окрашенному панцирю; ее сияние было ослепительным, но оттенок был отвратительным - это был мой неблагоприятный цвет. Страж некоторое время оставался повернутый ко мне спиной, а затем, замахав своими крыльями, снова ускользнул из вида. Я был поставлен перед очень необычной дилеммой. Я честно верил, что я одолел его пониманием того, что он изображал только картину ярости. Моя вера была, возможно, благодаря настойчивому утверждению дона Хуана, что я знал больше, чем я хотел признаться. Во всяком случае, я чувствовал, что я победил стража, и путь был свободен. Однако, я не знал, как продолжать. Дон Хуан не сказал мне, что делать в таком случае. Я попытался повернуться и посмотреть сзади, но я не мог двигаться. Однако, я очень хорошо мог видеть главную часть 180-градусного пространства перед моими глазами. Я то, что я видел, было неясным, бледно-желтым горизонтом, он казался газом. Лимонный оттенок однообразно закрывал все, что я мог видеть. Казалось, что я был на плато, наполненном парами серы. Внезапно страж показался снова точкой на горизонте. Он сделал широкий круг, прежде чем остановиться передо мной; его рот был широко открыт, подобно огромной пещере; он не имел зубов. Он вибрировал своими крыльями мгновение, а затем атаковал меня. Он действительно атаковал меня подобно быку, и своими гигантскими крыльями он замахал у моих глаз. Я закричал с болью, а затем взлетел, или, скорее, почувство- вал, что я бросился вверх и прошел, паря, за стража, за желтоватое плато в другой мир, в мир людей, и я обнаружил себя стоящим посреди комнаты дона Хуана. 19 января 1969 года. - Я действительно думал, что я одолел стража, - сказал я дону Хуану. - Ты, должно быть, ошибаешься, - сказал он. Дон Хуан не говорил ни одного слова мне с прошлого дня, и я не понимал этого. Я был погружен в род мечтательности, я снова почувствовал, что если бы я смотрел внимательно, то я был бы способен "видеть". Но не видел ничего особенного. Молчание, однако, чрезвычайно расслабляло меня. Дон Хуан попросил рассказать порядок моего переживания, и то, что особенно интересовало его, это цвет, который я видел на спине стража. Дон Хуан вздохнул и, казалось, был действительно озабочен. - Тебе повезло, что на спине стража был цвет, - сказал он с серьезным лицом. - будь он на передней части его тела или, еще хуже, на его голове, ты был бы мертв теперь. Ты не должен пытаться в и д е т ь стража когда-либо снова. Не для твоего темперамента проходить эту плоскость; однако, я убежден, что ты мог пройти через нее. Но не будем говорить об этом больше. Это был только один из возможных путей. Я обнаружил необычную тяжесть в тоне дона Хуана. - Что случится со мной, если я попытаюсь у в и- д е т ь стража снова? - Страж удалит тебя, - сказал он. - Он возьмет тебя в свой рот и унесет тебя в тот план и оставит тебя там навсегда. Очевидно, что страж знал, что это не для твоего темперамента, и предупредил тебя не являться. - Как, ты думаешь, страж узнал это? Дон Хуан посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом. Он пытался сказать чтото, но отказался, как будто он не мог найти правильных слов. - Я всегда падаю от твоих вопросов, - сказал он, улыбаясь, - ты действительно не думаешь, когда спрашиваешь меня это, так? Я протестовал и вновь подтвердил, что я озадачен тем, что страж знал мой темперамент. Дон Хуан имел необычный блеск в глазах, когда он говорил: - И ты даже ничего не упомянул о своем темпераменте стражу?! Его тон был настолько комически серьезен, что мы оба рассмеялись. После этого, однако, он сказал, что страж, будучи хранителем, караульным того мира, знал много секретов, которыми брухо имел право делиться. - Это один путь брухо в и д е т ь , - сказал он. - Но это не будет твоей областью, поэтому нет смысла говорить об этом. - Курение - единственный способ в и д е т ь стража? - спросил я. - Нет. Ты можешь также в и д е т ь его и без этого. Есть множество людей, которые могут делать это. Я предпочитаю курить, потому что это более эффективно и наименее опасно для меня. Если ты пытаешься в и д е т ь стража без помощи курения, есть возможность, что ты можешь задержаться в выходе из этого пути. В твоем случае, например, очевидно, что страж предупредил тебя, когда он повернулся своей спиной так, чтобы ты мог видеть враждебный цвет. Затем он улетел; но, когда он прилетел назад, ты был еще там, поэтому он напал на тебя. Однако, ты был подготовлен и прыгнул. Дымок дал тебе защиту, в которой ты нуждался; если бы ты пошел в тот мир без его помощи, ты не смог бы избавиться от схватывания стражем. - Почему не смог бы? - Твои движения были бы слишком медленными. Чтобы уцелеть в том мире, ты должен быть таким же быстрым, как молния. Это было моей ошибкой уйти из комнаты, но я не хочу тебе говорить ничего больше. Ты болтун, поэтому ты говоришь даже против своего желания. Будь я там с тобой, я бы оторвал твою голову. Ты выпрыгнул сам, что было даже лучше; однако, я, скорее, не рисковал бы так; страж - это не что-нибудь, с чем бы ты мог забавляться.	 Глава д е в я т а я	В течение трех месяцев дон Хуан систематически избегал разговора о страже. Я посетил его четыре раза в течение этих месяцев; он вовлекал меня в текущие поручения для него каждый раз, и когда я выполнял поручения, он просто велел мне уезжать домой. 24 апреля 1969 года, когда я в четвертый раз был в его доме, я, наконец, заговорил с ним после того, как мы поели и сидели возле его глиняной печки. Я сказал ему, что он делал что-то несоответственное мне; я был готов учиться, и, тем не менее, он даже не хотел меня вернуть. Я должен был очень сильно напрягаться, чтобы побороть свое отвращение к использованию галлюциногенных грибов, и я чувствовал, как он сам сказал, что я не должен терять время. Дон Хуан явно слушал мои жалобы. - Ты еще слаб, - сказал он. - ты торопишься, когда ты должен ждать, но ты ждешь, когда ты должен торопиться. Ты слишком много думаешь. Теперь ты думаешь, что нельзя терять время. Недавно ты думал, что ты не хотел курить ничего больше. Твоя жизнь - такая же проклятая неопределенность; ты недостаточно плотен, чтобы встретиться с дымком. Я отвечаю за тебя, и я не хочу, чтобы ты умер, подобно проклятому дураку. Я почувствовал смущение. - Что я могу сделать, дон Хуан? У меня большое нетерпение. - Живи, как воин! Я говорил тебе уже, что воин берет ответственность за свои действия, за самые тривиальные из своих действий. Ты проявляешь свои мысли, и это неправильно. Ты потерпел неудачу со стражем из-за своих мыслей. - Как я потерпел неудачу, дон Хуан? - Ты думаешь обо всем. Ты думал о страже, и поэтому ты не смог победить его. В первую очередь, ты должен жить, как воин. Я думаю, что ты понял это очень хорошо. Я хотел вставить что-нибудь в свою защиту, но он показал жестом, чтобы я молчал. - Твоя жизнь довольно трудна, - продолжал он. - Фактически, твоя жизнь труднее, чем учеников Хенаро Паблито или Нестора, и все же они видят, а ты нет. Твоя жизнь труднее, чем у Элихио, а он, вероятно, у в и д и т раньше тебя. Это расстраивает меня. Даже Хенаро не может пережить этого. Ты честно выполнил все, что я говорил тебе делать. Все, чему мой бенефактор научил меня на первой ступени обечения, я передал тебе. Правило верное, шаги не могут быть изменены. Ты сделал все, что нужно было сделать, и все же ты не в и д и ш ь ; но тем, кто в и д и т , подобно Хенаро, кажется, будто ты в и д и ш ь . Я полагаюсь на это, и я обманываюсь. Ты вертишься вокруг и ведешь себя, как идиот, который не в и д и т , что, конечно, является правильным для тебя. Слова дона Хуана причинили мне глубокое страдание. Я не знаю, почему, но я был близко к слезам. Я начал рассказывать о своем детстве, и волна жалости к себе охватила меня. Дон Хуан пристально посмотрел на меня на секунду и отвел глаза. В них был пронзительный блеск. Я почувствовал, что он захватил меня своими глазами. У меня было ощущение, что две руки ласково сжали меня, и я ощутил непонятное волнение, нетерпеливое желание, приятное отчаяние в области моего солнечного сплетения. Я стал сознавать свою брюшную область. Я ощутил там жар. Я не мог говорить связно больше и забормотал, затем я перестал говорить совсем. - Возможно, это обещание, - сказал дон Хуан после долгой паузы. - Извините. - Обещание, которое ты дал однажды давным давно. - Какое обещание? - Ты, может быть, можешь сказать мне это. Ты помнишь это, нет? - Нет. - Ты обещал что-то очень важное однажды. Я думал, что, может быть, ты обещал охранять себя от в и д е н и я . - Я не знаю, о чем ты говоришь. - Я говорю об обещании, которое ты дал! Ты должен помнить его. - Если ты знаешь, что было обещание, почему ты не скажешь мне, дон Хуан? - Нет. Не будет никакой пользы сказать тебе это. - Было ли это обещанием, которое я сделал себе? На мгновение я подумал, что он, может быть, ссылается на мое решение оставить ученичество. - Нет. Это что-то, что имело место очень давно, - сказал он. Я засмеялся, потому что я был уверен, что дон Хуан играет со мной какую-то игру. Я почувствовал озорство. У меня было ощущение приподнятого настроения при мысли, что я могу дурачить дона Хуана, который, как я был убежден, знал так же мало, как и я, о подозреваемом обещании. Я был уверен, что он ловил рыбу в темноте и пытался импровизиро- вать. Мысль потакать ему доставляла мне удовольствие. - Было ли оно чем-то, что я обещал моему дедушке? - Нет, - сказал он, и глаза его заблестели. - Также не то, что ты обещал своей бабушке. Смешная интонация, которую он придал слову "бабушка", заставила меня засмеяться. Я подумал, что дон Хуан ставил мне ловушку, но я хотел играть игру до конца. Я начал перечислять всех возможных людей, кому я мог бы обещать что-нибудь очень важное. О каждом он сказал нет. Затем он перевел разговор к моему детству. - Почему твое детство было печальным? - спросил он с серьезным выражением. Я сказал ему, что мое детство в действительности было не печальным, но, может быть, немного трудным. - Каждое ощущение - это путь, - сказал он, посмотрев на меня снова. - я также был очень несчастлив и боязлив, когда я был ребенком. Трудно быть индейским ребенком, очень трудно. Но память о том времени не имеет больше значения для меня, раньше было трудно. Я перестал думать о трудности моей жизни как раз перед тем, как я научился в и д е т ь . - Я также не думаю о своем детстве, - сказал я. - Тогда почему это делает тебя печальным? Почему ты хочешь плакать? - Я не знаю. Возможно, когдя я думаю о себе, как о ребенке, я чувствую жалость к себе и ко всем близким людям. Я чувствую себя беспомощным и печальным. Он пристально посмотрел на меня, и снова в области живота я отметил необычайное ощущение двух рук, сжимающих его. Я отвел свои глаза, а затем быстро взглянул назад на него. Он смотрел в пространство мимо меня; его глаза были затуманены, без фокуса. - Это было обещанием твоего детства, - сказал он после короткого молчания. - Что я обещал? Он не отвечал. Его глаза были закрыты. Я невольно улыбнулся; я знал, что он чувствовал свой путь в темноте; однако, я несколько потерял свое первоначальное стремление шутить с ним. - Я был тощим ребенком, - продолжал он, - и я всегда боялся. - Таким же был я, - сказал я. - То, что я помню больше всего, это ужас и печаль, которые я чувствовал, когда мексиканские солдаты убили мою мать, - сказал он тихо, как будто его память была еще мучительной. - она была бедной и покорной индианкой. Может быть, это было лучше, что ее жизнь была кончена тогда. Я хотел быть убитым с ней, потому что я был ребенком. Но солдаты поймали и избили меня. Когда я бросился на тело моей матери, они ударили меня по рукам хлыстом и разбили пальцы. Я не чувствовал никакой боли, но я не мог хватать больше, а затем они оттащили меня. Он перестал говорить. Его глаза были еще закрыты, и я мог обнаружить очень незаметное дрожание его губ. Глубокая печаль начала охватывать меня. Картины моего собственного детства нахлынули на меня. - Сколько лет было тебе, дон Хуан? - спросил я, просто чтобы возместить печаль во мне. - Может быть, семь. Это было время великих войн яки. Мексиканские солдаты напали на нас неожиданно, когда моя мать готовила пищу. Она была беспомощной женщиной. Они убили ее безо всякого повода. Не было никакой разницы в том, что она умерла так, и действительно нет, и, тем не менее, для меня она есть. Я не могу сказать себе, почему, однако; она просто есть. Я думал, что они убили моего отца также, но это было не так. Он был ранен. Позже они посадили нас в поезд, подобно скоту, и закрыли дверь. Несколько дней они держали нас там в темноте, как животных. Они держали нас живыми кусками пищи, которые они бросали время от времени в вагон. Мой отец умер от ран в этом вагоне. Он стал бредить от боли и лихорадки, и продолжал говорить мне, что я должен выжить. Он продолжал говорить мне это до самого последнего момента своей жизни. Люди позаботились обо мне; они накормили меня; старая женщина знахарка скрепила сломанные кости моей руки. И, как ты видишь, я жив. Жизнь была ни хорошей, ни плохой для меня; жизнь была трудной. Жизнь трудна, и для ребенка она иногда сам ужас. Мы очень долго молчали. Возможно, час прошел в полной тишине. У меня были очень спутанные чувства. Я был несколько удручен, но, однако, я не мог сказать, почему. Я переживал чувство угрызения совести. Перед этим я хотел потакать дону Хуану, но он внезапно поменялся ролями к его прямой выгоде. Это было просто и выразительно и произвело во мне необычное чувство. Мысль о ребенке, испытывающем боль, всегда была повышенно чувствительным предметом для меня. В мгновение мои чувства проникновения к дону Хуану открыли путь ощущению отвращения к себе. Я действительно принял, как будто жизнь дона Хуана была просто клиническим случаем. Я был на грани вскрытия моих заметок, когда дон Хуан ткнул меня пальцем в икру ноги, чтобы привлечь мое внимание. Он сказал, что он "видел" свет насилия вокруг меня, и поинтересовался, не собираюсь ли я начать бить его. Его смех восхитительно прервался. Он сказал, что я поддавался вспышкам наси- льственного поведения, но что, в действительности, я не был плохим и что долгое время насилие было против меня самого. - Ты прав, дон Хуан, - сказал я. - Конечно, - сказал он, смеясь. Он убедил меня рассказать о своем детстве. Я начал рассказывать ему о своих годах страха и одиночества, увлекся описанием того, что, я думал, было моей потрясающей борьбой, чтобы выжить и утвердить свой дух. Он рассмеялся при метафоре об "утверждении моего духа". Я рассказывал долго. Он слушал с серьезным выражением. Затем, в один момент его глаза "прижали" меня снова, и я перестал говорить. После секундной паузы он сказал, что никто никогда не унижал меня и что была причина того, что я не был в действительности плохим. - Ты не потерпел поражения, все же, - сказал он. - Он повторил утверждение четыре или пять раз, поэтому я почувствовал необходимость спросить его, что он подразумевал под этим. Он объяснил, что потерпеть поражение было условием жизни, которое было неизбежным. Люди или побеждали, или терпели поражение, и, в зависимости от этого, они становились преследователями или жертвами. Эти два условия преобладали, пока человек не начинал в и д е т ь ; в и д е н и е рассеивало иллюзию победы, поражения или страдания. Он добавил, что я научусь в и д е т ь , когда я одержу победу над памятью униженного существа. Я запротестовал, что я не был и никогда не был победителем в чем-нибудь; и что моя жизнь была, пожалуй, поражением. Он засмеялся и бросил свою шляпу на пол. - Если твоя жизнь является таким поражением, наступи на мою шляпу, - вызвал он меня в шутку. Я чистосердечно доказывал свое. Дон Хуан стал серьезным. Его глаза сузились до тонких щелок. Он сказал, что я думал, что моя жизнь была поражением, по другим причинам, нежели само поражение. Затем он быстро и совершенно неожиданно взял мою голову в свои руки, зажав ладонями мои виски. Его глаза стали сильными, когда он взглянул в меня. Без испуга я сделал глубокий вдох ртом. Он позволил моей голове откинуться против стены, пристально глядя на меня. Он выполнил свои движения с такой скоростью, что некоторое время, пока он не ослабил и не откинул удобно против стены, я был еще на середине глубокого вдоха. Я почувствовал головокружение, неловкость. - Я в и ж у маленького мальчика, - сказал дон Хуан после паузы. Он повторил это несколько раз, как будто я не понимал. У меня было чувство, что он говорил обо мне, как о маленьком кричащем мальчике, поэтому я не обратил действительного внимания на это. - Эй! - сказал он, требуя моего полного внимания. - я в и ж у маленького кричащего мальчика. Я спросил его, был ли этот мальчик мной. Он сказал, нет. Тогда я спросил его, было ли это видение моей жизни или просто памятью из его соственной жизни. Он не ответил. - Я в и ж у маленького мальчика, - продолжал он. - он кричит и кричит. - Я знаю этого мальчика? - спросил я. - Да. - Он мой маленький мальчик? - Нет. - Он кричит теперь? - Он кричит теперь, - сказал он с уверенностью. Я подумал, что дон Хуан видел кого-то, кого я знал, кто был маленьким мальчиком и кто в этот самый момент кричал. Я назвал по именам всех детей, которых я знал, но он сказал, что те дети не имели отношения к моему обещанию, а ребенок, который кричал, имел очень большое отношение к нему. Утверждение дона Хуана казалось нелепым. Он сказал, что я обещал что-то кому-то в моем детстве и что ребенок, который кричал в этот самый момент, имел большое отношение к моему обещанию. Я говорил ему, что в этом нет смысла. Он спокойно повторял, что он "видел" маленького мальчика, кричащего в этот момент, и что маленькому мальчику было больно. Я старался подогнать его утверждения под какойнибудь вид правильного образа, но я не мог установить их связь с чем-нибудь, что я сознавал. - Я отказываюсь, - сказал я, - потому что я не помню, что я давал важное обещание кому-нибудь, меньше всего ребенку. Он прищурил глаза снова и сказал, что этот особенный ребенок, который кричал точно в этот момент, был ребенок моего детства. - Он был ребенок во время моего детства, и он, тем не менее, кричит теперь? - спросил я. - Он - ребенок, который кричит теперь, - настаивал он. - Ты понимаешь, что ты говоришь, дон Хуан? - Понимаю. - Это не имеет смысла. Как может он быть ребенком теперь, если он был ребенком, когда я сам был ребенком? - Это ребенок, и он кричит теперь, - сказал он упорно. - Объясни это мне, дон Хуан. - Нет. Т ы должен объяснить это мне. Хоть убей, я не мог понять того, о чем он говорил. - Он кричит! Он кричит! - дон Хуан продолжал говорить в гипнотизирующем тоне. - И он держит тебя теперь. Он крепко сжимает. Он обнимает. Он смотрит на тебя. Ты чувствуешь его глаза? Он становится на колени и обнимает тебя. Он моложе тебя. Он подбегает к тебе. Но его рука сломана. Ты чувствуешь его руку? У этого маленького мальчика нос выглядит подобно пуговице. Да! Это нос пуговицей. В моих ушах появился гул, и я потерял ощущение существования дома дона Хуана. Слова "нос пуговицей" бросили меня сразу в сцену из моего детства. Я знал мальчика с носом-пуговицей! Дон Хуан незаметно продвинул свой путь в одно из наиболее темных мест моей жизни. Я знал обещание, о котором он говорил. У меня было ощущение приподнятого настроения, отчаяния, благоговения перед доном Хуаном и его великолепным маневром. Как, черт возьми, он знает о мальчике с носомпуговкой
 из моего детства? Я стал так взволнован воспоминанием, которое дон Хуан вызвал во мне, что моя сила вспомнить перенесла меня назад ко времени, когда мне было восемь лет. Моя мать оставила меня два года назад, и я проводил наиболее адские годы моей жизни, циркулируя среди сестер моей матери, которые служили исполняющими долг заместителей матери и заботились обо мне пару месяцев одновременно. У каждой из моих теток была большая семья, и безразлично, как заботливы или покровительственны были тетки ко мне, - со мной соперничали двадцать два родственника. Их бессердечность бывала иногда действительно странной. Я чувствовал тогда, что меня окружали враги, и в последующие мучительные годы я ушел в отчаянную и грязную войну. Наконец, посредством способов, которые я все еще не знаю до этого дня, я добился успеха в покорении всех моих двоюродных родственников. Я действительно был победителем. Я не имел больше соперников, которые бы имели значение. Однако, я не знал этого, и не знал, как остановить мою войну, которая распространилась на школьную почву. Классы сельской школы, куда я ходил, были смешанными, и первый и третий классы были разделены только расстоянием между партами. Это там я встретил маленького мальчика с плоским носом, которого дразнили прозвищем "пуговичный нос". Он был первоклассник. Я выбрал его случайно, без специального намерения. Но он, казалось, любил меня, несмотря на все, что я делал ему. Он привык следовать за мной повсюду и даже хранил тайну, что я был ответственен за доску, которая поставила в тупик директора. И однако я все же дразнил его. Однажды я нарочно опрокинул стоявшую тяжелую классную доску; она упала на него; парта, за которой он сидел, смягчила удар, но все же удар сломал ему ключицу. Он упал. Я помог ему встать и увидел боль и испуг в его глазах, когда он смотрел на меня и держался за меня. Удар при виде его боли и искалеченной руки был больше, чем я мог вынести. Годы я ужасно боролся против моих родственников, и я победил; я покорил своих врагов; я был сильным в тот момент, когда вид кричащего маленького мальчика с носом-пуговкой разрушил мои победы. Прямо там я оставил битву. Любым путем, на какой я был способен, я решил не воевать когда-либо снова. Я подумал, что ему, может быть, отрежут руку, и я обещал, что если маленький мальчик вылечится, я никогда больше не буду победителем. Я отдал свои победы ему. Это был путь, и я понял это тогда. Дон Хуан открыл гноящуюся рану в моей жизни. Я почувствовал головокружение, был потрясен. Источник неослабленной печали заструился во мне, я был побежден им. Я чувствовал тяжесть своих действий на себе. Воспоминание об этом маленьком курносом мальчике, чье имя было Хоакин, произвело на меня такую явную боль, что я заплакал. Я сказал дону Хуану о моей печали из-за этого мальчика, который никогда не имел ничего, - этот маленький Хоакин не имел денег, чтобы пойти к врачу, и его рука так и не срослась правильно. И все, что я должен был дать ему, это мои детские победы. Поэтому я чувствовал стыд. - Будь в мире, чудак, - сказал дон Хуан повелительно. - ты отдал достаточно. Твои победы были сильными, и они были твоими. Ты отдал достаточно. Теперь ты должен изменить свое обещание. - Как я изменю его? Я просто скажу так? - Обещание не может быть изменено просто говорением так. Может быть, очень скоро ты сможешь узнать, что надо делать, чтобы изменить его. Тогда, возможно, ты даже будешь в и д е т ь . - Можешь ты дать мне какие-нибудь указания, дон Хуан? - Ты должен терпеливо ждать, зная, что ты ждешь, и зная, зачем ты ждешь. Это путь воина. И если есть повод для выполнения твоего обещания, тогда ты должен сознавать, что ты выполняешь его. Тогда придет время, когда твое ожидание кончится, и ты не должен будешь больше чтить свое обещание. Ты ничего не можешь сделать для жизни этого маленького мальчика. Только он мог аннулировать это действие. - Но как он может? - Посредством узнавания, чтобы свести его желания к нулю. Пока он думает, что он был жертвой, его жизнь будет адом. Пока ты думаешь так же, твое обещание будет действительным. То, что делает нас несчастными - это желание. Однако, если мы научимся сводить свои желания к нулю, малейшая вещь, которую мы получим, будет истинным даром. Будь в мире, ты сделал добрый дар Хоакину. Быть бедным или хотеть - это только мысль; и точно так же мысль ненавидеть или быть голодным, или страдающим от боли. - Я не могу в действительности поверить этому, дон Хуан. Как может голод или боль быть только мыслью? - Теперь для меня они только мысли. Это все, что я знаю. Я прошел эту ступень. Сила одолеть его - это все, что мы имеем для того, чтобы противостоять силам жизни; без этой силы мы являемся только мусором, пылью на ветру. - У меня нет сомнения, что ты добился этого, дон Хуан, но как может простой человек вроде меня или маленького Хоакина добиться этого? - Это наша задача, как отдельных личностей - противостоять силам нашей жизни. Я говорил это тебе уже несчетное число раз; только воин может выжить. Воин знает, что он ждет, и он знает, чего он ждет; и когда он ждет, он ничего не хочет, поэтому, какую бы маленькую вещь он ни получил, она больше, чем он может взять. Если он хочет есть, он найдет путь, потому что он не голоден; если что-либо ранит его тело, он находит способ, чтобы остановить это, потому что он не страдает от боли. Быть голодным или страдать от боли означает, что человек покинул самого себя и больше уже не воин, и сила его голода или его боли уничтожает его. Я хотел отстаивать свое мнение, но остановился, потому что я понял, что спором я создаю барьер, чтобы защитить себя от разрушительной силы велилепной победы дона Хуана, которая затронула меня так глубоко и с такой силой. Как он знает? Я подумал, что, может быть, я рассказал ему историю о курносом мальчике во время одного из моих глубоких состояний необычной реальности. Я не припоминал, что я говорил ему, но мое неприпоминание при таких условиях было предполагающимся. - Как ты узнал о моем обещании, дон Хуан? - Я в и д е л его. - Ты в и д е л его, когда и принимал мескалито, или когда я курил твою смесь? - Я в и д е л его сейчас. Сегодня. - Ты в и д е л всю вещь? - Ты снова начал. Я же сказал тебе, что нет смысла говорить о том, на что похоже видение. Это пустое. Я не настаивал больше. Эмоционально я был убежден. - Я также дал клятву однажды, - неожиданно сказал дон Хуан. Звук его голоса заставил меня вздрогнуть. - Я обещал отцу, что я буду жить, чтобы уничтожить его убийц. Я носил это обещание с собой долгие годы. Теперь обещание изменено. Я не интересуюсь больше уничтожением кого-нибудь, я не ненавижу мексиканцев. Я не ненавижу никого. Я узнал, что бесчисленные пути каждого пересекаются в собственной жизни - все равны. Угнетатель и угнетаемый встречаются в конце, и единственная вещь, которая преобладает, это то, что жизнь была в целом слишком короткой для обоих. Сегодня я чувствую печаль не потому, что моя мать и отец умерли таким путем, каким они умерли; я чувствую печаль потому, что они были индейцами. Они жили, как индейцы, и умерли, как индейцы, и никогда не знали, что они были, прежде всего, людьми.	 Глава о д и н н а д ц а т а я	Я снова посетил дона Хуана 30 мая 1969 года и прямо сказал ему, что я хотел проникнуть в "видение". Он покачал головой отрицательно и засмеялся, и я почувствовал необходимость протестовать. Он сказал мне, что я должен быть терпелив и было неподходящее время, но я упрямо настаивал, что я был готов. Он не казался раздраженным моими изводящими просьбами. Он старался, тем не менее, сменить тему. Я не поддался и попросил его посоветовать, что мне делать, чтобы преодолеть мое нетерпение. - Ты должен действовать, как воин, - сказал он. - Как? - Каждый учится действовать, как воин, действием, а не разговором. - Ты говорил, что воин думает о своей смерти. Я делаю это все время, но, очевидно, этого недостаточно. Казалось, что у него взрыв нетерпения, и он даже зачмокал губами. Я сказал ему, что я не хотел его рассердить и что, если я не нужен ему здесь, в его доме, то я готов уехать обратно в Лос-Анджелес. Дон Хуан мягко погладил меня по спине и сказал, что я знал, что значит быть воином. - Что я должен делать, чтобы жить, как воин? - спросил я. Он снял шляпу и почесал виски. Он пристально посмотрел на меня и улыбнулся. - Ты любишь все, выраженное в словах, не так ли? - Мое сознание работает таким путем. - Оно не должно так работать. - Я не знаю, как измениться. Вот почему я прошу тебя рассказать мне точно, что нужно делать, чтобы жить, как воин; если бы я знал это, я мог бы найти способ приспосо- биться к этому. Он, должно быть, подумал, что мое заявление забавно и долго хохотал, хлопая меня по спине. У меня было чувство, что он собирается попросить меня уехать в любую минуту, поэтому я быстро сел на мой соломенный мат лицом к нему и начал задавать вопросы. Я хотел знать, почему я должен ждать. Он объяснил, что если я буду пытаться "видеть" беспорядочным образом прежде, чем "залечу раны", которые я получил в битве со стражем, могло случиться, что я встречу стража снова, даже хотя я и не ожидал этого. Дон Хуан заверил меня, что никто в таком положении не был бы способен перенести такую встречу. - Ты должен совершенно забыть стража, прежде чем ты можешь снова вступить на поиск в и д е н и я , - сказал он. - Как может кто-нибудь забыть стража? - Ты начал учиться путям магов. Ты не имеешь больше времени для отступлений или для сожалений. У тебя есть время только для того, чтобы жить, как воин, и работать для достижения терпения и воли, нравится тебе это или нет. - Как воин работает ради них? Дон Хуан задумался перед ответом. - Я думаю, что нет пути говорить об этом, - сказал он наконец. - особенно о воле. Воля - это нечто весьма особенное. Она появляется загадочно. Нет реального способа рассказать, как ее используют, кроме того, что результаты использования воли поразительны. Может быть, первой вещью, что нужно делать, это знать, что волю можно развить. Воин знает это и продолжает ждать волю. Твоя ошибка в том, что ты не знаешь, что ты ожидаешь свою волю. Мой бенефактор говорил, что воин знает, что он ждет, и знает, чего он ждет. В твоем случае, что знаешь, что ты ждешь; ты был здесь со мной годы, и все же ты не знаешь, чего ты ждешь. Очень трудно, если не невозможно, для среднего человека знать, чего он ждет. Воин, однако, не имеет проблем; он знает, что он ждет свою волю. - Чем точно является воля? Устремленность ли это, подобно устремленности твоего внука Люсио иметь мотоцикл? - Нет, - сказал дон Хуан мягко и усмехнувшись. - это не воля. Люсио только предается удовольствию. Воля - это нечто другое, нечто очень ясное и мощное, что может направлять наши поступки. Воля - это нечто такое, что использует человек, например, чтобы выиграть битву, которую он, по всем расчетам, должен бы проиграть. - Тогда воля, должно быть, то, что мы называем мужеством, - сказал я. - Нет. Мужество - это нечто другое. Мужественные люди - это зависимые люди, благородные люди, из года в год окруженные людьми, которые толпятся вокруг них и восхищаются ими; однако, очень мало мужественных людей имеют волю. Обычно они бесстрашны и очень способны к совершению смелых поступков, отвечающих здравому смыслу; большей частью мужественный человек также внушает и страх. Воля, с другой стороны, имеет дело с поразительными задачами, которые побеждают наш здравый смысл. - Является ли воля контролем, который мы имеем над самими собой? - спросил я. - Ты можешь сказать, что это разновидность контроля. - Ты думаешь, что я могу упражнять свою волю, например, отказывая себе в некоторых вещах? - В таких, как задавание вопросов? - вставил он. Он сказал это в таком озорном тоне, что я остановился, чтобы взглянуть на него. Мы оба засмеялись. - Нет, - сказал он. - отказывать себе в чем-либо - это потакание себе, и я не советую ничего подобного. В этом причина, почему я позволяю тебе задавать все вопросы, какие ты хочешь. Если бы я сказал тебе прекратить задавать вопросы, то ты мог бы поранить свою волю, пытаясь сделать это. Потакание себе при отказе в чем-то намного хуже; оно заставляет нас верить, что мы совершаем великое дело в то время, как, в действительности, мы просто застыли внутри себя. Перестать задавать вопросы - это не воля, о которой я говорю. Воля - это сила. И поскольку это сила, то должна быть контролируе- мой и настроенной, а это требует времени. Я знаю это, и я терпелив с тобой. Когда я был в твоем возрасте, я был также импульсивен, как и ты. Однако, я изменился. Наша воля действует независимо от нашего потакания себе. Например, твоя воля уже приоткрывает твой просвет мало-помалу. - О каком просвете ты говоришь? - В нас есть просвет; подобно мягкому месту на голове ребенка, которое закрывается с возрастом, этот просвет открывается, когда развиваешь свою волю. - Где этот просвет? - В месте твоих светящихся волокон, - сказал он, показывая на свою брюшную полость. - Чему он подобен? Для чего он? - Это отверстие. Оно дает место для воли, чтобы та могла вылететь подобно стреле. - Воля - это предмет? Или подобна предмету? - Нет. Я просто сказал, чтобы ты мог понять. То, что маг называет волей, есть сила внутри нас самих. Это не мысль, не предмет, не желание. Перестать задавать вопросы - это не является волей, потому что для этого нужно думать и хотеть. Воля - это то, что заставляет тебя побеждать, когда твои мысли говорят тебе, что ты побежден. Воля - это то, что делает тебя неуязвимым. Воля - это то, что позволяет магу проходить сквозь стену, через пространство, на луну, если он хочет. Я ничего больше не хотел спрашивать. Я был усталый и несколько напряжен. Я боялся, что дон Хуан собирается попросить меня уйти, и это раздражало меня. - Пойдем на холмы, - сказал он неожиданно и встал. По пути он снова начал говорить о воле и смеяться над моим замешательством из-за того, что я не мог записывать на ходу. Он описал волю, как силу, которая была истинным звеном между людьми и миром. Он очень тщательно отметил, что мир - это то, что мы ощущаем, каким бы способом мы ни делали это. Дон Хуан подчеркнул, что ощущение мира заключает в себе процесс восприятия всего того, что предстает перед нами. Это определенное "ощущение" совершается нашими чувствами и нашей волей. Я спросил его, не была ли воля шестым чувством. Он сказал, что она, скорее, отношение между нами самими и ощущаемым миром. Я предложил, чтобы мы остановились, чтобы я мог сделать заметки в блокноте, но он засмеялся и продолжал идти. Этой ночью он оставил меня с собой ночевать, а на следующий день после завтрака он сам поднял разговор о воле. - То, что ты сам называешь волей, - это характер и сильное стремление, - сказал он. - То, что маг называет волей, есть сила, которая выходит изнутри и привязывает к внешнему миру. Она выходит через живот, прямо здесь, где находятся светящиеся волокна. Он потер свой пупок, указывая место. - Я говорю, что она выходит отсюда, потому что чувствуешь ее выходящей. - Почему ты называешь это волей. - Я называю ее никак. Мой бенефактор называл ее волей? - Вчера ты сказал, что можно ощущать мир как чувствами, так и волей. Как это возможно? - Средний человек может "схватить" вещи мира только своими руками, глазами или ушами, но маг может схватывать их также своим носом, языком или своей волей, особенно своей волей. Я не могу реально описать это как делается, но ты сам, например, не можешь описать мне, как ты слышишь. Так случается, что я тоже могу слышать, поэтому мы можем говорить о том, что мы слышим, а не о том, как мы слышим. Маг использует свою волю для того, чтобы ощущать мир. Однако, это ощущение не похоже на слышание. Когда мы смотрим на мир или когда мы слушаем его, мы получаем впечатление, что он вне нас и что он реален. Когда мы ощущаем мир нашей волей, мы знаем, что он не такой, как "вне нас", и мир не так реален, как мы думаем. - Является ли воля тем же самым, что и в и д е н и е ? - Нет, воля - это сила, энергия. В и д е н и е - это не сила, но, скорее, способ прохождения сквозь вещи. Маг может иметь очень сильную волю, но он, все же, может не в и д е т ь , что означает, что только человек знания ощущает мир своими чувствами и своей волей, а также своим в и д е н и е м . Я сказал ему, что я еще больше смущен, чем тогда, при разговоре о том, как использовать мою волю, чтобы забыть стража. Это заявление и мое недоумение, казлось, развеселили его. - Я уже говорил тебе, что, когда ты говоришь, ты только запутываешься, - сказал он и засмеялся. - Но, по крайней мере, теперь ты знаешь, что ты ждешь свою волю. Но ты все еще не знаешь, что это такое или как это может с тобой случиться. Поэтому тщательно следи за тем, что ты делаешь. Та самая вещь, которая может помочь тебе развить свою волю, находится среди всех мелких вещей, которые ты делаешь. Дон Хуан ушел на все утро; он вернулся рано после обеда со связкой сухих растений. Он показал мне головой помочь ему, и мы работали в полном молчании несколько часов, сортируя растения. Когда мы кончили, мы сели отдохнуть, и он доброжелательно улыбнулся мне. Я сказал ему очень серьезно, что я перечитывал свои записи и что я так и не могу понять, что значит быть воином и что представляет собой идея воли. - Воля - это не идея, - сказал он. Это был первый раз, когда он разговаривал со мной целый день. После долгой паузы он продолжал: - Мы различны, ты и я. Наши характеры непохожи. Твоя природа более насильственная, чем моя. Когда я был в твоем возрасте, я был не насильственным, но скромным; ты же наоборот. Мой бенефактор был таким; его бы полностью устроило быть твоим учителем. Он был великим магом, но он не в и д е л , как в и ж у я или в и д и т Хенаро. Я понимаю мир и живу, руководствуясь моим в и д е н и е м . Мой бенефактор, с другой стороны, должен был жить, как воин. Если человек в и д и т , то ему нужно жить, как воину или как чему-нибудь еще, так как он может в и д е т ь вещи такими, какие они есть в действительности, и соответственно направлять свою жизнь. Но, принимая во внимание твой характер, я сказал бы, что ты можешь никогда не научиться в и д е т ь , в таком случае тебе придется прожить всю свою жизнь, как воину. Мой бенефактор говорил, что человек, вступивший на путь магии, постепенно начинает осознавать, что обычная жизнь навсегда оставлена позади, что знание, в действительности, это пугающее пугало, что средства обычного мира больше не будут средствами для него и что он должен приспособиться к новому образу жизни, если он собирается выжить. Первая вещь, которую ему надо сделать, - это захотеть стать воином; это очень важный шаг и решение. Пугающая природа знания не оставляет никакой альтернативы - только стать воином. К тому времени знание становится пугающим делом, и человек также осознает, что смерть является незаменимым партнером, который сидит рядом с ним на одной циновке. Каждая капля знания, которая становится силой, имеет своей центральной силой смерть. Смерть делает завершающий мазок, а все, что трогается смертью, действительно становится силой. Человек, который следует путями магии, встречается с возможностью полного уничтожения на каждом повороте пути, и, обязательно, он начинает остро осознавать свою смерть. Без осознания смерти он будет только обычным человеком, погрязшим в обычных поступках. У него будет отсутствовать необходимая потенция, необходимая концентрация, которая преобразует его обычное время на земле в волшебную силу. Таким образом, чтобы быть воином, человек должен прежде всего, и по праву, остро осознавать свою собственную смерть. Но концентрация на смерти заставляет любого из нас фокусироваться на самом себе, а это является снижением. Поэтому, следующая вещь, которая необходима, чтобы стать воином, - это отрешенность. Мысль о неминуемой смерти вместо того, чтобы стать препятствием, становится безразличием. Дон Хуан перестал говорить и взглянул на меня. Он, казалось, ожидал замечаний. - Ты понимаешь? - спросил он. Я понимал то, что он говорил, но я лично не мог увидеть, как кто-либо может прийти к чувству отрешенности. Я сказал, что с точки зрения моего собственного ученичества, я уже пережил момент, когда знание становится таким устрашающим делом. Я мог также правдиво сказать, что я больше не находил поддержки в обычных занятиях моей повседневной жизни. И я хотел, или, может быть, даже более, чем хотел, я нуждался в том, чтобы жить, как воин. - Теперь ты должен отрешиться, - сказал он. - От чего? - Отрешиться от всего. - Это невозможно. Я не хочу быть отшельником. - Быть отшельником - это потакание себе, и я никогда не имел этого в виду. Отшельник не отрешен, так как он по своему желанию покидает самого себя, чтобы стать отшельником. Только мысль о смерти делает человека достаточно отрешенным, так что он не может отказать себе в чем-либо. Человек такого сорта, однако, не мудрствует, потому что он приобрел молчаливую страсть к жизни и ко всем вещам в жизни. Он знает, что его смерть подгоняет его и не даст ему времени прилипнуть к чему-либо, поэтому он испытывает, без мудрствований, все обо всем. Отрешенный человек, который знает, что он не имеет никакой возможности отбиться от своей смерти, имеет только одну вещь, чтобы поддерживать себя - силу своего решения. Он должен быть, так сказать, мастером своего выбора. Он должен полностью понимать, что он сам полностью отвечает за свой выбор, и если он однажды сделал его, то у него нет больше времени для сожалений или укоров себя. Его решения окончательны просто потому, что его смерть не дает ему времени прилипнуть к чему-нибудь. И, таким образом, с осознанием своей смерти, своей отрешенностью и силой своих решений воин размечает свою жизнь стратегическим образом. Знание о своей смерти ведет его и делает его отрешенным и молчаливо страждущим; сила его окончательных решений делает его способным выбирать без сожалений, и то, что он выбирает, стратегически всегда самое лучшее; и поэтому он выполняет все со вкусом и страстной эффективностью. Когда человек ведет себя таким образом, то можно справедливо сказать, что он воин и что он достиг терпения! Дон Хуан спросил меня, не хочу ли я чего-нибудь сказать, и я заметил, что задача, которую он описал, отнимает всю жизнь. Он сказал, что я слишком много протестовал ему, и он знал, что я вел себя или, по крайней мере, старался вести себя, на языке воина в моей повседневной жизни. - У тебя достаточно хорошие когти, - сказал он, смеясь. - Показывай их мне время от времени. Это хорошая практика. Я сделал жест наподобие когтей и зарычал, и он засмеялся. Затем он откашлялся и продолжал: - Когда воин достиг терпения, то он на пути к своей воле. Он знает, как ждать. Его смерть сидит рядом с ним на его циновке, они друзья. Его смерть загадочным образом советует ему, как выбирать, как жить стратегически. И воин ждет! Я бы сказал, что воин учится без всякой спешки, потому что он знает, что он ждет свою волю; и однажды он добьется успеха в выполнении чего-либо, что обычно совершенно невозможно выполнить. Он может даже не заметить своего необычного поступка. Но по мере того, как он продолжает совершать необычные поступки, или по мере того, как необычные вещи продолжают случаться с ним, он начинает осознавать, что проявляется какого-то рода сила. Сила, которая исходит из его тела, по мере того, как он продвигается по пути знания. Сначала она подобна зуду в животе, или теплому месту, которое нельзя успокоить; затем это становится болью, большим неудобством. Иногда боль и неудобство так велики, что у воина бывают конвульсии в течение месяцев; и, чем сильнее конвульсии, тем лучше для него. Отличной воле всегда предшествует сильная боль. Когда конвульсии исчезают, воин замечает, что у него появилось странное чувство относительно вещей. Он замечает, что он может, фактически, трогать все, что он хочет, тем чувством, которое исходит из его тела, из точки, находящей прямо под или прямо над пупком. Это чувство - есть воля, и когда он способен схватываться им, то можно справедливо сказать, что воин - маг и что он достиг воли. Дон Хуан остановился и, казалось, ждал моих замечаний или вопросов. Мне нечего было сказать. Я был слишком занят мыслью, что маг должен испытывать боль и конвульсии, но мне было неудобно спрашивать его, должен ли я также проходить через это. Наконец, после долгого молчания я спросил его, и он рассмеялся, как будто он ждал моего вопроса. Он сказал, что боль не была абсолютно необходима, он, например, никогда не имел ее, и воля просто пришла к нему. - Однажды я был в горах, - сказал он, - и я наткнулся на пуму, самку; она была большая и голодная. Я побежал, и она побежала за мной. Я влез на скалу, и она остановилась в нескольких футах, готовая к нападению. Я бросал камнями в нее. Она зарычала и собиралась атаковать меня. И тогда моя воля полностью вышла, и я остановил ее волей до того, как она прыгнула на меня. Я поласкал ее своей волей. Я действительно потрогал ее соски ею. Она посмотрела на меня сонными глазами и легла, а я побежал, как сукин сын, до того, как она оправилась. Дон Хуан сделал очень комичный жест, чтобы изобразить человека, которому дорога жизнь, бегущего и придерживающего свою шляпу. Я сказал ему, что мне неловко думать, что меня ожидают только самки горных львов или конвульсии, если я хотел волю. - Мой бенефактор был магом с большими силами, - продолжал он. - Он был воин до мозга костей. Его воля была, действительно, его самым чудесным достижением. Но человек может пойти еще дальше этого - человек может научиться в и д е т ь . После того, как он научится в и д е т ь , ему не нужно будет жить, как воину или быть магом. Научившись в и д е т ь , человек становится всем благодаря тому, что он становится ничем. Он, так сказать, исчезает, и, тем не менее, он здесь. Я бы сказал, что это то время, когда человек может быть всем или получить все, что он пожелает. Но он ничего не желает, и вместо того, чтобы играть окружающими его людьми, как игрушками, он встречается с ними в центре их глупости. Единственная разница между ними состоит в том, что человек, который в и д и т , контролирует свою глупость, в то время, как окружающие его люди этого не могут. Человек, который в и д и т , не имеет больше активного интереса в окружающих его людях. В и д е н и е уже отрешило его абсолютно от всего, что он знал прежде. - Одна лишь мысль о существе, отрешенном от всего, что я знаю, вгоняет меня в дрожь. - Ты должно быть шутишь! Вещь, которая вгоняет тебя в дрожь, - это не иметь ничего, на что можно было бы смотреть впереди, а только всю свою жизнь делать то же самое, что ты делал раньше. Подумай о человеке, который из года в год сеет зерно, до тех пор, пока он не становится слишком старым и усталым, чтобы подняться; поэтому он валяется, как старая собака. Его мысли и чувства - лучшее в нем - ползут бесцельно к единственной вещи, которую он когда-либо делал, - сеять зерно. Для меня это самая пугающая трата. Мы - люди, и наша судьба - это учиться и быть вовлекаемыми в неощутимые новые миры. - Действительно ли есть какие-нибудь новые миры для нас? - спросил я полушутливо. Мы не исчерпали ничего, глупец, - сказал он повелительно. - в и д е н и е это не для мелочных людей. Настраивай свой дух теперь, стань воином, учись в и- д е т ь ; и тогда ты узнаешь, что нет конца новым мирам для нашего восприятия.	 Глава 11	Дон Хуан не отправил меня после того, как я выполнил поручения, как он делал недавно. Он сказал, что я мог остаться, и на следующий день, 28 июня 1969 года, как раз перед полуднем, он сказал мне, чтобы я собирался курить снова. - Собираться ли мне снова в и д е т ь стража? - Нет, без этого. Есть нечто другое. Дон Хуан спокойно наполнил свою трубку курительной смесью, зажег ее и протянул мне. Я не опасался. Приятная сонливость сразу же охватила меня. Когда я кончил курить всю чашку смеси, дон Хуан взял свою трубку и помог мне встать. Мы сели лицом друг к другу на две соломенные циновки, которые он положил на середине комнаты. Он сказал, что мы пойдем на короткую прогулку, и предложил мне погулять, слегка подтолкнув меня. Я шагнул, и мои ноги подогнулись. Я не почувствовал никакой боли, когда мои колени ударились о пол. Дон Хуан взял меня за руку и снова подтолкнул меня встать на ноги. - Ты должен идти, - сказал он, - тем же самым путем, каким ты вставал другой раз. Ты должен использовать свою волю. Я, казалось, прилип к земле. Я попытался шагнуть правой ногой и почти потерял равновесие. Дон Хуан помог мне правой рукой подмышкой и слегка толкнул меня вперед, но мои ноги не держали меня, и я бы упал лицом, если бы дон Хуан не схватил меня за руку и не удержал от падения. Он держал меня под правую руку и наклонил к себе. Я ничего не мог чувствовать, но я был уверен, что моя голова лежала на его плече; я видел комнату в наклонной перспективе. Он протащил меня в этом положении около крыльца. Мы обошли его дважды самым тяжелым образом; наконец, я полагаю, мой вес стал таким большим, что он был вынужден опустить меня на землю. Я знал, что он не мог сдвинуть меня. Некоторым образом, как будто часть меня намеренно хотела стать тяжелой, как свинец. Дон Хуан не делал никаких усилий, чтобы поднять меня. Он на мгновение взглянул на меня; я лежал на спине лицом к нему. Я попытался улыбнуться ему, и он засмеялся; затем он наклонился и похлопал меня по животу. У меня возникло необычное ощущение. Оно не было болезненным или приятным, или чем-нибудь еще, что я мог додумать. Это было, скорее, толчком. Дон Хуан начал медленно вращать меня кругом. Я ничего не чувствовал; я предположил, что он вращал меня кругом потому, что мой вид крыльца изменялся в соответствии с круговыми движениями. Когда дон Хуан оставил меня в положении, которое он хотел, он отошел. - Встань! - приказал он мне повелительно. - Встань, как ты делал это раньше. Не занимайся пустяками вокруг. Ты знаешь, как вставать. Теперь встань! Я настойчиво пытался вспомнить действия, которые я выполнял в таких случаях, но я не мог ясно думать; было так, как будто мои мысли хотели своего, несмотря на то, как сильно я ни старался контролировать их. Наконец, мне пришла мысль, что, если я скажу "встаю", как я делал раньше, я непременно встану. Я сказал: "встаю", громко и отчетливо, но ничего не случилось. Дон Хуан посмотрел на меня с явным неудовольствием и затем повел меня к двери. Я лежал на левом боку и полностью видел пространство перед его домом; я был спиной к двери, поэтому, когда он обошел вокруг меня, я немедленно предположил, что он ушел в дом. - Дон Хуан! - позвал я громко, но он не отвечал. У меня было непреодолимое чувство бессилия и отчаяния. Я хотел встать. Я говорил: "встать", снова и снова, как будто это было магическое слово, которое заставило бы меня сдвинуться. Ничего не случилось. Я расстроился и испытывал раздражение. Мне хотелось биться головой о дверь и плакать. Я проводил мучительные моменты, в которые мне хотелось двигаться или говорить, и я не мог ни того, ни другого. Я был действительо неподвижен, парализован. - Дон Хуан, помоги мне! - сумел я, наконец, промычать. Дон Хуан вернулся и сел передо мной, смеясь. Он сказал, что я стал истеричным и что все, что я переживал, не имело значения. Он поднял голову и посмотрел прямо на меня, сказав, что на меня напал позорный страх. Он велел мне не беспокоиться. - Твоя жизнь усложнена, - сказал он. - Избавься от всего, что заставляет тебя выходить мз себя. Оставайся здесь и вновь приведи себя в порядок. Он положил мою голову на землю. Он шагнул через меня, и все, что я мог ощутить, это шарканье его сандалий, когда он уходил. Моим первым побуждением снова было беспокойство, но я не мог собрать энергию, чтобы привести себя в действие. Вместо этого я обнаружил себя перешедшим в необыкновенное состояние ясности; большое чувство легкости окутало меня. Я знал, какая сложность была в моей жизни. Это был мой маленький мальчик. Я хотел быть его отцом больше, чем что-нибудь еще на этой земле. Мне нравилась мысль о формировании его характера и о том, что я бы брал его в путешествия и учил бы его "как жить", и все же я ненавидел мысль о подчинении его моему жизненному пути, но это было именно то, что я должен был сделать, - подчинить его силой или тем рядом искусных аргументов и повторений, которые мы называем пониманием. - Я должен выкинуть его из головы, - подумал я. - Я не должен цепляться за него. Я должен освободить его. Мои мысли вызвали во мне ужасное чувство меланхолии. Я заплакал. Мои глаза наполнились слезами и вид крыльца расплылся. Внезапно у меня появилась большая потребность встать и увидеть дона Хуана, чтобы объяснить ему о моем маленьком мальчике; и следующей вещью, которую я знал, было то, что я смотрел на крыльцо стоя. Я повернулся к фасаду дома и нашел дона Хуана стоящим передо мной. Очевидно, он стоял здесь позади меня все время. Хотя я не чувствовал своих ног, я должен был подойти к нему, потому что я двигался. Дон Хуан подошел ко мне, улыбаясь и поддержал меня под мышками. Его лицо было очень близко ко мне. - Хорошо, хорошо работаешь, - сказал он убеждающе. В это мгновение я осознал, что что-то чрезвычайное случилось прямо здесь. Сначала у меня было чувство, что я только что вспомнил событие, которое случилось годами раньше. Однажды в прошлом я видел дона Хуана очень близко: я курил его смесь, и у меня было чувство тогда, что лицо дона Хуана погрузилось в бак с водой. Оно было огромным и светящимся и двигалось. Изображение было таким недолгим, что я не имел времени сохранить его. На этот раз, однако, дон Хуан держал меня, и у меня было время рассмотреть его. Когда я встал и повернулся, то я определенно видел дона Хуана; "дон Хуан, которого я знаю", определенно подошел ко мне и держал меня. Но, когда я сфокусировал глаза на его лице, я не увидел дона Хуана так, как я привык его видеть; вместо этого я увидел большой предмет перед своими глазами. Я знал, что это было лицом дона Хуана, но, все же, это знание не руководило моим восприятием; это было, скорее, логическое заключение с моей стороны, и в конце концов, моя память подтвердила это мгновением раньше: "дон Хуан, которого я знаю", держал меня под мышками. Поэтому необычный, светящийся предмет напротив меня должен был быть лицом дона Хуана; это было близко к этому, но, однако, это не походило на то, что я мог бы назвать "настоящим" лицом дона Хуана. То, на что я смотрел, было круглым предметом, который имел свое собственное свечение. Каждая часть в нем двигалась. Я ощущал сдержанное, волнообразное, ритмическое течение; это было, как будто текучесть заключалась внутри него самого, никогда не двигаясь за его пределами; и, все же, объект перед моими глазами медленно тек движением в любом месте его поверхности. Мне пришла мысль, что это медленно текущая жизнь. В действительности, это было таким живым, что был поглощен рассматриванием этого движения. Это было гипнотизирующим волнением. Оно все больше и больше поглощало меня до тех пор, пока я не мог больше различать, что за феномен был перед моими глазами. Я пережил внезапный толчок; светящийся предмет стал неясным, как будто что-то волновало его, и затем он потерял свое свечение и стал плотным и толстым. И затем я увидел знакомое темное лицо дона Хуана. Он спокойно улыбался. Вид его "настоящего" лица сохранялся мгновение, а затем лицо снова приобрело свечение, блеск и переливчатость. Это был не свет, каким я привык ощущать свет, и даже не свечение; скорее, это было движение, неправдоподобно быстрое мерцание чего-то. Светящийся предмет начал подскакивать вверх и вниз снова, и это разрушало его волнообразную целостность. Его свечение уменьшалось как бы толчками до тех пор, пока он снова не стал "плотным" лицом дона Хуана, таким, каким я видел его в обычной жизни. В этот момент я неопределенно понял, что дон Хуан тряс меня. Он также говорил мне что-то. Я не понимал, что он говорит, но так как он продолжал трясти меня, я, наконец, услышал его. - Не смотри на меня. Не смотри на меня, - продолжал он говорить. - Убери свой взгляд. Убери свой взгляд. Переведи свои глаза. Тряска моего тела, казалось, заставила меня убрать свой постоянный пристальный взгляд; очевидно, когда я не всматривался внимательно в лицо дона Хуана, я не видел светящегося предмета. Когда я отвел свои глаза от его лица и видел это уголком моего глаза, так сказать, я мог ощущать его плотность; то есть я мог ощущать трехмерного человека; не смотря действительно на него, я мог, фактически, ощущать все его тело, но когда я фокусировал свой пристальный взгляд, лицо его становилось сразу светящимся предметом. - Не смотри на меня вообще, - сказал дон Хуан серьезно. Я отвел глаза и посмотрел на землю. - Не фиксируй свой взгляд ни на чем, - повелительно сказал дон Хуан и шагнул в сторону, чтобы помочь мне идти. Я не чувствовал своих ног и не мог понять, как я выполнял движения, однако, с помощью дона Хуана, который держал меня под мышку, мы прошли весь путь к задней стороне его дома. Мы остановились у канавы. - Теперь смотри на воду, - приказал мне дон Хуан. Я посмотрел на воду, но не мог вглядеться в нее. Почему-то движние течения отвлекало меня. Дон Хуан настойчиво убеждал меня в шутливой манере упражнять мое "вглядывание силы", но я не мог сосредоточиться. Я пристально посмотрел на лицо дона Хуана еще раз, но свечение не становилось очевидным сколько-нибудь больше. Я начал испытывать необычный зуд на моем теле, ощущение членов, которые заснули; мускулы моих ног начали подергиваться. Дон Хуан столкнул меня в воду, и я упал на дно. Он, повидимому, держал мою правую руку, когда толкал меня, и когда я ударился о мелкое дно, он вытянул меня опять. Мне потребовалось долгое время, чтобы достичь контроля над собой. Когда мы вернулись через несколько часов к его дому, я попросил его объяснить мое переживание. Когда я оделся в сухую одежду, я возбужденно описал ему то, что я ощущал, но он отбросил весь мой отчет, сказав, что в этом не было ничего важного. - Большое дело! - сказал он, смеясь надо мной. - Ты видел свечение, большое дело. Я настаивал на объяснении, но он встал и сказал, что он должен уйти. Было почти пять часов пополудни. На следующий день я снова настаивал на обсуждении моего необычного переживания. - Это было в и д е н и е , дон Хуан? - спросил я. Он был спокоен и таинственно улыбался, в то время как я заставлял его ответить мне. - Можно сказать, что в и д е н и е до некоторой степени подобно этому, - сказал он, наконец. - Ты пристально смотрел на мое лицо и увидел его сияющим, но это было, все же, мое лицо. Так происходит, что дымок заставляет каждого пристально смотреть, подобно этому. Это пустяки. - Но каком способом отличить в и д е н и е ? - Когда ты в и д и ш ь , то нет больше привычных черт в мире. Все является новым. Все никогда не случалось прежде. Мир становится неправдоподобным! - Почему ты говоришь неправдоподобным, дон Хуан? Что делает его неправдоподобным? - Нет больше ничего знакомого. Все, на что ты пристально смотришь, становится ничем! Вчера ты не в и д е л . Ты пристально смотрел на мое лицо и, так как я нравлюсь тебе, ты заметил мое свечение. Я был не чудовищем, подобно стражу, но красивым и интересным. Но ты не в и д е л меня. Я не стал ничем перед тобой. Но, однако, ты сделал хорошо. Ты сделал первый настоящий шаг к в и д е н и ю . Единственным недостатком было то, что ты сосредоточился на мне, и в этом случае я был для тебя не лучше, чем страж. Ты не выдержал в обоих случаях и не в и д е л . - Вещи исчезают? Как они становятся ничем? - Вещи не исчезают. Они не пропадают, если это то, что ты имеешь в виду; они просто становятся ничем, и, тем не менее, они все же здесь. - Как это может быть возможным, дон Хуан? - Ты чертовски настойчив в разговоре! - воскликнул дон Хуан с серьезным лицом. - я думаю, что мы не нашли правильно твое обещание. Возможно, то, что ты обещал, было никогда не останавливать разговор. Тон дона Хуана был строгий. Выражение его лица было озабоченным. Я хотел улыбнуться, но не посмел. Я думал, что дон Хуан был серьезен, но он не был серьезен. Он рассмеялся. Я сказал ему, что если я не говорил, я становился очень нервным. - Тогда пойдем гулять, - сказал он. Он привел меня ко входу в каньон у подножия холмов. Это была примерно часовая прогулка. Мы отдохнули короткое время, и затем он повел меня через густой пустынный подлесок к месту с водой; то есть к месту, где, как он сказал, было водное отверстие. Оно было таким же сухим, как любое другое место в округе. - Сядь в центре водного отверстия, - приказал он мне. Я повиновался и сел. - Ты так же собираешься сесть здесь? - спросил я. Я видел, что он собирался сесть в двадцати ярдах от меня. Я сел коленями перед грудью. Он поправил мое положение и велел мне сесть так, чтобы я подогнул мою левую ногу под себя, а правую согнул напротив ее коленом вверх. Моя правая рука должна была лежать кулаком на земле, а левая рука пересекала мою грудь. Он велел мне повернуться лицом к нему и оставаться в этом положении, расслабившись, но не "непринужденно". Затем он вынул беловатый шнурок из своего мешка. Он выглядел подобно большой петле. Он закрепил его петлей вокруг своей шеи и натянул левой рукой, пока он туго не натянулся. Он дернул натянутый шнурок правой рукой. Тот издал монотонный вибрирующий звук. Он ослабил зажатие, посмотрел на меня и сказал мне, что я должен выкрикнуть особое слово, если я почувствую, что что-то напало на меня, когда он дергал шнурок. Я спросил, что должно было напасть на меня, и он ответил, чтобы я замолчал. Он показал мне своей рукой, что он собирался начать. Но он не начал; вместо этого, он дал мне еще одно предостережение. Он сказал, что если что-то нападет на меня очень угрожающим образом, я должен принять боевое положение, которое он показывал мне несколько лет назад и которое заключалось в том, что я плясал, топая по земле левой ногой, в то же время энергично хлопая по своему правому бедру. Боевое положение было частью оборонительной техники, которая использовалась в случаях крайней необходимости при опасности. У меня появилось мрачное предчувствие. Я хотел узнать о том, почему мы пришли сюда, но он не дал мне времени и начал дерганье шнурка. Он делал это в различных темпах с регулярными интервалами примерно в двадцать секунд. Я заметил, что, когда он дергал шнурок, он увеличивал натяжение. Я мог ясно видеть, что его руки и шея дрожали от напряжения. Звук стал более ясным, и я понял тогда, что он добавлял странный выкрик каждый раз, когда он дергал шнурок. Общее звучание натянутого шнурка и человеческого голоса производили странное таинственное отражение. Я не чувствовал ничего нападающего на меня, но вид напряжения дона Хуана и жуткий звук, который он производил, привели меня почти в состояние транса. Дон Хуан ослабил свое натяжение и посмотрел на меня. Когда он играл, он был спиной ко мне, и его лицо было на юго-восток, как и мое; когда он ослабил, он повернулся лицом ко мне. - Не смотри на меня, когда я играю, - сказал он. - однако, не закрывай глаза. Ни за что. Смотри на землю перед тобой и слушай. Он снова натянул свою бечевку и начал играть. Я смотрел в землю и концентрировался на звуке, который он производил. Я никогда прежде в жизни не слышал такого звука. Я очень испугался. Жуткое эхо наполнило узкий каньон и начало отражаться. На самом деле, звук, который производил дон Хуан, возвращался ко мне эхом ото всех окружающих стен каньона. Дон Хуан, должно быть, заметил это и увеличил натяжение своего шнурка. Хотя дон Хуан изменил высоту тона, эхо, казалось, понизилось, и затем оно, казалось, сконцентрировалось в одной точке, к юго-востоку. Дон Хуан уменьшил натяжение шнурка постепенно до тех пор, пока я не услышал заключительный тупой звук. Он положил шнурок в свой мешок и подошел ко мне. Он помог мне встать. Тогда я заметил, что мускулы моих рук и ног одеревенели, подобно камню; я был буквально пропитан потом. Я не мог подумать, что я могу так сильно вспотеть. Капли пота набежали мне в глаза, и их зажгло. Дон Хуан, фактически, вытащил меня из места. Я пытался сказать что-нибудь, но он положил руку на мой рот. Вместо того, чтобы покинуть каньон тем же путем, каким мы пришли в него, дон Хуан пошел в обход. Мы вскарабкались по стене горы и вышли на холмы очень далеко от устья каньона. Мы шли в мертвой тишине к его дому. Когда мы дошли, было уже темно. Я попытался заговорить снова, но дон Хуан опять положил свою руку на мой рот. Мы не ели и не зажигали керосиновой лампы. Дон Хуан положил мою циновку в своей комнате и указал на нее своим подбородком. Я понял это, как знак, что я должен лечь спать. - Я хочу, чтобы ты сделал правильную вещь, - сказал мне дон Хуан, как только я проснулся на следующее утро. - Ты начнешь ее сегодня. Это не займет много времени, ты знаешь. После очень долгой неловкой паузы я почувствовал потребность спросить его: - Это то, что ты делал со мной в каньоне вчера? Дон Хуан захихикал, как ребенок. - Я просто постучал духу того водного места, - сказал он. - этот вид духа может быть вызван, когда водное место сухое, когда дух уединился в горе. Вчера я, можно сказать, пробудил его из его сна. Но он не имел ничего против этого и указал тебе удачное направление. Его голос исходил из этого направления. - дон Хуан указал на юго-восток. - Что это был за шнурок, на котором ты играл, дон Хуан? - Ловитель духов. - Могу я посмотреть на него? - Нет. Но я сделаю тебе такой. Или, еще лучше, ты сам сделаешь его для себя какнибудь,
 когда ты научишься в и д е т ь . - Из чего он сделан, дон Хуан? - Мой - из кабана. Когда ты получишь его, ты поймешь, что он живой и может научить тебя различным звукам, которые ему нравятся. С практикой ты узнаешь своего ловителя духов так хорошо, что вместе с ним ты будешь издавать звуки полной силы. - Почему ты взял меня ожидать духа водного места, дон Хуан? - Ты очень скоро узнаешь это. Около 11.30 того же дня мы сидели под его рамада, где он приготовлял свою трубку мне для курения. Он велел мне встать, когда мое тело совершенно оцепенело; я сделал это с большой легкостью. Он помог мне пройтись. Я удивился своему контролю; я действительно дважды обошел вокруг рамада сам. Дон Хуан находился рядом, но не руководил мною и не поддерживал меня. Затем он взял меня под руку и отвел к канаве с водой. Он усадил меня на край канавы и приказал мне повелительно пристально смотреть на воду и ни о чем больше не думать. Я пытался сфокусировать свой пристальный взгляд на воде, но ее движение отвлекало меня. Мой ум и мои глаза начали отклоняться на другие предметы непосредственного окружения. Дон Хуан потряс мою голову вверх и вниз и приказал мне снова пристально смотреть только на воду и не думать вообще. Он сказал, что пристально смотреть на движущуюся воду было трудно, но что нужно продолжать пробовать. Я пробовал три раза, и каждый раз я отвлекался чем-то. Дон Хуан очень упорно тряс мою голову каждый раз. Наконец, я заметил, что мой ум и мои глаза сфокусировались на воде; несмотря на ее движение я погрузился в наблюдение текучести. Вода стала несколько другой. Она, казалось, была тяжелее и однообразнее бледно-зеленой. Я мог заметить рябь при ее движении. Рябь была чрезвычайно отчетливой. А затем, внезапно, у меня появилось ощущение, что я смотрел не на массу движущейся воды, а на картину воды; я видел перед своими глазами застывший кусок текущей воды. Рябь была неподвижной. Я мог рассмотреть каждую частичку ее. Затем она начала приобретать зеленую фосфоресценцию, и из нее медленно истекал какой-то густой туман зеленого цвета. Густой туман расходился по ряби и, когда он двигался, ее зелень становилась более сверкающей, до тех пор, пока не стала ослепительным сиянием, которое покрыло все. Я не знал, как долго я находился у канавы. Дон Хуан не прерывал меня. Я был погружен в зеленое свечение ряби. Я чувствовал, что оно все вокруг меня. Оно успокаивало меня. У меня не было ни мыслей, ни чувств. Все, что у меня было, это спокойное знание, знание о сверкающей, успокаивающей зелени. Чрезвычайный холод и сырость было следующей вещью, которую я стал осознавать. Постепенно я осознал, что я был погружен в канаву. В этот момент вода попала мне в нос, и я закашлялся, проглотив ее. У меня в носу был раздражающий зуд, и я несколько раз чихнул. Я встал и так сильно и звучно зачихал, что даже пукнул. Дон Хуан захлопал руками и расхохотался. Если тело пукает, то оно живое, - сказал он. Он показал мне следовать за ним, и мы пошли к его дому. Я думал о сохранении покоя. В некотором отношении я ожидал, что я буду в особом и мрачном настроении, но, в действительности, я не чувствовал усталости или меланхолии. Я чувствовал, скорее, жизнерадостность, и очень быстро сменил свою одежду. Я стал насвистывать. Дон Хуан любопытно посмотрел на меня и притворился удивленным; он открыл рот и выпучил глаза. Его фигура была очень забавной, и я смеялся немного дольше, чем требовалось. - Ты шутишь, - сказал он и засмеялся очень сильно сам. Я объяснил ему, что я не хотел привыкать к мрачному чувству после употребления его курительной смеси. Я сказал ему, что после того, как он вытаскивал меня из канавы во время моих попыток встретить стража, я стал убежден, что я мог "видеть", если я пристально смотрел вокруг меня достаточно долго. - В и д е н ь е - это не смотрение и не сохранение покоя, - сказал он. - в и д е н ь е - это техника, которую нужно изучать. Или, может быть, это техника, которую некоторые из нас уже знают. Он всматривается в меня как будто, чтобы намекнуть, что я был одним из тех, кто уже знал технику. - Ты достаточно сильный, чтобы прогуляться? - спросил он. Я сказал, что чувстсвовал себя прекрасно и что могу. Я не был голоден, хотя я не ел весь день. Дон Хуан положил хлеб и несколько кусков сушеного мяса в рюкзак, вручил его мне и показал мне головой следовать за ним. - Куда мы идем? - спросил я. Он указал слабым движением головы по направлению к холмам. Мы направлялись к тому же каньону, где было водное место, но не вошли в него. Дон Хуан влез на скалы справа от нас, у самого устья каньона. Мы поднялись на холм. Солнце было почти на горизонте. Был умеренный день, но мне было жарко и я задыхался. Я едва мог дышать. Дон Хуан намного опередил меня и был вынужден остановиться, чтобы позволить мне догнать его. Он сказал, что я был в ужасном физическом состоянии и что, возможно, было неблагоразумно вообще идти дальше. Он позволил мне отдохнуть около часа. Он выбрал гладкий, почти круглый валун и велел мне лечь там. Он расположил мое тело на камне. Он велел мне вытянуть руки и ноги и опустить их свободно. Моя спина слегка изогнулась и шея расслабла, так что моя голова также свободно повисла. Он оставил меня в этом положении примерно на пятнадцать минут. Затем он велел мне открыть живот. Он заботливо отобрал какие-то ветки и листья и наложил их на мой голый живот. Я почувствовал мгновенную теплоту во всем моем теле. Дон Хуан затем взял меня за ногу и поворачивал меня до тех пор, пока моя голова не оказалась к юго-востоку. - Теперь давай позовем того духа водного места, - сказал он. Я попытался повернуть свою голову, чтобы посмотреть на него. Он с силой удержал меня за волосы и сказал, что я был в очень уязвимом положении и в ужасно слабом физическом состоянии и должен оставаться спокойным и неподвижным. Он положил все эти особые ветки на мой живот, чтобы защитить меня, и собрался оставаться рядом со мной на случай, если я не позабочусь о себе. Он стоял у макушки моей головы, и, если я поворачивал свои глаза, я мог видеть его. Он взял свой шнурок и натянул его, но затем понял, что я смотрел на него, повернув мои глаза ко лбу. Он легко стукнул меня по голове своими пальцами и приказал мне смотреть на небо, не закрывать глаз и концентрироваться на звуке. Он добавил, как бы подумав, чтобы я не стеснялся выкрикнуть слово, которому он научил меня, если я почувствую, что что-то нападает на меня. Дон Хуан и его "ловитель духов" начали с низко- натянутого звука. Он медленно увеличивал натяжение, и я начал слышать такое же отражение, и затем ясное эхо, которое исходило из юго-восточного направления. Натяжение увеличилось. Дон Хуан и его "ловитель духов" совершенно соответствовали друг другу. Шнурок издавал низкую ноту, и дон Хуан увеличивал ее, усиливая его натяжение до тех пор, пока нота не становилась проникающим внутрь звуком, воющим зовом. Вершиной был жуткий визг, непостижимый с точки зрения моего собственного опыта. Звук отражался в горах и отдавался эхом назад к нам. Я представил себе, что он приходил прямо ко мне. Я поувствовал, что он, должно быть, что-то сделал с температурой моего тела. Перед тем, как дон Хуан начал свои зовы, мне было очень тепло и удобно, но во время высшей точки его зовов я стал замерзать; мои зубы непроизвольно стучали, и у меня действительно было ощущение, что что-то нападает на меня. В один момент я заметил, что небо стало очень темным. Я не сознавал неба, хотя я смотрел на него. У меня был момент сильной паники, и я выкрикнул слово, которому дон Хуан научил меня. Дон Хуан медленно начал понижать напряжение своих жутких зовов, но это не принесло мне никакого облегчения. - Закрой свои глаза, - повелительно пробормотал дон Хуан. Я закрыл их руками. Через несколько минут дон Хуан совсем остановился и подошел ко мне сбоку. После того, как он убрал ветки и листья с моего живота, он помог мне встать и бережно положил их на камень, где я лежал. Он зажег их и, когда они загорелись, растер мой живот другими листьями из своей сумки. Он положил свою руку на мой рот, когда я хотел рассказать ему, что у меня была ужасная головная боль. Мы оставались там, пока все листья не сгорели. К тому времени стало совершенно темно. Мы спустились с холма, и я дал волю своему желудку. Когда мы шли вдоль канавы, дон Хуан сказал, что я сделал достаточно и не должен останавливаться. Я попросил его объяснить, каким был дух водного места, но он жестом показал мне молчать. Он сказал, что мы поговорим об этом в другое время, затем он умышленно сменил тему и дал мне долгое объяснение о в и д е н и и . Я сказал, что было прискорбно, что я не мог сосредоточиться в темноте. Он, казалось, был очень рад, и сказал, что большую часть времени я не уделяю внимания тому, что он говорит, потому что я принял решение записывать все. Он говорил о в и д е н и и , как о процессе, не зависящем от олли и от техники магии. Маг - это человек, который мог командовать олли и, таким образом, манипулиро- вать силой олли себе на пользу, но тот факт, что он командовал олли, не означал, что он мог в и д е т ь . Я напомнил ему, что он говорил мне раньше, что невозможно "видеть", если не имеешь олли. Дон Хуан очень спокойно заметил, что он пришел к убеждению, что возможно было "видеть" и все же не командовать олли. Он чувствовал, что нет причины, почему бы не так; так как "виденье" не имеет ничего общего с манипуляционной техникой магии, которая служит только для того, чтобы воздействовать на окружающих нас людей. Техника "виденья", с другой стороны, не имеет воздействия на людей. Мои мысли были ясными. Я не испытывал усталости или сонливости и не имел больше неприятного чувства в своем желудке, когда мы шли с доном Хуаном. Я был ужасно голоден, и когда мы добрались до его дома, я объелся. Потом я попросил его рассказать мне больше о технике "виденья". Он широко улыбнулся мне и сказал, что я был снова собой. - Как это так, - сказал я, - что техника "виденья" не имеет воздействия на окружающих нас людей? - Я уже говорил тебе, сказал он. - "виденье" - это не магия. И все же, их легко спутать, потому что человек, который "видит", может научиться, совсем моментально, управлять олли и может стать магом. С другой стороны, человек может научиться определенной технике для того, чтобы командовать олли и таким образом стать магом, и, тем не менее, он может никогда не научиться "видеть". Кроме того, "виденье" противоположно магии. "Виденье" заставляет понять незначительность всего этого. - Незначительность чего, дон Хуан? - Незначительность всего. Мы не говорили ничего больше. Я чувствовал себя очень расслабленным и не хотел говорить ничего больше. Я лежал на спине на соломенной циновке. Мне служила подушкой моя непродувная куртка. Я чувствовал себя удобно и счастливо и писал мои заметки в течение часов при свете керосиновой лампы. Внезапно дон Хуан снова заговорил. - Сегодня ты сделал очень хорошо, - сказал он. - ты очень хорошо сделал с водой. Духу водного места ты нравишься, и он помогал тебе всю дорогу. Тогда я понял, что я забыл рассказать ему мое переживание. Я начал описывать способ, которым я воспринимал воду. Он не дал мне продолжать. Он сказал, что он знал, что я воспринимаю густой зеленый туман. Я почувствовал потребность спросить: - Как ты узнал это, дон Хуан? - Я в и д е л тебя. - Что я делал? - Ничего, ты сидел здесь и пристально смотрел на воду, и, наконец, ты ощутил зеленый туман. - Это было в и д е н ь е ? - Нет. Но это было очень близко. Ты приближаешься. Я стал очень взволнован. Я хотел знать больше об этом. Он засмеялся и пошутил над моим рвением. Он сказал, что всякий мог ощутить зеленый туман, потому что это было подобно стражу, что-то, что было неизбежно там, поэтому, в ощущении этого не было большого достижения. - Когда я сказал тебе, что ты сделал хорошо, я имел в виду, что ты не беспокоился, - сказал он, - так как тогда, когда ты имел дело со стражем. Если бы ты стал беспокоиться, я должен был бы встряхнуть твою голову и привести тебя назад. Когда человек идет в зеленый туман, его бенефактор должен находиться при нем на случай, если тот начнет заманивать его. Ты можешь выскочить из пределов досягаемости стража сам, но ты не можешь сам избежать когтей зеленого тумана. По крайней мере, не в начале. Позже ты сможешь научиться способу делать это. Теперь мы пытаемся узнать нечто другое. - Что же мы пытаемся узнать? - Можешь ли ты в и д е т ь воду. - Как же я узнаю, что я в и д е л ее, или что я в и ж у ее? - Ты узнаешь. Ты путаешься, только когда ты говоришь.	 Глава д в е н а д ц а т а я	Работая над своими заметками, я натолкнулся на различные вопросы. - Есть ли зеленый туман, как и страж, нечто, что необходимо победить для того, чтобы в и д е т ь ? - спросил я дона Хуана, как только мы сели под его рамада 8 августа 1969 года. - Да. Нужно побеждать все. - Как я могу победить зеленый туман? - Тем же способом, каким ты победил стража, - позволить ему обратиться в ничто. - Что же я должен сделать? - Ничего. Для тебя зеленый туман намного легче, чем страж. Духу водного места ты нравишься в то время, как, конечно, не с твоим темпераментом иметь дело со стражем. Ты никогда реально не в и д е л стража. - Может быть, это было потому, что он не нравился мне? Что, если бы я встретил стража, который мне понравился? Должно быть, некоторые люди могут посчитать стража, которого я встретил, красивым существом. Победили бы они его, потому что он понравился им? - Нет! Ты все же не понимаешь. Не имеет значения, нравится ли тебе или не нравится страж. Если ты имеешь чувство к нему, страж останется тем же самым, чудовищным, прекрасным или любым другим. Если у тебя нет чувства к нему, с другой стороны, страж станет ничем и будет все же там перед тобой. Мысль, что нечто, такое громадное, как страж, могло стать ничем и все же быть перед моими глазами, была абсолютно бессмысленной. Я чувствовал, что это было одной из алогичных предпосылок знания дона Хуана. Однако, я также чувствовал, что, если бы он захотел, он мог бы объяснить это мне. Я настаивал, спрашивая его о том, что он имел в виду под этим. - Ты думаешь, что страж был чем-то, что ты знал, - это то, что я имею в виду. - Но я не думал, что это было что-то, что я знал. - Ты думал, что он был безобразным. Его размеры были потрясающими. Это было чудовище. Ты знал эти все вещи. Поэтому, страж был всегда чем-то, что ты знал, и пока он был чем-то, что ты знал, та не в и д е л его. Я говорил тебе уже, что страж должен стать ничем, и, все же, он должен оставаться перед тобой. Он должен быть там, и он, в то же самое время должен быть ничем. - Как же это может быть, дон Хуан? Ты говоришь абсурд. - Да. Но это и есть в и д е н ь е . В действите- льности, бесполезно говорить об этом. "Виденье", как я говорил прежде, узнается посредством "виденья". - Очевидно, у тебя нет проблем с водой. Ты почти "видел" ее на днях. Вода - это твой "кардинальный пункт". Все, что теперь нужно тебе, это совершенствовать свою технику "виденья". Ты имеешь сильного помощника в духе водного места. - Это другой мой жгучий вопрос, дон Хуан. - Ты можешь иметь все жгучие вопросы, какие хочешь, но мы не можем говорить о духе водного места в его районе. В действительноти, лучше не думать об этом совсем. Не думать совсем. В противном случае дух заманит тебя, и, если это случается, нет ничего, что живой человек может сделать, чтобы помочь тебе. Поэтому, держи свой рот закрытым, и удерживай свои мысли на чем-нибудь еще. Около десяти часов на следующее утро дон Хуан вынул свою трубку из футляра, наполнил ее курительной смесью, затем вручил ее мне и велел мне отнести ее на берег ручья. Держа трубку двумя руками, я сумел расстегнуть свою рубашку, положить трубку внутрь и крепко держать ее. Дон Хуан принес два соломенных мата и небольшой поднос с углями. Был теплый день. Мы сели на циновки в тени небольшой рощи деревьев б р е а у самого края воды. Дон Хуан положил уголь в чашку трубки и велел мне курить. У меня не было никакого опасения или какого-нибудь чувства приподнятого настроения. Я вспомнил, что во время моей второй попытки "видеть" стража, после того, как дон Хуан объяснил его природу, у меня было особое ощущение удивления и благоговения. На этот раз, однако, хотя дон Хуан предупредил меня о возможности действительного "виденья" воды, у меня не было эмоциона- льного увлечения - у меня было только любопытство. Дон Хуан заставил меня курить дважды во время предыдущих попыток. В данный момент он наклонился и прошептал в мое правое ухо, что он собирается научить меня, как использовать воду для того, чтобы двигаться. Я чувствовал его лицо очень близко, как будто он приставил свой рот к моему уху. Он сказал мне, чтобы я не смотрел пристально на воду, а сфокусировал свои глаза на поверхности и внимательно смотрел до тех пор, пока вода не превратится в зеленый густой туман. Он повторил еще и еще, что я должен сосредоточить свое внимание на тумане до тех пор, пока не обнаружу чего-нибудь еще. - Смотри на воду перед собой, - слышал я его голос, - но не позволяй ее звуку унести тебя куда-нибудь. Если ты позволишь звуку воды унести тебя, я не смогу никогда найти тебя и привести обратно. Теперь войди в зеленый туман и прислушайся к моему голосу. Я слушал и понимал его с чрезвычайной ясностью. Я начал внимательно смотреть на воду и имел очень необычное ощущение физического удовольствия - зуд, неопределенное счастье. Я долгое время пристально смотрел, но не обнаруживал зеленого тумана. Я чувствовал, что мои глаза выходили из фокуса, и я должен был бороться, чтобы удерживать свой взгляд на воде; наконец, я больше не смог контролировать свои глаза и был вынужден закрыть их, или мигнуть, или, возможно, я просто потерял свою способность фокусироваться; во всяком случае, в этот самый момент вода остановилась, она перестала двигаться. Она, казалось, стала картиной. Рябь была неподвижной. Затем вода начала слабо шипеть, как будто в ней были частички карбоната, которые сразу взрывались. Через мгновение я увидел, что шипение медленно расширилось в зеленое вещество. Это был безмолвный взрыв; вода взорвалась сверкающим зеленым туманом, который распространялся до тех пор, пока не охватил меня. Я оставался взвешенным в нем до тех пор, пока острый, непрерывный резкий шум не потряс все; туман, казалось, застыл в обычные черты водной поверхности. Резкий шум был выкриком дона Хуана около моего уха: "хейййй!" Он велел мне прислушиваться к его голосу и вернуться назад в туман и ждать там до тех пор, пока он не позовет меня. Я сказал: "оъкей", по-английски, и услышал гогочущий шум его смеха. - Пожалуйста, не разговаривай, - сказал он. - Не выдавай мне больше никаких "оъкей". Я мог слышать его очень хорошо. Звук его голоса был мелодичным и, главным образом, дружественным. Я знал это, не думая; это было убеждение, которое пришло мне в голову, а затем прошло. Голос дона Хуана приказал мне сосредоточить все мое внимание на тумане, но не предаваться ему. Он повторно сказал, что воин не должен предавать себя ничему, даже своей смерти. Я погрузился в туман снова и заметил, что это был совсем не туман или, по крайней мере, это не было тем, что, как я был убежден, было подобно туману. Туманоподобный феномен состоял из крошечных пузырьков, круглых предметов, которые входили в область "зрения" и удалялись из нее, уплывая. Я некоторое время наблюдал их движение, а затем громкий, отдаленный шум встряхнул мое внимание, и я потерял способность сосредоточиваться и не мог больше воспринимать крошечные пузырьки. Все, что я сознавал затем, это зеленый, аморфный, туманоподобный свет. Я услышал громкий шум снова, и его встряска сразу разогнала туман, и я обнаружил, что смотрел на воду в оросительной канаве. Затем я услышал его снова, много ближе, - это был голос дона Хуана. Он говорил мне, чтобы я обратил внимание на него, потому что его голос был единственным проводником для меня. Он приказал мне смотреть на берег и на растительность прямо перед собой. Я видел тростник и пространство, которое было свободно от тростника. Это была маленькая бухточка в береге, место, куда дон Хуан приходил опускать ведро и наполнять его водой. Через некоторое время дон Хуан приказал мне вернуться вновь к туману и снова попросил меня обращать внимание на его голос, потому что он собирался руководить мной так, чтобы я мог научиться , каким образом двигаться; он сказал, что раз я увидел пузырьки, я должен взять один из них и позволить ему унести меня. Я повиновался ему и был сразу окружен зеленым туманом, а затем я увидел крошечные пузырьки. Я снова услышал голос дона Хуана, как очень необычное и пугающее грохотание. Сразу же за этим я начал терять свою способность воспринимать пузырьки. - Взберись на один из этих пузырьков, - услышал я его голос. Я старался удержать свое восприятие зеленых пузырьков и в то же время слушать его голос. Я не знал, как долго я старался делать это, когда внезапно я осознал, что я мог слышать его и все же сохранять вид пузырьков, которые продолжали проходить, медленно уплывая из моего поля восприятия. Голос дона Хуана побуждал меня следовать за одним из них и взобраться на него. Я удивился, как я предполагал сделать это, и автоматически произнес слово "как". Я почувствовал, что слово было очень глубоко внутри меня и, когда оно вышло, оно понесло меня к поверхности. Слово было подобно бую, который вышел из моей глубины. Я слышал, что я сказал "как", и я издал звук, подобно воющей собаке. Дон Хуан тоже завыл, так же как собака, а затем он издал несколько звуков койота и засмеялся. Я подумал, что это очень забавно, и действительно засмеялся. Дон Хуан сказал мне очень спокойно, чтобы я позволил себе прикрепиться к пузырьку и следовать за ним. - Вернись снова, - сказал он. - Войди в туман! В туман! Я вернулся и заметил, что движение пузырьков замедлилось, и они стали больше, как баскетбольные мячи. В действительности, они были такими большими и медленными, что я мог рассмотреть каждый из них во всех подробностях. Это были не пузырьки, в действительности, и не были подобны ни парящему пузырю, ни воздушному шару, ни любому другому сферическому контейнеру. Они не были сосудами, и, все же, они были сосудами. Не были они и круглыми, хотя, когда я впервые воспринял их, я мог бы поклясться, что они были круглыми, и образ, который пришел мне на ум, был - "пузырьки". Я рассматривал их, как будто смотрел сквозь стекло; то есть как бы рама окна не позволяла мне следовать за ними, но только наблюдать за их приходом и уходом из сферы моего восприятия. Когда я перестал рассматривать их, как пузырьки, однако, я был способен следовать за ними; следуя за ними, я прикрепился к одному из них и поплыл с ним. Я действительно чувствовал, что я двигался. Я, фактически, б ы л пузырьком или той вещью, которая походила на него. Затем я услышал настойчивый звук голоса дона Хуана. Это встряхнуло меня и я потерял свое чувство быть "им". Звук был чрезвычайно испуганный; это был отдаленный голос, очень металлический, как будто он говорил через громкоговоритель. Я разобрал некоторые из слов. - Посмотри на берег, - говорил он. Я увидел очень большую массу воды. Вода неслась. Я мог слышать шум ее движения. - Посмотри на берег, - снова приказал мне дон Хуан. Я увидел бетонную стену. Звук воды стал ужасно громким; звук воды поглощал меня. Затем он мгновенно перестал, как будто был обрезан. У меня было ощущение темноты, сна. Я стал сознавать, что я погружен в оросительную канаву. Дон Хуан плескал водой мне в лицо и говорил. Затем он погрузил меня в канаву. Он вытянул мою голову вверх, над поверхностью, и позволил мне положить ее на берег, держа меня сзади за воротник рубашки. В моих руках и ногах было очень приятное ощущение. Я вытянул их. Мои глаза устали и зудели; я поднял свою правую руку, чтобы потереть их. Это было трудным движением. Моя рука, казалось, была тяжелой. Я мог едва вынуть ее из воды, но, когда я сделал это, моя рука вышла покрытой самой удивительной массой зеленого тумана. Я держал свою руку перед глазами. Я мог видеть ее контур, как темнеющую массу зелени, окруженную очень интенсивным зеленоватым туманом. Я в спешке добрался до ног и встал в средине течения и посмотрел на свое тело: моя грудь, руки и ноги были зелеными, густо-зелеными. Цвет был таким интенсивным, что мне передалось чувство вязкого вещества. Я выглядел подобно статуэтке, которую дон Хуан сделал мне несколько лет назад из корня дурмана. Дон Хуан велел мне выйти. Я заметил настойчивость в его голосе. - Я зеленый, - сказал я. - Брось это, - сказал он повелительно. - У тебя нет времени. Вылезай оттуда. Вода заманивает тебя. Вылезай из нее! Вылезай! Вылезай! Я выскочил в панике. - На этот раз ты должен рассказать мне все, что происходило, - сказал он на самом деле, как только мы сели лицом друг к другу в его комнате. Он не интересовался последовательностью моего переживания, он хотел знать только то, с чем я встретился, когда он велел мне посмотреть на берег. Он интересовался подробностями. Я описал стену, которую я видел. - Была ли стена справа или слева? - спросил он. Я сказал ему, что стена была в действительности передо мной. Но он настаивал, что она должна была быть или справа, или слева. - Когда ты впервые увидел ее, где она была? Закрой свои глаза и не открывай их, пока не вспомнишь. Он встал и поворачивал мое тело, когда я закрыл глаза, до тех пор, пока не повернул меня лицом на восток - в том направлении, в котором я был, когда сидел перед течением. Он спросил меня, в каком направлении я двигался. Я сказал, что я имел движение вперед, впереди передо мной. Он настаивал, что я должен вспомнить и сосредоточиться на времени, когда я все еще видел воду, как пузырьки. - Каким путем они текли? - спросил он. Дон Хуан убеждал меня вспомнить, и, наконец, я признался, что пузырьки, казалось, должны были двигаться ко мне справа. Однако, я не был совершенно уверен, как он хотел. Под его расследованием я начал осознавать, что я не был способен классифицировать свое восприятие. Пузырьки двигались ко мне справа, когда я впервые видел их, но когда они стали больше, они текли всюду. Некоторые из них, казалось, шли прямо на меня, другие, казалось, двигались во всех возможных направлениях. Были пузырьки, которые двигались выше и ниже меня. Фактически, они были везде вокруг меня. Я вспомнил, что слышал их шипение, поэтому я должен был воспринимать их своими ушами так же, как и глазами. Когда пузырьки стали такими большими, что я смог "взобраться" на один из них, я "увидел", что они терлись друг о друга подобно воздушным шарам. Мое возбуждение усилилось, когда я вспомнил подробности моего восприятия. Дон Хуан, однако, совершенно не интересовался этим. Я сказал ему, что видел шипящие пузырьки. Это не был чисто слуховой или чисто визуальный эффект, но это было что-то неразличимое, кристально ясное - пузырьки терлись друг о друга. Я не видел и не слышал их движения - я чувствовал его; я был частью звука и движения. Когда я рассказал о моем переживании, я глубоко разволновался. Я держал его руку и тряс ее в большом волнении. Я понял, что пузырьки не имели внешнего предела; тем не менее, они вмещали в себя, и их края меняли форму и были неровными ==========зубренными. Пузырьки сливались и разделялись с большой скоростью, однако, их движение не было ослепляющим блеском. Их движение было устойчивым и, в то же самое время, медленным. Другой вещью, которую я вспомнил, когда рассказывал свое переживание, было качество цвета, которым пузырьки, казалось, обладали. Они были прозрачными и очень яркими и казались почти зелеными, хотя это был не цвет, каким я привык воспринимать цвета. - Ты уклоняешься, - сказал дон Хуан. - Эти вещи не являются важными. Ты задерживаешься на неправильных предметах. Направление - единственно важный выход. Я мог только вспомнить, что я двигался без какой-либо точки отношения, но дон Хуан заключил, что так как пузырьки плыли последовательно ко мне справа, с юга, вначале, то этот юг был направлением, с которым я должен был иметь дело. Он начал повелительно побуждать меня вспомнить, была ли стена от меня справа или слева. Я старался вспомнить. Когда дон Хуан "позвал меня" и я всплыл, так сказать, я думал, что стена была от меня слева. Я был очень близко к ней и мог различить желобки и выступы деревянной арматуры или оплубки, в которую был залит бетон. Очень тонкие полоски дерева были использованы, и рисунок, который они создали, был компактным. Стена была очень высокой. Мне был виден один конец ее, и я заметил, что он не имел угла, он был всюду изогнут. Он сидел в тишине некоторое время, как бы задумавшись о том, как расшифровать смысл моего переживания, и, наконец, сказал, что я не достиг многого и что я не достиг того, что он ожидал от меня. - Что же мне полагалось сделать? Он не ответил, но сморщил губы. - Ты делал очень хорошо, - сказал он. - Сегодня ты узнал, что брухо используют воду, чтобы двигаться. - Но "видел" ли я? Он посмотрел на меня с любопытством. Он повернул глаза и сказал, что я должен входить в зеленый туман очень много раз, пока не отвечу на свой вопрос. Он изменил направление нашего разговора тонким способом, сказав, что я, в действительности, не узнал, как двигаться, чтобы использовать воду, но я узнал, что брухо мог делать это, и он умышленно сказал мне посмотреть на берег потока, чтобы я мог остановить свое движение. - Ты двигался очень быстро, - сказал он, - так же быстро, как человек, который знает, как выполнять эту технику. Мне тяжело не отставать от тебя. Я попросил его объяснить, что случилось со мной, с начала. Он засмеялся, слегка покачав своей головой как будто с недоверием. - Ты всегда настаиваешь на знании вещей с самого начала, - сказал он. - Но там нет начала; начало есть только у твоей мысли. Я думаю, что начало было, когда я сидел на берегу и курил, - сказал я. - Но прежде, чем ты курил, я должен был разгадать, что делать с тобой, - сказал он. - я должен был рассказать тебе, что я делал, а я не могу сделать этого, потому что это приведет меня еще к другому делу. Поэтому, может быть, вещи будут яснее тебе, если ты не будешь думать о началах. - Тогда скажи мне, что произошло после того, как я сидел на берегу и курил. - Я думаю, что ты рассказал уже мне это, - сказал он, рассмеявшись. - Было ли что-нибудь важного в том, что я делал, дон Хуан? Он пожал плечами. - Ты следовал моим указаниям очень хорошо и не затруднялся входить и выходить из тумана. Затем, ты прислушивался к моему голосу и возвращался к поверхности каждый раз, когда я звал тебя. Это было упражнением. Остальное было очень легко. Ты просто позволил туману унести тебя. Ты вел себя, как будто ты знал, что делать. Когда ты был очень далеко, я позвал тебя снова и велел тебе смотреть на берег, поэтому, ты должен знать, как далеко ты ушел. Затем я вытянул тебя назад. - Ты имеешь в виду, дон Хуан, что я действительно путешествовал в воде? - Да. И очень далеко, к тому же. - Как далеко? - Ты не поверишь этому. Я попытался убедить его сказать мне, но он прекратил предмет и сказал, что он должен уйти на время. Я настаивал, чтобы он, по крайней мере, намекнул мне. - Мне не нравится оставаться в темноте, - сказал я. - Ты сам держишь себя в темноте, - сказал он. - думай о стене, которую ты видел. Сядь здесь на свою циновку и вспомни каждую подробность этого. Тогда, возможно, ты сам сможешь открыть, как далеко ты ушел. Все, что я знаю теперь, это то, что ты путешествовал очень далеко. Я знаю это, потому что у меня было ужасное время при вытягивании тебя назад. Если бы я не был рядом, ты мог бы совсем заблудиться и никогда не вернуться; в таком случае, все, что осталось бы от тебя теперь, это мертвое тело на берегу ручья. Или, возможно, ты мог вернуться сам, но в этом я не уверен. Поэтому, оценив попытку этого, я должен был привести тебя назад, я сказал тебе очень ясно в... Он сделал долгую паузу и пристально и дружелюбно посмотрел на меня. - Я дойду до гор центральной Мексики, - сказал он, - я не знаю, как далеко ты ушел - возможно, до Лос-анджелеса, а, возможно, даже до Бразилии. Дон Хуан вернулся на следующий день поздно после обеда. К тому времени я записал все, что я мог вспомнить о моем восприятии. Когдя я писал, мне пришло на ум пройтись по берегам ручья вверх и вниз и подтвердить, видел ли я в действительности детали на каждой стороне, которые могли вызвать во мне образ стены. Я сделал предположение, что дон Хуан мог заставить меня пройтись в состоянии оцепенения, и затем мог заставить меня сосредоточить мое внимание на какой-нибудь стене по пути. В часы, которые прошли между временем, когда я впервые обнаружил туман, и временем, когда я вылез из канавы и вернулся в его дому, я вычислил, что, если он заставил меня пройтись, мы могли пройти, самое большее, две с половиной мили. Поэтому, я обошел берега по ручью около трех миль в каждом направлении, внимательно рассматривая каждую деталь, которая могла бы иметь отношение к моему виду стены. Ручей был, насколько я мог сказать, простым каналом, использовавшимся для орошения. Он был от четырех до пяти футов шириной по всей длине, и я не мог найти никаких видимых деталей в нем, которые напомнили бы мне или навязали бы образ бетонной стены. Когда дон Хуан пришел в дом поздно после полудня, я заговорил с ним и настоял на прочтении ему моего отчета. Он отказался слушать и заставил меня сесть. Он сидел лицом ко мне. Он не улыбался. Он, казалось, думал, оценивая проникающим внутрь взглядом своих глаз, которые остановились над горизонтом. - Я думал, что ты должен был осознать к этому времени, - сказал он тоном, который был, неожиданно, очень суровым, - что все является смертельно опасным. Вода является такой же смертельной, как и страж. Если ты не остережешься, вода заманит тебя. Она почти сделала это вчера. Но для того, чтобы попасться в ловушку, человек должен хотеть. В этом твое затруднение. Ты хочешь покинуть себя. Я не знал, о чем он говорил. Его нападение на меня было таким неожиданным, что я был сбит с толку. Я слабо попросил его объяснить мне. Он с неохотой упомянул, что он ходил к водному каньону и "видел" духа водного места и имел глубокое убеждение, что у меня были слабые возможности "видеть" воду. - Как? - спросил я, действительно расстроенный. - Дух - это сила, - сказал он, - и, как таковой, он отзывается только на силу. Ты не можешь потакать себе в его присутствии. - Как я потакал себе? - Вчера, когда ты был в воде. - Я не потакал себе. Я думал, что это был очень важный момент, и я рассказывал тебе то, что происходило со мной. - Кто ты такой, чтобы думать или решать, что является важным? Ты ничего не знаешь о силах, которые заманивают тебя. Дух водяного места существует вне этого места и может помочь тебе; в действитедьности, он помогал тебе, пока ты не был слаб. Теперь я не знаю, какого будет последствие твоих действий.. Ты уступил силе духа водяного места, и теперь он может взять тебя в любое время. - Разве было неправильно смотреть на себя, обернувше- гося зеленым? - Ты покинул самого себя. Это было неправильно. Я уже говорил тебе это и повторю это снова. Ты можешь выжить в мире брухо, только если ты воин. Воин обращается со всем с уважением и не топчет ничего, если он не вынужден делать это. Ты не обращался с водой с уважением вчера. Обычно ты ведешь себя очень хорошо. Однако, вчера ты покинул самого себя ради своей смерти, как проклятый дурак. Воин не покидает самого себя ни для чего, даже для своей смерти. Воин - это не старательный партнер; воин недоступен; и если он вовлекает себя во что-то, то ты можешь быть уверен, что он сознает то, что делает. Я не знал, что сказать. Дон Хуан был почти сердит. Это расстроило меня. Дон Хуан редко вел себя со мной таким образом. Я действительно не имел мысли, что я сделал что-то неправильное. После нескольких минут напряженного молчания он снял свою шляпу, улыбнулся и сказал мне, что я должен уйти и не возвращаться в его дом до тех пор, пока я не почувствую, что приобрел контроль над своим потаканием себе. Он подчеркнул, что я должен сторониться воды и не касаться ею поверхности моего тела три или четыре месяца. - Я не думаю, что я могу ходить, не приняв душ, - сказал я. Дон Хуан захохотал до слез, полившихся из его глаз. - Ты не можешь ходить без душа+ временами ты так слаб, что, я думаю, ты побуждаешь меня. Но это не шутка. Временами ты действительно не имеешь контроля, и силы твоей жизни свободно берут тебя. Я поднял вопрос о том, что это по-человечески невозможно - контролировать себя все время. Он настаивал, что для воина нет ничего вне контроля. Я поднял вопрос о случайности и сказал, что то, что случилось со мной у водного канала, можно было, конечно, классифицировать, как случайность, т.к. я не имел этого в виду и не сознавал своего неправильного поведения. Я говорил о различных лицах, имевших несчастья, которые могли быть объяснены, как случайности; я говорил особенно о Лукасе, старом, очень приятном индейце племени яки, который серьезно пострадал, когда грузовик, который он вел, перевернулся. - Мне кажется, невозможно избежать случайностей, - сказал я. - Никто не может контролировать все вокруг себя. - Верно, - сказал дон Хуан резко. - Но не все является неизбежной случайностью. Лукас не живет, как воин. Если бы он жил так, то он бы знал, что он ждет и чего он ждет, и он не вел бы грузовик, будучи пьяным. Он наскочил на скалу у дороги, потому что он был пьян, и искалечил свое тело ни за что. - Жизнь для воина - есть упражнение в стратегии, - продолжал дон Хуан. - Но ты хочешь найти смысл жизни. Воин не заботится о смыслах. Если бы Лукас жил, как воин, - а он имел к этому возможность, т.к. все мы имеем возможность, - он разметил бы свою жизнь стратегически. Таким образом, если бы он не мог избежать случайности, которая поломала ему ребра, он нашел бы способы ослабить это происшествие или избежать его последствий, или бороться против них. Если бы Лукас был воином, то он не сидел бы в своем развалившемся доме, умирая от голода. Он бы бился до конца. Я изложил альтернативу дону Хуану, используя его в качестве примера, и спросил его, что будет в результате, если бы он сам был бы вовлечен в несчастный случай, и ему отрезало бы ноги. - Если бы я не смог помочь этому и потерял бы свои ноги, - сказал он, - я не смог бы быть человеком сколько-нибудь дольше и, поэтому, я соединился бы с тем, кто ждет меня вне этого места. Он сделал широкий жест своей рукой, чтобы показать все вокруг себя. Я заспорил, что он неправильно понял меня. Я намеревался указать, что было невозможно для любого отдельного человека предвидеть все перемены, включенные в его повседневных действиях. - Все, что я могу тебе сказать, - сказал дон Хуан, - это то, что воин всегда недоступен; он никогда не стоит на дороге, ожидая, чтобы его стукнули по голове. Таким образом, он сводит к минимуму свои возможности непредвиденного. То, что ты называешь случайностью, в большинстве случаев очень легко избежать, если не быть идиотом, живущим спустя рукава.
	Глава т р и н а д ц а т а я	Моя следующая попытка "виденья" имела место 3 сентября 1969 года. Дон Хуан заставил меня выкурить две чашки смеси. Немедленные результаты были аналогичны результатам, которые я испытывал во время предыдущих попыток. Я помнил то, что, когда мое тело совсем онемело, дон Хуан помог мне, поддерживая меня под руку, войти в густой пустынный чаппараль, который рос на несколько миль вокруг его дома. Я не мог припомнить то, что я или дон Хуан делал после того, как мы вошли в заросли, я не мог вспомнить, как долго мы шли; в некоторый момент я обнаружил, что я сидел на вершине небольшого холма. Дон Хуан сидел слева от меня, касаясь меня. Я не мог чувствовать его, но я мог видеть его уголком глаза. У меня было чувство, что он говорил со мной, хотя я не мог вспомнить его слов. Все же, я чувствовал, что я знал точно, что он говорил, несмотря на тот факт, что я не мог вспомнить этого ясно. У меня было ощущение, что его слова были подобны вагонам поезда, который удалялся, и его последнее слово было подобно последнему квадратному служебному вагону. Я знал, что это последнее слово означало, но я не мог сказать его или подумать о нем ясно. Это было состояние полубодрствования с призрачным образом поезда из слов. Затем, очень слабо я услышал голос дона Хуана, который говорил мне: - Теперь ты должен посмотреть на меня, - сказал он, повернув мою голову к своему лицу. Он повторил обращение три или четыре раза. Я посмотрел и сразу обнаружил тот же самый светящийся эффект, какой я воспринимал прежде, когда смотрел на его лицо; это было гипнотизирующее движение, волнообразное перемещение света внутри вмещающих сфер. Там, между этими сферами, не было определенных границ, и, однако, волнистый свет никогда не разливался, но двигался внутри невидимых пределов. Я пристально разглядывал светящийся предмет передо мной, и немедленно он начал терять свое свечение, и появились обычные черты лица дона Хуана, или, скорее, стали накладываться на затухающее свечение. Затем я должен был сфокусировать свой пристальный взгляд снова; очертания дона Хуана поблекли, а свечение усилилось. Я перенес свое внимание на область, которая должна была быть его левым глазом. Я заметил, что там движение свечения не сдержива- лось. Я обнаружил нечто, возможно, похожее на вспышки искр. Вспышки были ритмичными и действительно испускали нечто подобное частичкам света, которые летели с явной силой ко мне, а затем удалялись, как будто они были резиновыми нитями. Дон Хуан должен был повернуть мою голову вокруг. Внезапно, я обнаружил, что я смотрел на вспаханное поле. - Теперь смотри вперед, - услышал я голос дона Хуана. Передо мной, возможно, на двести ярдов, был большой, долгий холм, весь его склон был вспахан. Горизонтальные полосы бежали параллелльно друг к другу от подножья до самой вершины холма. Я заметил, что на вспаханном поле были небольшие камни и три огромных валуна, которые мешали линейности борозд. Прямо передо мной были кусты, которые мешали мне видеть подробности оврага или водного каньона у подножия холма. Откуда я смотрел, каньон казался глубоким разрезом, заметно отличающимся зеленой растительностью от бесплодного холма. Зелень, казалось, была деревьями, которые росли на дне каньона. Я чувствовал легкий ветерок, дувший мне в глаза. У меня было чувство мира и полный покой. Не было звуков ни птиц, ни насекомых. Дон Хуан заговорил со мной снова. В этот момент я понимал то, что он говорил. - Видишь ли ты человека на этом поле? - продолжал он спрашивать. Я хотел ответить ему, что на поле не было человека, но я не мог произнести слова. Дон Хуан взял мою голову в свои руки сзади - я мог видеть его пальцы над моими бровями и на моих щуках - и заставил меня посмотреть через все поле, передвигая медленно мою голову справа налево, а затем в противоположном направлении. - Наблюдай каждую деталь. Твоя жизнь может зависеть от этого, - слышал я его, говорившего это снова и снова. Он заставил меня четыре раза обозреть 180-градусный визуальный горизонт передо мной. В один момент, когда он двигал мою голову посмотреть круто налево, я подумал, что я обнаружил что-то движущееся в поле. Я имел краткое восприятие движения уголком моего правого глаза. Он начал передвигать мою голову назад, вправо, и я смог сфокусировать свой пристальный взгляд на вспаханном поле. Я увидел человека, идущего вдоль борозд. Он был простой человек, одетый, как мексиканский крестьянин: он носил сандалии, легкие серые штаны, бежевую рубашку с длинными рукавами и соломенную шляпу и нес легкую коричневую сумку с ремнем через правое плечо. Дон Хуан, должно быть, заметил, что я увидел человека. Он повторно спросил меня, смотрел ли человек на меня и ко мне ли он шел. Я хотел сказать ему, что человек удалялся и что ко мне была повернута его спина, но я мог только сказать "нет". Дон Хуан сказал, что если человек повернется и пойдет ко мне, я крикну, и он развернет мою голову для того, чтобы защитить меня. У меня было ощущение страха или опасения, или затруднительного положения. Я равнодушно наблюдал сцену. Человек остановился на середине поля. Он поставил свою правую ногу на край большого круглого валуна, как будто зашнуровывал свою сандалию. Затем он выпрямился, вынул веревку из своей сумки и обернул ее вокруг своей левой руки. Он повернулся спиной ко мне и, повернувшись лицом к вершине холма, начал оглядывать пространство перед собой. Я подумал, что он разглядывает, вследствие способа, которым он двигал мою голову, которую он медленно поворачивал вправо; я видел его в профиль, а затем он начал поворачивать все свое тело до тех пор, пока не оказался смотревшим на меня. Он, в действительности резко двигал своей головой, или двигал ею таким способом, что я знал без сомнения, что он видел меня. Он вытянул перед собой левую руку, указывая на землю, и, держа свою руку в этом положении, начал идти ко мне. - Он приближается! - крикнул я без какой-либо трудности. Дон Хуан должен был повернуть мою голову в сторону, и затем я смотрел на чаппараль. Он велел мне не смотреть пристально, но смотреть "слегка" на вещи и оглядывать через них. Он сказал, что он собирается встать на коротком расстоянии передо мной и затем подходить ко мне, и что я должен пристально смотреть на него, пока не увижу его свечение. Я видел, что дон Хуан двигался от меня до расстояния, примерно, двадцать ярдов. Он шел с такой невероятной скоростью и проворством, что я едва мог поверить, что это был дон Хуан. Он повернулся лицом ко мне и приказал мне пристально смотреть на него. Его лицо было светящимся; оно выглядело подобно пятну света. Свет, казалось, разливался через его грудь почти к середине его тела. Это было так, как будто я смотрел на свет сквозь свои полузакрытые веки. Свечение, казалось, расширялось и удалялось. Он, должно быть, начал подходить ко мне, потому что свет стал более интенсивным и более различимым. Он что-то сказал мне. Я пытался понять и потерял вид свечения, а затем я сказал дону Хуану как я вижу его в повседневной жизни; он был в двух шагах от меня. Он сел лицом ко мне. Когда я точно сосредоточил свое внимание на его лице, я начал воспринимать неясное свечение. Его лицо было как бы перекрещено тонкими лучами света. Лицо дона Хуана выглядело так, как будто кто-то блестел крошечными зеркалами на него; когда свет стал более интенсивным, лицо потеряло свои контуры и снова стало аморфным светящимся предметом. Я воспринимал еще раз эффект пульсирующих вспышек света, исходящих из области, где должен быть его левый глаз. Я не сосредоточил свое внимание на нем, но умышленно пристально смотрел на соседнюю область, которая, как я предполагал, была его правым глазом. Я поймал сразу вид ясной, прозрачной заводи света. Это был жидкий свет. Я заметил, что ощущение было больше, чем наблюдение; это было чувство. Лужа темного, жидкого света имела чрезвычайную глубину. Она была "дружественной", "доброй". Свет, который излучался из нее, не взрывался, но кружился медленно внутренне, создавая прелестные отблески. Свечение способом, который давал мне ощущение прелести. Я видел симметричный круг сверкающих всплесков света, который расширялся ритмически в вертикальной плоскости светящегося пространства. Круг расширялся, чтобы закрыть почти всю светящуюся поверхность, а затем сокращался до точки света в середине сверкающей лужи. Я видел расширение и сокращение круга несколько раз. Затем я умышленно перевел глаза, не теряя пристального взгляда, и смог видеть оба глаза. Я различал ритм обоих видов световых вспышек. Левый глаз испускал всплески света, которые действительно выдавались из вертикального плана, в то время, как правый глаз испускал всплески, которые не выдавались. Ритм обоих глаз был переменным: свет левого глаза вспыхивал наружу, в то время, как излучающиеся световые лучи правого глаза собирались и кружились внутри. Затем свет правого глаза расширился, чтобы закрыть всю светящуюся поверхность, в то время, как вспыхивающий свет левого глаза отступил. Дон Хуан должен был повернуть меня еще раз, и я снова смотрел на вспаханное поле. Я слышал, что он говорил мне наблюдать за человеком. Человек стоял у камня и смотрел на меня. Я не мог различить черты его лица - его шляпа закрывала большую часть его лица. Через момент он подсунул свою сумку под правую руку и начал идти вправо от меня. Он дошел почти до конца вспаханной площади, изменил направление и сделал несколько шагов к оврагу. Затем я потерял контроль над своим сосредоточением, и он исчез и, поэтому, остался только пейзаж. Изображение пустынных кустов наложилось на него. Я не помню ни того, как я вернулся к дому дона Хуана, ни того, что он делал со мной, чтобы "привести меня назад". Когда я проснулся, я лежал на моем соломенном мате в комнате дона Хуана. Он подошел ко мне и помог мне встать. У меня кружилась голова; желудок был расстроен. Дон Хуан очень быстро и умело отвел меня к кустам в стороне от его дома. Меня стошнило, и он рассмеялся. Потом я почувствовал себя лучше. Я посмотрел на свои часы: было одиннадцать часов пополудни. Я вернулся спать до часа следующего дня, как я думал, и был снова самим собой. Дон Хуан продолжал спрашивать меня, как я себя чувствовал. У меня было ощущение рассеянности. Я не мог действительно сконцентрироваться. Я ходил вокруг дома некоторое время под внимательным надзором дона Хуана. Он следовал за мной. Я чувствовал, что ничего не мог делать, и снова уснул. Я проснулся поздно после полудня и чувствовал себя намного лучше. Я обнаружил много раздавленных листьев вокруг себя. В действительности, когда я проснулся, я лежал на животе на куче листьев. Их запах был очень сильным. Я вспомнил, что стал сознавать запах до еще до того, как полностью проснулся. Я вышел за дом и обнаружил дона Хуана, сидевшего у оросительной канавы. Когда он увидел меня приближающимся, он неистово замахал мне остановиться и вернуться в дом. - Беги внутрь! - крикнул он. Я вбежал в дом, и он присоединился ко мне через некоторое время. - Никогда не ищи меня, - сказал он. - Если ты хочешь видеть меня, то жди меня здесь. Я извинился. Он сказал, чтобы я не изнурял себя в глупых извинениях, которые не имели силы, чтобы аннулировать мои действия. Он сказал, что ему было очень трудно привести меня назад и что он ходатайствовал за меня перед водой. - Мы должны взять шанс теперь и вымыть тебя в воде, - сказал он. Очень красиво и нежно касалось меня, успокаивало меня. Я заверил его, что чувствовал себя превосходно. Он долгое время пристально смотрел мне в глаза. - Пойдем со мной, - сказал он. - я собираюсь окунуть тебя в воду. - Я здоров, - сказал я. - смотри, я пишу заметки. Он оторвал меня от циновки со значительной силой. - Не потакай себе! - сказал он. - моментально ты вовсе уснешь опять. Может быть, я не смогу разбудить тебя на этот раз. Он потащил меня за дом. Перед тем, как мы достигли воды, он велел мне очень драматическим тоном плотно закрыть глаза и не открывать их, пока он не скажет мне. Он сказал мне, что, если я пристально посмотрю на воду даже на мгновение, я могу умереть. Он вел меня за руку, а затем столкнул меня в оросительную канаву головой вперед. Я держал свои глаза закрытыми, когда он продолжал погружать и вытаскивать меня из воды в течение часов. Изменение, которое я испытал, было замечательным. Все, что было неправильным со мной до того, как я вошел в воду, было таким неуловимым, что я действительно не замечал этого, пока не сравнил это с чувством благополучия и живости, которое было у меня, когда дон Хуан держал меня в оросительной канаве. Вода попала мне в нос, и я начал чихать. Дон Хуан вытащил меня и повел меня, все еще с закрытыми глазами, в дом. Он велел мне сменить одежду, а затем провел меня в свою комнату, посадил на мой мат, расположил направление моего тела и затем сказал мне открыть глаза. Я открыл их, и то, что я увидел, заставило меня отпрыгнуть и схватиться за его ногу. Я пережил чрезвычайно конфузный момент. Дон Хуан слегка постучал меня своими пальцами по макушке моей головы. Это был быстрый удар, который не был сильным или болезненным, но почему-то шокирующим. - Что с тобой? Что ты увидел? - спросил он. При открытых глазах я видел ту же самую сцену, которую я наблюдал прежде. Я видел того же человека. На этот раз, однако, он почти касался меня. Я видел его лицо. Оно было хорошо знакомо мне. Я почти знал, кто он был. Сцена пропала, когда дон Хуан стукнул меня по голове. Я поднял глаза на дона Хуана. Он был готов стукнуть меня снова. Он засмеялся и спросил, хочется ли мне получить удар еще. Я оторвался от его ноги и расслабился на циновке. Он приказал мне посмотреть прямо вперед и не поворачиваться ни по какой причине в направлении воды позади его дома. Тогда я в первый раз заметил, что в комнате было очень темно. Некоторое время я не был уверен, что мои глаза были открыты. Я потрогал их своими руками и убедился. Я громко позвал дона Хуана и сказал ему, что с моими глазами что-то не то; я совсем не мог видеть, хотя перед этим я видел его, готовым ударить меня. Я услышал его смех над моей головой справа, а затем он зажег свою керосиновую лампу. Мои глаза привыкли к свету через несколько секунд. Все было как обычно: плетеные и оштукатуренные стены его комнаты и необычно искривленные сушеные лекарственные корни, развешенные на них; связки трав; тростниковая крыша; керосиновая лампа, прикрепленная на балке. Я видел комнату сотни раз, однако, в этот раз я почувствовал, что там было что-то необычайное в ней и во мне. В первый раз я не верил в окончательную "реальность" моего восприятия. Я был острым к этому чувству и, возможно, интеллектуализировал им в разное время, но когда я не был на краю серьезного сомнения. На этот раз, однако, я не верил, что комната была "реальной", и некоторое время у меня было странное ощущение, что это было сценой, которая пропадет, если дон Хуан стукнет по макушке моей головы своими пальцами. Я начал дрожать, хотя не было холодно. Нервные спазмы пробежали по моей спине. В голове почувствовалась тяжесть, особенно в области справа над шеей. Я объяснил, что я не чувствовал себя хорошо, и сказал ему, что я вижу. Он рассмеялся на это, сказав, что уступать испугу было жалким потаканием себе. - Ты пугаешься, не будучи испуганным, - сказал он. - Ты видел олли, пристально смотревшего на тебя, большое дело. Жди, пока ты имеешь его лицом к лицу, прежде чем наложить в свои штаны. Он велел мне встать и идти к моей машине, не поворачиваясь в направлении воды, и ждать его, пока он возьмет веревку и лопату. Он велел мне ехать к месту, где мы нашли пень дерева. Мы продолжали выкапывать его в темноте. Я ужасно трудно работал в течение часов. Мы не достали пень, но я почувствовал себя много лучше. Мы вернулись к его дому, поели, и вещи стали снова совершенно "реальными" и банальными. - Что происходило со мной? - спросил я. - Что я делал вчера? - Ты курил меня, а затем ты курил олли, - сказал он. - Извини? Дон Хуан рассмеялся и сказал, что теперь я собираюсь потребовать, чтобы он начал рассказывать мне все с самого начала. - Ты курил меня, - повторил он. - Ты пристально смотрел в мое лицо, в мои глаза. Ты видел огни, которые характеризуют лицо человека. Я - маг, ты видел это в моих глазах. Ты, однако, не знал этого, потому что ты делал это в первый раз. Глаза людей не является все одинаковыми. Ты скоро узнаешь это. Затем ты курил олли. - Ты имеешь в виду человека в поле? - Это был не человек, это был олли, делавший тебе знак. - Где мы ходили? Где мы были, когда я видел этого человека, я имею в виду этого олли? Дон Хуан сделал жест своим подбородком, указав на пространство перед его домом, и сказал, что он брал меня на вершину небольшого холма. Я сказал, что сцена, которую я наблюдал, не имела никакого отношения к пустынному чаппаралю вокруг его дома, и он ответил, что олли, который "делал знак" мне, не был из окрестности. - Откуда он? - Я возьму тебя туда очень скоро. - В чем смысл того, что я видел? - Ты учился "видеть", это было все; но теперь ты собираешься потерять свои штаны, потому что ты потакаешь себе; ты покинул себя ради своего испуга. Может быть, ты опишешь все, что ты видел? Когда я начал описывать, каким образом его лицо показалось мне, он заставил меня остановиться и сказал, что все это не было важным. Я сказал ему, что почти "видел" его как "светящееся яйцо". Он сказал, что "почти" было недостаточно и что "виденье" потребует от меня много времени и работы. Он интересовался сценой вспаханного поля и каждой деталью, которую я мог вспомнить о человеке. - Этот олли делал тебе знак, - сказал он. - Я двигал твою голову, когда он шел к тебе, не потому, что он подвергал тебя опасности, но потому, что лучше ждать. Ты не торопишься. Воин никогда не бездельничает и никогда не торопится. Встретиться с олли, не будучи подготовленным, подобно встрече нападающего льва своим пуканьем. Мне понравилась метафора. Мы с наслаждением рассмеялись. - Что случилось бы, если бы ты не отвел мою голову? - Ты должен был бы передвинуть свою голову сам. - А если нет? - Олли подошел бы к тебе и до смерти напугал бы тебя. Если бы ты был один, он мог бы убить тебя. Неблагоразумно тебе быть одному в горах или пустыне, пока ты не можешь защитить себя. Олли может схватить тебя одного там и сделать из тебя котлету. - Каково значение действий, которые он выполнял? - Смотря на тебя, он имел в виду, что он приветствует тебя. Он показывал тебе, что тебе нужен ловитель духов и сумка, но не из этого района; его сумка была из другой части страны. Ты имеешь три камня преткновения на своем пути, которые заставляют тебя останавливаться, - те валуны. И ты определенно собираешься приобрести свои лучшие силы в водных каньонах и оврагах; олли указал овраг тебе. Остальная сцена означала: помочь тебе определить точное место, чтобы найти его. Я знаю теперь, где это место. Я возьму тебя туда очень скоро. - Ты имеешь в виду, что пейзаж, который я видел, действительно существует? - Конечно. - Где? - Я не могу сказать тебе это также, и не потому, что я не хочу, но потому, что я просто не знаю, как сказать тебе. Я хотел знать значение вида той же самой сцены, когда я был в его комнате. Дон Хуан рассмеялся и изобразил меня, как я держался за его ногу. - Это было новым подтверждением, что олли желает тебя, - Сказал он. - Он обеспечивал, чтобы ты и я знали, что он приветствовал тебя. - Что за лицо я видел? - Оно знакомо тебе потому, что ты знаешь его. Ты видел его прежде. Может быть, это лицо твоей смерти. Ты испугался, но это была твоя небрежность. Он ждал тебя, и ты, когда он неожиданно появился, поддался испугу. К счастью, я был здесь, чтобы стукнуть тебя иначе он обернулся бы против тебя, что было бы только правильно. Чтобы встретиться с олли, человек должен быть безупречным воином, иначе олли может обернуться против него и уничтожить его. Дон Хуан посоветовал мне возвращаться в Лос-Анжелес на следующее утро. Очевидно, он думал, что я еще не вполне оправился. Он настоял, чтобы я сел в его комнате лицом на юго-восток, для того, чтобы сохранить свою силу. Он сел слева от меня, вручил мне мою записную книжку и сказал, что на этот раз я связал его: он не только должен был оставаться со мной, он также должен был рассказывать мне. - Я должен взять тебя к воде снова в сумерках, - сказал он. - ты еще не тверд и не должен быть один сегодня. Я составлю тебе компанию на все утро; после обеда ты будешь в лучшей форме. Его отношение заставило меня почувствовать себя очень тревожно. - Что неправильно со мной? - просил я. - Ты постучался к олли. - Что ты имеешь в виду под этим? - Мы не должны говорить об олли сегодня. Поговорим о чем-нибудь еще. В действительности, я не хотел говорить совсем. Я начал чувствовать себя тревожно и беспокойно. Дон Хуан, очевидно, нашел ситуацию крайне смешной; он рассмеялся до слез. - Не говори мне, что в то же время, когда ты заговоришь, ты не собираешься находить ничего, что сказать, - сказал он, и его глаза заблестели озорным блеском. Его настроение очень успокаивало меня. Был только один предмет, который интересовал меня в этот момент: олли. Его лицо было таким знакомым; но оно не было, как будто я знал его или как будто я видел его прежде. Это было что-то еще. Всякий раз, когда я начинал думать о его лице, мой ум переживал бомбардировку других мыслей, как будто какая-то часть меня знала тайну, но не позволяла остальному во мне подойти к ней. Ощущение лица олли, которое было знакомым, было таким жутким, что привело меня в состояние ужасной меланхолии. Дон Хуан сказал, что это могло быть лицо моей смерти. Я думаю, что это утверждение окончательно прибило меня. Я хотел в отчаянии спросить его об этом, но у меня было ясное ощущение, что дон Хуан сдерживал меня. Я сделал пару глубоких вдохов и выпалил вопрос: - Что является смертью, дон Хуан? - Я не знаю, - сказал он, улыбаясь. - Я имел в виду, как бы ты описал смерть? Я хочу знать твое мнение. Я думаю, что каждый имеет определенное мнение о смерти. - Я не знаю, о чем ты говоришь. Я имел "тибетскую книгу мертвых" у себя в машине. Мне случилось использовать ее в качестве темы для разговора, так как она имела дело со смертью. Я сказал, что собираюсь прочитать ее ему, и начал вставать. Дон Хуан заставил меня сесть и вышел и принес книгу сам. - Утро - плохое время для магов, - сказал он, объясняя мне то, что я остался сидеть. - ты еще слаб, чтобы выходить из моей комнаты. Здесь внутри ты защищен. Если ты выйдешь отсюда теперь, есть шанс, что ты найдешь ужасное несчастье. Олли может убить тебя по дороге или в кустах, а позже, когда они найдут твое тело, они скажут, что ты или таинственно умер, или произошел несчастный случай. Я не был в должном состоянии или настроении, чтобы спрашивать его решений, поэтому я сидел все утро почти, читая и объясняя ему некоторые части книги. Он внимательно слушал и совсем не перебивал меня. Дважды я останавливался на короткое время, когда он приносил воду или еду, но как только он снова освобождался, он побуждал меня продолжать чтение. Он, казалось, был очень заинтересован. Когда я кончил, он посмотрел на меня. - Я не понимаю, почему те люди говорят о смерти, как будто смерть подобна жизни, - сказал он мягко. - Может быть, это способ, каким они понимают ее. Как ты думаешь, тибетцы "видят"? - Едва ли. Когда человек научился "видеть", то нет ни одной вещи, которую он знает, которая существует. Нет ни одной. Если б тибетцы могли "видеть", они могли бы сразу же сказать, что ни одна вещь не является вообще больше той же самой. Стоит нам "увидеть" - и ничто не является известным, ничто не остается таким, каким мы привыкли знать это, когда мы не "видели". - Может быть, дон Хуан, "виденье" не одинаково для каждого? - Верно. Оно не то же самое. Однако, это не означает, что смыслы жизни существуют. Когда человек научился "видеть", ни одна вещь не является той же самой. - Тибетцы, очевидно, думают, что смерть подобна жизни. Что думаешь ты сам, чему подобна смерть? - спросил я. - Я не думаю, что смерть подобна чему-нибудь, и я думаю, что тибетцы, должно быть, говорили о чем-нибудь еще. Во всяком случае, то, о чем они говорят, - это не смерть. - Как ты думаешь, о чем они говорят? - Может быть, ты можешь сказать мне это? Только ты читаешь. Я пытался сказать что-нибудь еще, но он засмеялся. - Может быть, тибетцы действительно "видят", - продолжал дон Хуан, - и в таком случае они должны были понять, что в том, что они "видят", вовсе нет смысла, и они написали эту кучу чепухи потому, что это не имеет никакой разницы для них; в таком случае, то, что они написали, - вовсе не чепуха. - Я действительно не забочусь о том, что тибетцы намеревались сказать, - сказал я, - но я несомненно забочусь о том, что говоришь ты. Я хочу услышать, что ты думаешь о смерти. Он пристально смотрел на меня мгновение, а затем захихикал. Он раскрыл свои глаза и поднял брови в комическом удивлении. - Смерть - это кольцо листьев, - сказал он. - Смерть - это лицо олли; смерть - это блестящее облако над горизонтом; смерть - это шепот мескалито в твои уши; смерть - это беззубый рот стража; смерть - это Хенаро, стоящий на своей голове; смерть - это мой разговор; смерть - это ты и твой блокнот; смерть - это пустяки, мелочи! Она здесь, и, все же, она совсем не здесь. Дон Хуан рассмеялся с большим наслаждением. Его смех был подобен пению, это был вид танцевального ритма. - Я говорю бессмыслицу? - сказал дон Хуан. - я не могу сказать тебе, на что похожа смерть. Но, возможно, я могу сказать тебе о твоей собственной смерти. Нет способа узнать, чему она будет подобна в действительности; однако, я могу сказать тебе, на что она может быть похожа. Я испугался этому и возразил, что я хотел только знать, на что смерть ему казалась похожей; я подчеркнул, что интересовался его мнением о смерти в обычном смысле, но не стремился знать о подробностях чьей-нибудь личной смерти, особенно моей собственной. - Я не могу говорить о смерти без личных терминов, - сказал он. - Ты хотел, чтобы я рассказал тебе о смерти. Хорошо! Тогда не бойся услышать о своей собственной смерти. Я признался, что я был слишком нервным, чтобы говорить об этом. Я сказал, что я хотел поговорить о смерти в обычных выражениях, в которых он говорил сам, когда рассказывал мне однажды о смерти своего сына евлалио, говоря, что жизнь и смерть смешиваются подобно туману в кристаллах. - Я говорил, что жизнь моего сына расширилась во время его личной смерти, - сказал он. - Я не говорил о смерти вообще, но о смерти моего сына. Смерть, чем бы она ни была, заставила его жизнь расшириться. Я определенно хотел направить разговор вне области подробностей и упомянул, что я прочитал мнения людей, которые были мертвыми несколько минут и оживлены благодаря медицинской технике. Во всех случаях люди утверждали, что не могли припомнить ничего вообще; что умирание было просто ощущением затемнения сознания. - Это вполне понятно, - сказал он. - Смерть имеет две стадии. Первая - это затемнение. Это бессмысленная стадия, очень похожая на первое действие мескалито, в которой переживается легкость, заставляющая чувствовать счастье, полное, и то, что все в мире спокойно. Но это только поверхностное состояние; оно вскоре исчезает, и человек входит в новую область, область жестокости и силы. Эта вторая стадия является действительной встречей с мескалито. Смерть очень сильно походит на это. Первая стадия является поверхностным затемнением сознания. Вторая, однако, - это действительно стадия, где каждый встречается со смертью; это недолгий момент, после первого затемнения, когда мы находим, что мы являемся, как-то, снова сами собой. И тогда смерть разбивает нас со спокойной яростью, пока она не растворяет нашу жизнь в ничто. - Как ты можешь быть уверен, что говоришь о смерти? - Я имею своего олли. Дымок показал мне безошибочно мою смерть с большой ясностью. Вот почему я могу говорить только о личной смерти. Слова дона Хуана вызвали во мне глубокое опасение и драматическую двойственность. У меня было чувство, что он собирался описать неприкрытые, банальные детали моей смерти и сказать мне, как или когда я должен умереть. Простая мысль узнать это вызвала во мне отчаяние и в то же время возбудила мое любопытство. Конечно, я мог спросить его описать его собственную смерть, но я чувствовал, что такая просьба была бы несколько грубой, и я автоматически исключил ее. Дон Хуан, казалось, наслаждался моим конфликтом. Его тело содрогалось от смеха. - Хочешь ли ты знать, на что может быть похожа твоя смерть? - спросил он меня с невинным удовольствием на лице. Я нашел его озорное удовольствие в поддразнивании меня несколько успокаивающим. Оно почти подстрекало мое опасение. - Хорошо, скажи мне, - сказал я, и мой голос дрогнул. Последовал внушительный взрыв смеха. Он держался за живот, повернулся на бок и, передразнивая, повторял "хорошо, скажи мне" ломающимся голосом. Затем он выпрямился и сел, напустив на себя притворную сторогость, и с дрожью в голосе сказал: - Вторая стадия твоей смерти может, самое лучшее, быть следующей. Его глаза изучали меня с явно искренним любопытством. Я засмеялся. Я понял, что его вышучивание было только средством, которое могло притупить остроту мысли о собственной смерти. - Ты сильно гонишь, - продолжал он говорить, - поэтому ты можешь найти себя, в данный момент, снова за рулем. Это будет очень короткое ощущение, которое не даст тебе времени думать. Неожиданно, скажем, ты обнаружишь себя едущим, как ты делал тасячи раз. Но прежде, чем ты сможешь удивиться себе, ты замечаешь необычное образование перед ветровым стеклом. Если ты посмотришь ближе, ты поймешь, что это облако, которое выглядит подобно блестящему кольцу листьев. Оно походит, скажем, на лицо прямо посреди неба перед тобой. Когда ты наблюдаешь его, ты увидишь, что оно движется назад, пока не становится только сверкающей точкой на расстоянии, а затем ты заметишь, что оно начало двигаться к тебе снова; оно приобретает скорость и в мгновение ока вдребезги разбивает стекло твоей машины. Ты сильный, и я уверен, что смерти потребуется два удара, чтобы добраться до тебя. К тому времени ты узнаешь, где ты и что случилось с тобой; лицо отступит снова до горизонта, наберет скорость и сокрушит тебя. Лицо войдет внутрь тебя, и тогда ты узнаешь - оно было лицом олли, или оно было мной говорящим, или тобой пищущим. Смерть была пустяком все время. Мелочью. Она была крошечной точкой, затерявшейся на листах твоего блокнота. И все же, она вошла внутрь тебя с неудержимой силой и заставила тебя расшириться; она заставит тебя сделаться ровным и распространиться по небу и земле и за ними. И ты будешь подобен туману в мельчайших кристаллах, движущихся, удаляющихся. Меня очень захватило описание моей смерти. Я ожидал услышать нечто такое отличное. Я не мог говорить ничего долгое время. - Смерть входит через живот, - продолжал он. - Прямо через окно воли. Это место является наиболее важной и чувствительной частью человека. Это область воли и также область, через которую все мы умираем. Я знаю это, потому что мой олли приводил меня к этой стадии. Маг приспосабливает свою волю, позволяя своей смерти овладеть им, а когда он становится плоским и начинает расширяться, его непогрешимая воля берет верх и собирает туман в другого человека снова. Дон Хуан сделал странный жест. Он раскрыл свои руки подобно двум веерам, поднял из на уровень своих локтей, повернул их, пока его большие пальцы не коснулись боков, а затем перенес их медленно вместе к центру тела над своим пупком. Он держал их там некоторое время. Его руки дрожали от напряжения. Затем он поднял их и кончиками средних пальцев коснулся лба, а затем опустил их в то же положение к центру своего тела. Это был страшный жест. Дон Хуан выполнил его с такой силой и красотой, что я был очарован. - Это маг собирает свою волю, - сказал он, - но когда старость делает его слабым, его воля слабеет и приходит неизбежный момент, когда он не может больше управлять своей волей. Тогда он не имеет ничего, чтобы противиться безмолвной силе его смерти, и его жизнь становится подобна жизни всех окружающих его людей, - расширяющимся туманом, движущимся за его пределы. Дон Хуан пристально посмотрел на меня и остановился. Он дрожал. - Ты можешь идти к кустам теперь, - сказал он. - уже послеполуденное время. Мне нужно было идти, но я не отваживался. Я чувствовал себя, возможно, скорее нервно, чем испуганно. Однако, у меня не было больше мрачного предчувствия об олли. Дон Хуан сказал, что это не имело значения, как я чувствую себя, если я был "тверд". Он заверил меня, что я был в полной форме и мог безопасно идти в кусты, пока я не приближался к воде. - Это другое дело, - сказал он. - Мне нужно искупать тебя еще раз, поэтому держись подальше от воды. Позднее он пожелал, чтобы я отвез его в соседний город. Я упомянул, что поездка будет приятной переменой для меня, потому что я был все еще слаб; мысль, что маг действительно играл со своей смертью, была совершенно ужасной для меня. - Быть магом - это ужасный груз, - сказал он убежденным тоном. - Я говорил тебе, что намного лучше научиться "видеть". Человек, который "видит", - это все; в сравнении с ним маг - это бедный человек. - Что такое магия, дон Хуан? Он смотрел на меня долгое время и почти незаметно потряс головой. - Магия - это значит приложить свою волю к ключевому звену, - сказал он. - магия - это вмешательство. Маг ищет и находит ключевое звено во всем, на что он хочет воздейство- вать, и затем он прилагает туда свою волю. Магу не надо "видеть", чтобы быть магом. Все, что ему надо знать, - это как пользоваться своей волей. Я попросил его объяснить, что он имеет в виду под ключевым звеном. Он задумался на мгновение, а затем сказал, что он знал, чем была моя машина. - Это явно машина, - сказал я. - Я имею в виду, что твоя машина - это запальные свечи. Это ключевое звено для меня. Я могу приложить к нему мою волю, и твоя машина не будет работать. Дон Хуан сел в мою машину. Он показал мне сделать так же, как он сам, и удобно сесть. - Наблюдай за тем, что я делаю, - сказал он. - Я - ворона, поэтому, в первую очередь я распущу свои перья. Он задрожал всем своим телом. Его движения напомнили мне воробья, смачивающего свои перья в луже. Он опустил свою голову, подобно птице, макающей свой клюв в воду. - Это действительно хорошо чувствуется, - сказал он и засмеялся. Его смех был странным. Он имел очень необычное гипнотическое воздействие на меня. Я вспомнил, что слышал такой же его смех много раз прежде. Возможно, что причиной, почему я никогда открыто не сознавал его, было то, что он никогда не смеялся подобно этому в моем присутствии. - Затем ворона расслабляет свою шею, - сказал он и начал крутить своей шеей и тереться щеками о свои плечи. - Затем она смотрит на мир одним глазом, а потом другим. Его голова встряхивалась, когда он утвердительно перекладывал свой взгляд на мир с одного глаза на другой. Звук его смеха повысился. У меня было нелепое чувство, что он собирается превратиться в ворону прямо на моих глазах. Я хотел отделаться смехом, но я был почти парализован. Я действительно чувствовал какую-то охватывающую силу вокруг меня. Я не чувствовал ни страха, ни головокружения, ни сонливости. Мои способности не были затронуты, по моему мнению. - Заводи свою машину теперь, - сказал дон Хуан. Я включил стартер и автоматически нажал на педаль газа. Стартер завращался, но зажигания мотора не было. Дон Хуан засмеялся тихим, ритмичным хихиканьем. Я попробовал включить снова: было то же снова. Я потратил, возможно, десять минут, вращая стартер моей машины. Дон Хуан хихикал все это время. Тогда я отказался и сидел там с тяжелой головой. Он кончил смеяться и рассматривал меня, и я "знал" тогда, что его смех вводил меня в гипнотический транс. Хотя я вполне сознавал то, что происходило, я чувствовал, что я не был самим собой. В течение времени, когда я не мог завести свою машину, я был очень послушным, почти онемел. Дон Хуан как будто сделал что-то не только с моей машиной, но и со мной тоже. Когда он кончил хихикать, я был убежден, что колдовство кончилось, и стремительно нажал на стартер снова. Я был уверен, что дон Хуан только гипнотизировал меня своим смехом и заставлял меня поверить, что я не мог завести машину. Уголком глаза я видел, что он с любопытством наблюдал за мной, когда я включал мотор и неистово накачивал газ. Дон Хуан мягко похлопал меня и сказал, что неистовство сделает меня "твердым" и, возможно, мне не нужно будет купаться в воде снова. Чем более неистовым я буду, тем скорее я смогу оправиться от моей встречи с олли. - Не смущайся, - сказал дон Хуан. - Дави ногой машину. Он разразился естественным обычным смехом, и я почувствовал себя смешно и глуповато засмеялся. Через некоторое время дон Хуан сказал, что он освободил машину. И она завелась!
	Глава ч е т ы р н а д ц а т а я 28 сентября 1969 года. Вокруг дома дона Хуана было что-то жуткое. В этот момент я думал, что он спрятался где-то поблизости и наблюдал за мной. Я покричал ему, а затем собрал достаточно мужества, чтобы войти внутрь. Дона Хуана там не было. Я поставил две сумки бакалейных товаров, которые я привез, на кучу дров и сел дожидаться его, как делал много раз раньше. Но в первый раз за все годы моей связи с доном Хуаном я испугался оставаться один в его доме. Я чувствовал присутствие кого-то невидимого здесь со мной. Тогда я вспомнил, что несколько лет назад у меня было то же самое неясное чувство, что что-то неизвестное бродило вокруг меня, когда я был один. Я вскочил и выбежал из дома. Я приехал, чтобы увидеть дона Хуана и рассказать ему, что накопленные эффекты задачи "виденья" наложили свою дань на меня. Я начал чувствовать беспокойство, неясно воспринимаемое без какой-либо очевидной причины, усталость, не будучи утомленным. Затем моя реакция на присутствие одному в доме дона Хуана вызвала во мне общую память о том, как строился мой страх в прошлом. Страх перенес меня на несколько лет назад, когда дон Хуан навязал мне очень необычное сравнение между женщиной-магом, которую он называл "ла Каталина", и мной. Это началось 23 ноября 1961 года, когда я нашел его в доме с вывихнутой лодыжкой. Он объяснил, что у него был враг - ведьма, которая могла обернуться черным дроздом и которая пыталась убить его. - Как только я смогу ходить, я покажу тебе, кто эта женщина, - сказал дон Хуан. - Ты должен знать, кто она есть. - Почему она хочет убить тебя? Он нетерпеливо пожал плечами и отказался отвечать что-нибудь еще. Я вернулся увидеть его десять дней спустя и нашел его соверщенно здоровым. Он покрутил своей лодыжкой, чтобы продемонстрировать мне, что она в прекрасном состоянии, и приписал свое быстрое выздоровление природе гипсовой повязки, которую он сам сделал. - Хорошо, что ты здесь, - сказал он. - Сегодня я собираюсь взять тебя в небольшое путешествие. Затем он направил меня ехать в безлюдное место. Мы остановились там; дон Хуан вытянул свои ноги и удобно устроился на виденьи, как будто собираясь вздремнуть. Он велел мне расслабиться и оставаться совершенно спокойным; он сказал, что мы должны быть как можно незаметнее до наступления сумерек, потому что поздний вечер был очень опасным временем для дела, которым мы занимаемся. - Каким делом мы занимаемся? - спросил я. - Мы здесь для того, чтобы отметить ла Каталину, - сказал он. Когда стало значительно темно, мы незаметно, вышли из машины и очень медленно и бесшумно вошли в пустынный чаппараль. С места, где мы остановились, я мог разглядеть темные силуэты холмов по обеим сторонам. Мы были в плоском, красивом, широком каньоне. Дон Хуан дал мне подробную инструкцию о том, как оставаться слитым с чапаралем, и научил меня способу сидеть "в бодрствовании", как он называл это. Он велел мне подогнуть мою правую ногу под мое левое бедро и сохранять мою левую ногу в сложенном положении. Он объяснил, что подогнутая нога использовалась в качестве пружины для того, чтобы встать с большой скоростью, если это будет необходимым. Затем он велел мне сидеть лицом на запад, потому что это было направление дома женщины. Он сел рядом со мной, справа, и шепотом сказал мне держать мои глаза сфокусированными на землю, ища, или, скорее, ожидая волну ветра, которая произведет волнение в кустах. Когда волнение коснется кустов, на которые я фокусировал мой пристальный взгляд, я должен был взглянуть вверх и увидеть колдунью во всем ее "великолепном зловещем блеске". Дон Хуан действительно использовал эти слова. Когда я попросил его объяснить, что он имеет в виду, он сказал, что, если я обнаружу волнение в кустах, я просто должен посмотреть вверх и увидеть сам, потому что "колдунья в полете" имела такой необыкновенный вид, что это не поддавалось объяснениям. Дул чистый спокойный ветер, и я думал, что я обнаружил волнение в кустах много раз. Я поднимал глаза каждый раз, готовясь к трансцендентальному переживанию, но я ничего не видел. Каждый раз, когда ветер раздувал кусты, дон Хуан энергично ударял ногой по земле, поворачиваясь кругом и двигая руками, как будто они били. Сила его движений была чрезвычайной. После нескольких неудач увидеть колдунью "в полете" я уверился, что не буду свидетелем никакого трансцендента- льного события, однако, дон Хуан показывал "силу" так остро, что я не помнил, как провел ночь. На рассвете дон Хуан подсел ко мне. Он, казалось, был совершенно изнурен. Он едва мог двигаться. Он лег на спину и пробормотал, что ему не удалось "пронзить женщину". Я был сильно заинтригован этим заявлением; он повторил его несколько раз, и каждый раз его тон становился все более унылым, более отчаянным. Я начал переживать необычное беспокойство. Мне было очень легко проецировать мои чувства на настроение дона Хуана. Дон Хуан ничего не упоминал об этом случае или о женщине несколько месяцев. Я думал, что он или забыл или решил все дело. Однако, однажды я нашел его в очень взволнованном настроении, и в манере, которая была совершенно несвойственна его естественному спокойствию, он сказал мне, что "черный дрозд" сидел перед ним предыдущей ночью, и что он даже не заснул. Искусство женщины было таким большим, что он совсем не чувствовал ее присутствия. Он сказал, что, к счастью, он проснулся в определенный момент, чтобы подготовиться к самому ужасному бою за свою жизнь. Тон дона Хуана был взволнованный, почти патетический. Я почувствовал непреодолимую волну жалости и беспокойства. В мрачном и драматическом тоне он вновь подтвердил, что у него не было способа остановить ее и что в следующий раз, когда она придет к нему, это будет его последний день на земле. Я стал унылым и был едва не в слезах. Дон Хуан, казалось, заметил мое глубокое беспокойство и засмеялся, как я подумал, храбро. Он похлопал меня по спине и сказал, чтобы я не терзался, что он еще не вполне потерян, потому что имел одну последнюю карту, козырную карту. - Воин живет стратегически, - сказал он, улыбаясь. - Воин никогда не берется за груз, который он не может удержать в руках. Улыбка дона Хуана имела силу разогнать зловещие тучи судьбы. Я внезапно почувствовал приподнятое настроение, и мы оба засмеялись. Он похлопал меня по голове. - Ты знаешь, из всех вещей на земле, ты - это моя последняя карта, - сказал он отрывисто, взглянув мне прямо в глаза. - Что? - Ты являешься моей козырной картой в моем бою против этой ведьмы. Я не понял, что он имеет в виду, и он объяснил, что женщина не знала меня и что, если я сыграю своей рукой так, как он укажет мне, у меня будет более, чем хороший, шанс "пронзить ее". - Что ты имеешь в виду под этим "пронзить ее"? - Ты не можешь убить ее, но ты должен пронзить ее, как воздушный шар. Если ты сделаешь это, она оставит меня одного. Но не думай об этом теперь. Я скажу тебе, что делать, когда придет время. Прошли месяцы. Я забыл случай и был удивлен, когда я прибыл однажды в его дом: дон Хуан выбежал и не дал мне выйти из машины. - Ты должен уехать немедленно, - прошептал он со страшной безотлагательностью. - Слушай внимательно. Купи ружье, или достань его любым возможным путем; не приноси мне свое собственное ружье, ты понимаешь? Принеси любое ружье, за исключением своего собственного, и принеси его сюда немедленно. - Зачем тебе ружье? - Отправляйся сейчас же! Я вернулся с ружьем. У меня не было достаточно денег, чтобы купить его, но мой друг дал мне свое старое ружье. Дон Хуан не посмотрел на него; он объяснил, смеясь, что он был резок со мной, потому что черный дрозд был на крыше его дома и он не хотел, чтобы она видела меня. - Обнаружив черного дрозда на крыше, у меня возникла мысль, что ты мог принести ружье и пронзить ее из него, - сказал дон Хуан выразительно. - Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, поэтому я посоветовал, чтобы ты купил ружье или достал его какимнибудь другим путем. Видишь ли, ты должен уничтожить ружье после выполнения задачи. - О какой задаче ты говоришь? - Ты должен попытаться пронзить женщину из своего ружья. Он заставил меня начистить ружье, натерев его свежими листьями и стеблями особо пахнущего растения. Он сам протер оба патрона и вложил их в стволы. Затем он сказал, что я должен спрятаться за его домом и ждать до тех пор, пока черный дрозд не сядет на крышу, и затем, тщательно прицелившись, я должен был выпалить из обеих стволов. Эффект удивления, больше, чем дробь, пронзит женщину, и, если я был сильным и решительным, я мог заставить ее оставить его в покое. Таким образом, моя рука должна быть безупречной и таким же - мое решение пронзить ее. - Ты должен пронзительно закричать в момент выстрела, - сказал он. - Это должен быть убедительный и пронзительный выкрик. Затем он сложил кучу из пучков бамбука и дров в десяти футах от рамада его дома. Он велел мне опереться на эту кучу. Положение было очень удобным. Я полусидел; моя спина была хорошо подперта, и у меня был хороший обзор крыши. Он сказал, что ведьме было еще слишком рано появиться и что до темноты мы сможем сделать все приготовления; затем он притворится, что он заперся в доме, для того, чтобы привлечь ее и вызвать еще одно нападение на свою личность. Он велел мне расслабиться и найти удобное положение, чтобы я мог выстрелить без движения. Он заставил меня прицелиться на крышу пару раз и заключил, что действие поднимание ружья к моему плечу и прицеливание были слишком медленными и нескладными. Затем он построил подпорку для ружья. Он сделал два глубоких отверстия железным бруском, поместил в них две рогульки и привязал длинную жердь между их развилинами. Конструкция давала мне упор для стрельбы и позволяла держать ружье нацеленным на крышу. Дон Хуан посмотрел на небо и сказал, что ему было время идти в дом. Он встал и медленно и спокойно пошел внутрь, дав мне последнее предостережение, что мое старание не было шуткой и что я должен был поразить птицу с первого выстрела. После того, как дон Хуан ушел, всего лишь несколько минут были сумерки, а затем стало совершенно темно. Казалось, как будто темнота ждала до тех пор, пока я останусь один, и внезапно спустилась на меня. Я пытался сфокусировать мои глаза на крыше, которая вырисовывалась на фоне неба; на время на горизонте было достаточно света, поэтому очертания крыши были еще видимы, но затем небо стало черным, и я едва мог видеть дом. Я сохранял свои глаза сфокусированными на крыше часы, не замечая совсем ничего. Я видел пару сов, пролетевших к северу; размах их крыльев был совершенно удивительным, и их нельзя было принять за черных дроздов. В определенный момент, однако, я отчетливо заметил черную тень маленькой птицы, севшей на крышу. Это определенно птица! Мое сердце начало сильно стучать; я почувствовал гул в моих ушах. Я прицелился в птицу и спустил оба курка. Раздался очень громкий выстрел. Я почувствовал сильную отдачу ружейного приклада в мое плечо, и в тот же самый момент я услышал очень пронзительный и ужасающий человеческий крик. Он был громкий и жуткий и, казалось, шел с крыши. У меня был момент полного замешательства. Затем я вспомнил, что дон Хуан указывал мне закричать в момент выстрела, а я забыл это сделать. Я подумал перезарядить мое ружье, когда дон Хуан открыл дверь и выбежал. Он держал керосиновую лампу. Он казался очень взволнованным. - Я думаю, ты попал в нее, - сказал он. - мы должны теперь найти мертвую птицу. Он принес лестницу и велел мне залезть и посмотреть на рамада, но я ничего не нашел там. Он влез и посмотрел сам, с равно отрицательными результатами. - Может быть, ты разнес птицу на куски, - сказал дон Хуан, - в таком случае, мы должны найти, по крайней мере, перья. Сначала мы начали осматривать вокруг рамада, а затем - вокруг дома. Мы осматривали при свете лампы до утра. Затем мы снова начали осматривать всю площадь, которую мы покрыли в течение ночи. Около 11.00 дон Хуан прекратил наши поиски. Он сел удрученный, глуповато улыбнулся мне и сказал, что мне не удалось прикончить его врага и что теперь, более, чем когда-либо прежде, его жизнь не стоила крика совы, потому что женщина была несомненно раздражена и жаждала отомстить. - Ты в безопасности, однако, - сказал дон Хуан уверенно, - женщина не знает тебя. Когда я шел к своей машине, чтобы вернуться домой, я спросил его, должен ли я уничтожать ружье. Он сказал, что ружье не сделало ничего и что я мог вернуть его владельцу. Я заметил глубокое отчаяние в глазах дона Хуана. При этом я почувствовал такое волнение, что я собирался заплакать. - Чем я могу помочь тебе? - спросил я. - Ты ничего не можешь сделать, - сказал дон Хуан. Мы молчали некоторое время. Я хотел уехать немедленно. Я чувствовал гнетущую муку. Мне было не по себе. - Хотел бы ты действительно попытаться помочь мне? - спросил дон Хуан простодушным тоном. Я снова сказал ему, что я весь целиком в его распоряжении, что моя привязанность к нему была такой глубокой, что я мог бы предпринять любой вид действия, чтобы помочь ему. Дон Хуан улыбнулся и вновь спросил, действительно ли я имею такое намерение, и я страстно вновь подтвердил свое желание помочь ему. - Если ты действительно намерен, - сказал он, - у меня есть еще один шанс. Он, казалось, был удовлетворен. Он широко улыбнулся и похлопал своими руками несколько раз - это было то, что он всегда делал, когда хотел выразить чувство удовольствия. Изменение его настроения было таким удивительным, что оно также захватило меня. Я внезапно почувствовал, что гнетущее настроение, страдание, было преодолено, и жизнь была снова необъяснимо пробуждена. Дон Хуан сел, и я сделал то же самое. Он смотрел на меня долгое время и затем продолжал говорить мне очень спокойно и осторожно, что я был, в действительности, единственным человеком, который мог помочь ему в этот момент, и поэтому он собирался попросить меня сделать нечто очень опасное и очень особенное. Он прервался на момент, как будто хотел нового подтверждения с моей стороны, я вновь подтвердил мое твердое желание сделать что-нибудь для него. - Я собираюсь дать тебе оружие, чтобы пронзить ее, - сказал он. Он взял длинный предмет из своей сумки и вручил его мне. Я взял его и осмотрел. Я почти отбросил его. - Это кабан, - продолжал он. - Ты должен пронзить ее этим. Предмет, который я держал, был сухой передней ногой кабана. Шкура была отталкивающей, а щетина была отвратительной на ощупь. Копыто было целым, и его две половины были развернуты, как будто нога была напряжена. Это была ужасно выглядевшая вещь. Она почти заставила меня испытывать тошноту. Он быстро взял ее назад. - Ты должен забить кабана прямо в ее пупок, - сказал дон Хуан. - Что? - спросил я слабым голосом. - Ты должен взять кабана в свою левую руку и заколоть ее им. Она - колдунья, и кабан войдет ей в живот, и никто на свете, за исключением другого мага, не увидит его воткнутым там. Это не обычная битва, но дело магов. Ты должен избежать той опасности, что, если тебе не удастся пронзить ее, она может без промедления смертельно ударить тебя, или ее компаньоны или родственники застрелят или зарежут тебя. С другой стороны, ты можешь уйти без царапины. Если тебе удастся это, у нее будет ужасное время с кабаном в своем теле, и она оставит меня в покое. Гнетущая боль охватила меня снова. Я был глубоко привязан к дону Хуану. Я восхищался им. Во время этой ужасающей просьбы я уже научился смотреть на его способ жизни и на его знание, как на высшее достижение. Как мог кто-то позволить умереть человеку, подобному этому? И все же, как кто-либо мог умышленно рисковать его жизнью? Я так погрузился в свои размышления, что не заметил, что дон Хуан встал и стоял около меня, пока он не похлопал меня по плечу. Я поднял глаза: он благожелательно улыбался. - Когда ты почувствуешь, что действительно хочешь помочь мне, ты вернешься, - сказал он, - но не раньше. Если ты вернешься, я знаю, что мы будем делать. Теперь отправляйся! Если ты не захочешь вернуться, я пойму это также. Я автоматически поднялся, сел в свою машину и поехал. Дон Хуан действительно запустил в меня дальний крючок. Я мог уехать и никогда не возвращаться, но почему-то мысль свободно уехать не успокаивала меня. Я ехал долгое время, а затем импульсивно повернул и поехал назад к дому дона Хуана. Он все еще сидел под своим рамада и не казался удивленным, увидев меня. - Садись, - сказал он. - На западе прекрасные тучи. Вскоре будет темно. Сиди спокойно и позволь сумеркам охватить тебя. Сейчас делай все, что хочешь, но, когда я скажу тебе, посмотри прямо на те блестящие облака и попроси сумерки дать тебе силу и спокойствие. Я сидел лицом к западным облакам пару часов. Дон Хуан вошел в дом и остался изнутри. Когда стало темно, он вернулся. - Сумерки пришли, - сказал он. - Встань! Не закрывай свои глаза, смотри прямо на облака; подними свои руки и с поднятыми руками и растопыренными пальцами беги на месте. Я последовал его инструкциям; я поднял руки над головой и начал бежать. Дон Хуан подошел сбоку и корректировал мои движения. Он вложил ногу кабана в ладонь моей левой руки и велел мне схватить ее пальцами. Затем он опустил мои руки вниз, пока они не стали указывать на оранжевые и черные мрачные тучи над горизонтом на западе. Он растопырил мои пальцы подобно вееру и велел мне не сгибать их. Это было решающей важностью, чтобы я сохранял свои пальцы растопыренными, потому что, если я закрою их, я не смогу попросить сумерки о силе и спокойствии, но буду угрожать им. Он также корректировал мой бег. Он сказал, что он должен быть спокойным и однообразным, как будто бы я действительно бежал к сумеркам с протянутыми руками. Я не мог заснуть в течение этой ночи. Несмотря на успокаивание меня, сумерки, как будто, возбудили во мне бешенство. - У меня так много еще незаконченных вещей в моей жизни, - сказал я. - Так много неразрешенных вещей. Дон Хуан хихикнул мягко. - Ничто в мире не закончено, - сказал он. - ничто не кончено, однако ничто не является неразрешенным. Иди спать. Слова дона Хуана были успокаивающими. Около десяти часов на следующее утро дон Хуан дал мне что-то поесть, и затем мы отправились в путь. Он прошептал, что мы должны подойти к женщине около полудня, или перед полуднем, если возможно. Он сказал, что идеальным временем были ранние часы дня, потому что ведьма всегда имеет меньше силы и меньше знает утром, но она всегда охраняет свой дом в эти часы. Я не задавал никаких вопросов. Он направил меня к шоссе, и в определенном месте он велел мне остановить и поставить машину сбоку от дороги. Он сказал, что мы должны ждать здесь. Я посмотрел на свои часы - было пять минут одиннадца- того. Я непрерывно зевал. Я был в действительности сонный; мой ум бесцельно блуждал. Внезапно дон Хуан выпрямился и толкнул меня. Я вскочил на своем сиденьи. - Она здесь! - сказал он. Я увидел женщину, идущую к шоссе по краю вспаханного поля. Она несла корзину, закрепленную петлей в своей правой руке. До этого времени я не замечал, что мы остановились поблизости от перекрестка. Две узкие тропинки проходили параллельно обеим сторонам шоссе; очевидно, люди, которые использовали эту тропу, должны были пересекать мощеную дорогу. Когда женщина была еще на грунтовой дороге, дон Хуан велел мне выйти из машины. - Теперь делай это, - сказал он твердо. Я повиновался ему. Женщина была почти на шоссе. Я побежал и догнал ее. Я был так близко к ней, что я чувствовал ее одежду на своем лице. Я вынул кабанье копыто из-под своей рубашки и поразил ее им. Я не почувствовал никакого сопротивления к тупому предмету, который я держал в своей руке. Я видел быстро мелькнувшую тень перед собой, подобно портьере; моя голова повернулась направо, и я увидел женщину, стоявшую в пятидесяти футах от меня на противопо- ложной стороне дороги. Она была красивой, молодой и темной, с сильным приземистым телом. Она улыбнулась мне. Ее зубы были белыми и крупными, а ее улыбка была спокойной. Она полузакрыла свои глаза, как будто чтобы предохранить их от ветра. Она все еще держала свою корзину, закрепленную петлей на своей правой руке. Тогда у меня наступил момент полного замешательства. Я обернулся и посмотрел на дона Хуана. Он делал неистовые жесты, чтобы позвать меня назад. Я побежал. Трое или четверо мужчин второпях приблизились ко мне. Я вскочил в свою машину и дал скорость в противоположном направлении. Я пытался спросить дона Хуана о том, что случилось, но я не мог говорить; мои уши лопались от потрясающего напряжения; я чувствовал, что задыхался. Он, казалось, был удовлетворен и начал смеяться. Моя неудача как будто не беспокоила его. Мои руки на рулевом колесе были такими тяжелыми, что я не мог двинуть ими; они были застывшими; мои руки были негнущимися и такими же были мои ноги. Фактически, я не мог оторвать свою ногу от педали газа. Дон Хуан похлопал меня по спине и селел мне расслабиться. Мало-помалу давление в моих ушах ослабло. - Что случилосб там? - наконец спросил я. Он захохотал, как ребенок, не отвечая. Затем он спросил меня, не заметил ли я способ, которым женщина перемахнула дорогу. Он восхищался ее превосходной скоростью. Разговор дона Хуана казался таким неуместным, что я не мог в действительности следовать ему. Он восхищался женщиной! Он сказал, что ее сила была безупречной и что она была безжалостным врагом. Я спросил дона Хуана, помнил ли он о моей неудаче. Я был искренне удивлен и раздосадован переменой его настроения. Он, казалось, был действительно рад. Он велел мне остановиться. Я остановился на обочине дороги. Он положил свою руку на мое плечо и проницательно посмотрел в мои глаза. - Все, что я делал сегодня с тобой, было хитростью, - сказал он прямо. - Существует правило, что человек знания должен обманывать своего ученика. Сегодня я обманул тебя и обманом заставил учиться. Я был ошеломлен. Я не мог собрать свои мысли. Дон Хуан объяснил, что все затруднительное положение с женщиной было хитростью; что она никогда не была угрозой ему; и что его задачей было ввести меня в испытание с ней при специфических условиях непринужденности и силы, которые я переживал, когда пытался пронзить ее. Он похвалил мою решимость и назвал ее актом силы, который продемонстрировал женщине, что я был способен на большое усилие. Дон Хуан сказал, что, даже хотя я и не сознавал этого, все, что я делал, должно было показать меня в выгодном свете перед ней. - Ты никогда не мог коснуться ее, - сказал он. - но ты показал ей свои когти. Теперь она знает, что ты не боишься. Ты бросил вызов ей. Я использовал ее, чтобы перехитрить тебя, потому что она сильна и безжалостна и никогда не забывает. Люди обычно слишком заняты, чтобы быть безжалостными врагами. Я почувствовал ужасный гнев. Я сказал ему, что никто не должен играть с глубокими чувствами и преданностью других. Дон Хуан смеялся до тех пор, пока слезы не покатились у него по щекам, а я ненавидел его. Я был переполнен желанием ударить его и уехать; однако, в его смехе был такой необычный ритм, что он почти парализовал меня. - Не надо быть таким сердитым, - сказал он успокаиваю- ще. Затем дон Хуан сказал, что его действия никогда не были фарсом, что он также отбрасывал свою жизнь долгое время прежде, когда его собственный бенефактор обманывал его, точно так же, как он обманул меня. Дон Хуан сказал, что его бенефактор был безжалостным человеком, который не думал о нем таким же образом, как он, дон Хуан, думает обо мне. Он добавил очень сурово, что женщина испытывала свою силу против него и действительно пыталась убить его. - Теперь она знает, что я играл с ней, - сказал он, смеясь, - и она возненавидит т е б я за это. Она ничего не может сделать мне, но она выместит это на тебе. Она не знает еще, сколько у тебя силы, поэтому она будет приходить испытывать тебя мало-помалу. Теперь у тебя нет выбора, и ты должен учиться, чтобы защитить себя, или ты сделаешься жертвой этой леди. Она не шутит. Дон Хуан напомнил мне способ, которым она перелетела. - Не надо сердиться, - сказал он. - это не обычная хитрость. Это правило. В способе, которым женщина отпрыгнула от меня, было что-то, поистине сводящее с ума. Я был сам этому свидетелем: она перепрыгнула ширину шоссе в мгновение ока. Я не имел способа избежать этой несомненности. С этого момента я сконцентрировал все мое внимание на этом случае и, мало-помалу, накопил "доказательства", что она действительно преследовала меня. Окончательный результат был тот, что я должен был отказаться от ученичества под давлением моего иррационального страха. Я вернулся к дому дона Хуана несколько часов спустя, рано после полудня. Он, очевидно, ожидал меня. Он подошел ко мне, когда я вышел из моей машины, и осмотрел меня с любопытством в глазах, обойдя вокруг меня пару раз. - Почему взволнованность? - спросил он, прежде чем я имел время сказать чтонибудь.
 Я объяснил, что что-то испугало меня этим утром и что я начал чувствовать что-то крадущееся вокруг меня, как в прошлом. Дон Хуан сел и, казалось, был поглощен мыслями. Его лицо имело необычно серьезное выражение. Он, казалось, был уставшим. Я сел около него и приводил в порядок свои записи. После очень долгой паузы его лицо прояснилось, и он улыбнулся. - То, что ты чувствовал этим утром, был дух водяной дыры, - сказал он. - Я скажу тебе, что ты должен подготовиться для неожиданной встречи с этими силами. Я думаю, ты понял. - Да. - Тогда почему страх? Я не мог ответить. - Этот дух на твоей тропе, - сказал он. - он уже похлопал тебя в воде. Я уверяю тебя, что он постучит тебе снова, и, вероятно, ты не будешь подготовлен, и эта встреча будет твоим концом. Слова дона Хуана заставили меня почувствовать искреннее беспокойство. Однако, мои чувства были необычными; я был обеспокоен, но не боялся. Что бы ни случилось со мной, это не могло вызвать во мне старых чувств слепого страха. - Что я должен делать? - спросил я. - Ты слишком легко забываешь, - сказал он. - тропа знания - это тропа силы. Для того, чтобы учиться, мы должны спешить. На тропе знания мы всегда боремся с чем-то, избегаем чего-то, готовимся к чему-то; и это что-то всегда является необъяснимым, великим, более сильным, чем мы. Необъяснимые силы будут приходить к тебе. Теперь это дух водной дыры, позднее это будет твой собственный олли, поэтому ты ничего не можешь делать теперь, кроме как готовиться к борьбе. Много лет назад ла Каталина торопила тебя, она была только колдуньей, однако, и это была хитрость для новичка. Мир действительно полон пугающих вещей, и мы - беспомощные создания, окруженные силами, которые необъяснимы и непреклонны. Обычный человек, в незнании, верит, что эти силы могут быть объяснены или изменены; он в действите- льности не знает, как это сделать, но он ожидает, что действия человечества объяснят их или изменят их раньше или позже. Маг, с другой стороны, не думает об объяснении или об изменении их; вместо этого, он учится использовать такие силы, перенаправляя себя самого и приспосабливаясь к их направлению. Это его хитрость. Очень мало остается от магии, если ты узнал ее хитрость. Маг только немного лучше выделен, чем обычный человек. Магия не помогает ему жить лучшей жизнью; в действительности, я бы сказал , что магия мешает ему; она делает его жизнь сложной, опасной. Открывая себя знанию, маг становится более уязвимым, чем обычный человек. С одной стороны, окружающие его люди ненавидят и боятся его и будут стараться кончить его жизнь; с другой стороны, необъяснимые и непреклонные силы, которые окружают каждого из нас, по праву того, что мы живем, являются для мага источником еще большей опасности. Быть пронзенным собратом - действительно больно, но это ничто по сравнению с тем, чтобы быть тронутым олли. Маг, открывая себя знанию, падает жертвой таких сил и имеет только единственное средство уравновесить себя - свою волю; таким образом, он должен чувствовать и действовать, как воин. Я повторю это еще раз: только как воин можно выжить на пути знания. То, что помогает магу жить лучшей жизнью, - это сила жизни воина. Это мое обязательство - научить тебя "видеть". Не потому, что я лично хочу сделать так, но потому, что ты был выбран; ты был указан мне мескалито. Однако, мое личное желание заставляет меня научить тебя чувствовать и действовать, как воин. Лично я верю, что быть воином - более подходящее, чем что-либо еще. Поэтому я старался показать тебе эти силы, как маг воспринимает их, потому что только под их устрашающим воздействием можно стать воином. "Видеть", прежде чем быть воином, - это сделает тебя слабым; это даст тебе ложную слабость, желание отступить; твое тело будет разрушаться, потому что ты станешь безразличным. Это мое личное намерение - сделать тебя воином, таким образом ты не сломаешься. Я слышал, что ты говорил уже много раз, что ты всегда готов умереть. Я не рассматриваю это чувство, как необходимое. Я думаю, что оно является бесполезным потаканием себе. Воин должен быть готов только к битве. Я слышал также, что ты говорил о том, что твои родители поранили твой дух. Я думаю, что дух человека является чем-то, что может быть легко ранено, хотя не теми средствами, которые ты сам называешь ранящими. Я полагаю, что твои родители искалечили тебя тем, что сделали тебя потакающим себе, мягким и предающимся прозябанию. Дух воина не связывается ни потаканием себе и жалобами, не связывается он победами или поражениями. Дух воина связывается только с борьбой, и каждое усилие - это последняя битва воина на земле. Таким образом, результат имеет очень мало значения для него. В своей последней битве на земле воин позволяет своему духу течь свободно и ясно. И когда он проводит свою битву, зная, что его воля безупречна, воин смеется и смеется. Я кончил писать и поднял глаза. Дон Хуан пристально смотрел на меня. Он покачал головой из стороны в сторону и улыбнулся. - Ты действительно все записываешь? - спросил он с недоверием. - Хенаро говорил, что он никогда не может быть серьезным с тобой, потому что ты всегда пишешь. Он прав: как может кто-нибудь быть серьезным, если ты всегда пишешь? Он усмехнулся и я попытался отстоять свою позицию. - Это не имеет значения, - сказал он. - Если ты когда-либо научишься в и д е т ь , то, я полагаю, ты должен делать это твоим собственным путем судьбы. Он встал и посмотрел на небо. Было около полудня. Он сказал, что еще было время поехать поохотиться в горах. - На кого мы собираемся охотиться? - спросил я. - На особое животное, или на оленя, или на кабана, или даже на горного льва. Он остановился на момент, а затем добавил: "даже на орла". Я встал и последовал за ним к моей машине. Он сказал, что на этот раз мы собирались только наблюдать и узнать, на каких животных мы должны охотиться. Он собирался сесть в мою машину, когда, казалось, вспомнил что-то. Он улыбнулся и сказал, что путешествие должно быть отложено, пока я не узнаю нечто, без чего наша охота будет невозможна. Мы вернулись и сели снова под его рамада. Я хотел многое спросить, но он не дал мне время ничего сказать и заговорил снова. - Это приводит нас к последнему моменту, который ты должен знать о воине, - сказал он. - Воин отбирает отдельные предметы, которые создают его мир. В тот день, когда ты встретился с олли, и я был вынужден дважды полоскать тебя в воде, ты знаешь, что было с тобой не так? - Нет. - Ты потерял свои щиты. - Какие щиты? О чем ты говоришь? - Я сказал, что воин отбирает вещи, которые создают его мир. Он отбирает намеренно, так как каждая вещь, которую он выбирает, является щитом, который защищает его от нападений сил, которые он стремится использовать. Воин будет использовать свои щиты, чтобы защититься от олли, например. Обычный человек, который в равной мере окружен этими необъяснимыми силами, недоступен для них, потому что он имеет другие виды особых щитов для защиты себя. Он сделал паузу и посмотрел на меня с вопросом в глазах. Я не понимал, что он имеет в виду. - Что это за щиты? - настаивал я. - То, что делают люди, - повторил он. - Что же они делают? - Хорошо, посмотри вокруг. Люди заняты деланьем того, что делают люди. Это и есть их щиты. Когда бы маг ни имел столкновения с любыми из этих необъяснимых и непреклонных сил, о которых мы говорим, его просвет открывается, делая его более доступным смерти, чем обычно; я говорил тебе, что мы умираем через тот просвет, поэтому, если он открывается, необходимо иметь свою волю готовой заполнить его; это в том случае, если человек - воин. Если человек не является воином, как ты, тогда у него нет иного пути отступления, кроме как воспользоваться деятельностью повседневной жизни, чтобы удалить из своего ума страх встречи и, таким образом, позволить своему просвету закрыться. Ты рассердился на меня в тот день, когда встретился с олли. Я рассердил тебя, когда остановил твою машину, и я остудил тебя, когда я опускал тебя в воду. То, что ты был в мокрой одежде, еще более остудило тебя. То, что ты был сердит и замерз, позволило твоему просвету закрыться, и ты был защищен. В это время твоей жизни, однако, ты не можешь больше использовать эти щиты столь же эффективно, как обычный человек. Ты слишком много знаешь об этих силах, и теперь, наконец, ты на грани того, чтобы чувствовать и действовать, как воин. Твои старые нити не являются больше надежными. - Что же от меня ожидается? - Действуй, как воин, и отбирай частицы своего мира. Ты не можешь больше окружать себя вещами, как попало. Я говорю тебе это самым серьезным образом. Теперь ты впервые не в безопасности при твоем старом образе жизни. - Что ты имеешь в виду под отбором частиц моего мира? - Воин встречает эти необъяснимые и непреклонные силы, потому что он намеренно ищет их, поэтому он всегда готов к встрече. Ты, напротив, никогда не готов к ней. Фактически, если эти силы явятся к тебе, они захватят тебя врасплох; испуг откроет твой просвет, и твоя жизнь беспрепятственно ускользнет сквозь него. Первой вещью, которую ты, затем, должен делать, - это быть готовым. Думай, что олли собирается выскочить перед твоими глазами в любую минуту и ты должен быть готов к этому. Встреча с олли - это не вечеринка на воскресном пикнике, и воин берет на себя ответственность по защите своей жизни. Поэтому, если какая-либо из этих сил стучится к тебе и открывает твой просвет, ты должен намеренно бороться за то, чтобы закрыть его самому. Для этой цели ты должен иметь избранный ряд вещей, которые дают тебе большое спокойствие и удовольствие, вещей, которые ты можешь намеренно использовать для того, чтобы убрать свои мысли от испуга и закрыть свой просвет и сделать себя цельным. - Что это за вещи? - Несколько лет назад я говорил тебе, что в своей повседневной жизни воин выбирает себе дорогу с сердцем. Именно последовательный выбор пути с сердцем делает воина отличным от среднего человека. Он знает, что путь имеет сердце, когда он един с этим путем, когда он переживает огромное спокойствие и удовольствие, идя по нему. Вещи, которые воин отбирает, чтобы сделать свои щиты, - это частицы пути с сердцем. - Но ты сказал, что я не воин, поэтому, как же я могу выбрать путь с сердцем? - Это твоя поворотная точка. Можно сказать, что раньше тебе не было действительной необходимости жить, как воин. Теперь иначе, теперь ты должен окружить себя предметами пути с сердцем и должен отказаться от остального, или же ты погибнешь при следующей встрече. Я могу добавить, что ты можешь не просить о встрече больше. Теперь олли может прийти к тебе во сне, во время твоего разговора с друзьями, когда ты пишешь. - Я уже годами искренне старался жить в согласии с твоими поучениями, - сказал я. - Очевидно, я не делал этого достаточно хорошо. Как я могу делать лучше теперь? - Ты думаешь и разговариваешь слишком много. Ты должен прекратить разговор с самим собой. - Что ты имеешь в виду? - Ты слишком много разговариваешь с собой. Ты в этом не исключение. Каждый из нас делает это. Мы ведем внутренний разговор. Подумай об этом. Когда ты один, что ты делаешь? - Я разговариваю с самим собой. - О чем ты разговариваешь с собой? - Я не знаю; о чем угодно, я полагаю. - Я скажу тебе, о чем мы разговариваем сами с собой. Мы разговариваем о нашем мире. Фактически, мы создаем наш мир своим внутренним разговором. - Как мы это делаем? - Когда мы разговариваем с собой, мир всегда такой, каким он должен быть. Мы обновляем его, мы начиняем его жизнью, мы поддерживаем его своим внутренни разговором. Не только это, но мы также выбираем свои пути так же, как мы говорим себе. Такми образом, мы повторяем тот же самый выбор еще и еще до тех пор, пока не умираем, потому что мы продолжаем повторение того же самого внутреннего разговора еще и еще до тех пор, пока не умираем. Воин сознает это и стремится остановить этот разговор. Это последняя точка, которую ты должен знать, если ты хочешь жить, как воин. - Как я могу перестать говорить с самим собой? - Прежде всего ты должен использовать свои уши, чтобы снять часть нагрузки со своих глаз. Мы с самого рождения использовали свои глаза для того, чтобы судить о мире. Мы говорим с другими и с собой, главным образом, о том, что мы видим. Воин сознает это и прислушивается к миру; он прислушивается к звукам мира. Я отложил свои записи. Дон Хуан засмеялся и сказал, что он не имел в виду навязать мне результат, что прислушивание к звукам мира должно быть гармоничным и с большим терпением. - Воин сознает, что мир изменится, как только он перестанет говорить с самим собой, - сказал он, - и он должен быть готов к этому необычайному толчку. - Что ты имеешь в виду, дон Хуан? - Мир такой-то или такой-то только потому, что мы сказали себе, что он такой. Если мы перестанем говорить себе, что мир такой-то, то мир перестанет быть таким. В этот момент я не думаю, что ты готов к такому моментальному удару, поэтому ты должен медленно начать уничтожать /открывать/ мир. - Я, в действительности, не понимаю тебя! - Твоя беда в том, что ты смешиваешь мир с тем, что делают люди; и опять же, ты не одинок в этом. Каждый из нас делает это. Вещи, которые делают люди, являются щитами против сил, которые нас окружают; то, что мы делаем, как люди, дает нам удобство и чувство безопасности; то, что делают люди, по праву, очень важно, но только, как щит. Мы никогда не знаем, что все, что мы делаем, как люди, это только щиты, и мы позволяем им господствовать и попирать наши жизни. Фактически, я должен сказать, что для человечества то, что делают люди, более велико и более важно, чем сам мир. - Что ты называешь миром? - Мир - это все, что заключено здесь, - сказал он и топнул по земле. - жизнь, смерть, люди, олли и все остальное, что окружает нас. Мир необъятен. Мы никогда не сможем понять его; мы никогда не разгадаем его тайн. Поэтому, мы должны относиться к нему, как к тому, что он есть, как к чудесной загадке! Однако, обычный человек не делает этого. Мир никогда не является загадкой для него, и, когда он приближается к старости, он убеждается, что он не имеет больше ничего, для чего жить. Старик не исчерпал мира. Он исчерпал только то, что делают люди. Но в своем глупом замешательстве он верит, что мир не имеет больше загадок для него. Вот ужасная цена, которую приходится платить за наши щиты! Воин осознает эту путаницу и учится относиться к вещам правильно. Вещи, которые делают люди, ни при каких условиях не могут быть более важны, чем мир. И, таким образом, воин относится к миру, как к бесконечной тайне, а к тому, что делают люди, как к бесконечной глупости.	 Глава п я т н а д ц а т а я	Я начал упражняться в прислушивании к "звукам мира" и продолжал это в течение двух месяцев, как точно указал дон Хуан. Сначала было мучительно слышать и не видеть, но еще более мучительным было не разговаривать с самим собой. К концу двух месяцев я был способен выключать свой внутренний диалог на короткие периоды периоды времени и мог обращать внимание на звуки. Я прибыл к дому дона Хуана к 9 часам 10 ноября 1969 года. - Мы начнем поездку прямо сейчас, - сказал он, как только я подъехал к его дому. Я отдохнул в течение часа, а затем мы поехали к низким склонам гор на востоке. Мы оставили мою машину на попечение одного из его друзей, который жил в этом месте, а сами пошли пешком в горы. Дон Хуан положил сухое печенье и сладкие булочки в рюкзак для меня. Провизии было достаточно на день или на два. Я спросил дона Хуана, не взять ли нам больше, но он отрицательно потряс головой. Мы шли пешком все утро. Был довольно теплый день. Я нес одну флягу с водой, из которой большей частью пил я сам. Дон Хуан пил только дважды. Когда вода кончилась, он заверил меня, что было бы очень хорошо напиться из потока, который мы найдем на нашем пути. Он рассмеялся на мое нежелание. Через короткое время моя жажда вынудила меня побороть мои страхи. Рано после полудня мы остановились в небольшой долине у подножья каких-то сочных зеленых холмов. Позади холмов, на востоке, на облачном небе вырисовывались высокие горы. - Ты можешь думать, что ты можешь написать о том, что мы говорим, или о том, что ты воспринимаешь, но ты ничего не можешь написать о том, где мы находимся, - сказал он. Мы остановились на время, и затем он вынул узелок из-под своей рубашки. Он развязал его и показал мне свою трубку. Он наполнил ее чашечку курительной смесью, зажег спичку и поджег небольшую сухую ветку, положил горящую веточку внутрь чашки и велел мне курить. Не имея кусочка угля внутри чашки, было трудно разжечь трубку; мы должны были держать горящие ветки до тех пор, пока смесь не разгорелась. Когда я кончил курить, он сказал, что мы были здесь для того, чтобы я мог разыскать тот вид дичи, на которую я предполагал охотиться. Он заботливо повторил мне три или четыре раза, что наиболее важным аспектом моей попытки было найти какие-нибудь ямы. Он подчеркнул слово "ямы" и сказал, что внутри их маг мог найти все виды сообщений и указаний. Я хотел спросить, какого рода ямы это были; дон Хуан, казалось, отгадал мой вопрос и сказал, что их было невозможно описать и что они были в области "виденья". Он повторил несколько раз, что я должен сосредоточить все свое внимание на слушаньи звуков и сделать все возможное, чтобы найти дыры между звуками. Он сказал, что он собирался играть на своем ловителе духов четыре раза. Я должен был использовать эти жуткие зовы в качестве проводников к олли, который приветствовал меня; этот олли тогда даст мне сообщение, которое я искал. Дон Хуан велел мне находиться в полной бдительности, так как он не знал, каким образом олли проявит себя по отношению ко мне. Я внимательно прислушивался. Я сидел спиной к каменистой стороне холма. Я испытывал умеренное онемение. Дон Хуан предупредил меня не закрывать глаза. Я начал слушать и мог различить посвистывание птиц, шелест листьев от ветра, жужжание насекомых. Когда я поместил все свое внимание в эти звуки, я мог действительно разобрать четыре разных типа посвистывания птиц. Я мог различить медленные или быстрые скорости ветра; я мог также слышать различный шелест трех типов листьев. Жужжание насекомых было поразительным. Их было так много, что я не мог сосчитать их или правильно разделить их. Я был погружен в необычный мир звуков, которого никогда не было в моей жизни. Я начал скользить вправо. Дон Хуан сделал движение, чтобы остановить меня, но я сам уже сдержал себя. Я выпрямился и сел прямо снова. Дон Хуан передвинул мое тело, пока не подпер меня в щели каменной стены. Он расчистил мелкие камни из-под моих ног и уложил затылок моей головы на камень. Он повелительно сказал мне, чтобы я смотрел на горы к юго-востоку. Я сосредоточил мой пристальный взгляд вдаль, но он исправил меня и сказал, что я не должен смотреть пристально, но разглядывать холмы передо мной и растите- льность на них. Он повторил снова и снова, что я должен сосредоточить все свое внимание на слушаньи. Звуки начали проступать снова. Их не было настолько много, чтобы я хотел слушать их; скорее, они каким-то способом заставляли меня концентрироваться на них. Ветер шелестел листьями. Ветер прошел вверху над деревьями и затем втянулся в долину, где мы были. Опускаясь, он коснулся сначала листьев на верхушках деревьев - они издали особый звук, который, как я представил, был низким, дребезжащим, сочным звуком. Затем ветер толкнул кусты, и их листья зазвучали подобно множеству мелких предметов; это был почти мелодичный звук, очень поглощающий и весьма требовательный; он, казалось, мог заглушить все остальное. Я нашел его неприятным. Я почувствовал себя в затруднении, потому что мне пришло на ум, что я был подобен шуршанию кустов, раздражающему и требующему. Звук был так близок ко мне, что я испытывал неловкость. Затем я услышал, что ветер прошелся по земле. Это не был больше шелестящий звук, но больше посвистывание, почти низкое или однообразное жужжание. Прислушиваясь к звукам ветра, я понял, что все три из них случились сразу. Я был удивлен тем, что я был способен отличить их один от другого, когда я снова начал сознавать посвистывание птиц и жужжание насекомых. В один момент были только звуки ветра, а в следующий момент гигантский поток других звуков сразу возник в сфере моего сознания. Логически, все существовавшие звуки должны были постоянно издаваться в течение времени, когда я слышал только ветер. Я не мог сосчитать всех посвитываний птиц или жужжаний насекомых, однако, я был убежден, что я слышал каждый отдельный звук, когда он производился. Все вместе они создавали очень необычный порядок. Я не мог назвать это иначе, чем "порядок". Это был порядок звуков, которые имели строй; то есть каждый звук происходил в последовательности. Затем я услышал исключительно долгий вой. Он заставил меня задрожать. Все другие звуки в мгновение прекратились, и долина была мертвой, пока отражение воя не достигло другой стороны долины; затем шумы возникли опять. Я сразу же поймал их строй. Через момент напряженного слушания я подумал, что я понял рекомендацию дона Хуана наблюдать за дырами между звуками. Строй шумов имел интервалы между звуками! Например, особые посвистывания птиц были рассчитаны по времени и имели паузы между собой, и то же имели все другие звуки, которые я воспринимал. Шелест листьев был подобен вязкому клею, что составляло их однородное жужжание. Дело было в том, что синхронность каждого звука была целой в общем строе звуков. Таким образом, интервалы или паузы между звуками, если я обращал внимание на них, были дырами в структуре. Я снова услышал пронзительный вой ловителя духов дона Хуана. Он не потряс меня, но звуки снова прекратились в мгновение, и я воспринял такой перерыв, как дыру, очень большую дыру. В этот самый момент я переместил свое внимание от слушанья к смотрению. Я смотрел на скопление низких холмов с пышной зеленой растительностью. Силуэты холмов были расположены таким образом, что с места, откуда я смотрел, на склоне одного из холмов, казалось, была видна дыра. Это было место между двумя холмами, и благодаря этому я мог видеть низкие, черные, с серым оттенком горы вдали. В этот момент я не знал, что это было. Было так, как будто дыра, которую я видел, была "дырой" в звуке. Затем шумы начались снова, но визуальное изображение огромной дыры оставалось. Короткое время спустя я стал еще более остро осознавать строй звуков и их порядок и распределение их пауз. Мой ум был способен различать и выделять огромное количество отдельных звуков. Я мог действительно следить за всеми звуками, поэтому каждая пауза между звуками была определенной дырой. В определенный момент паузы скристалли- зовались в моем уме и образовали твердую решетку, структуру. Я не видел и не слышал их. Я чувствовал структуру какой-то неизвестной частью себя. Дон Хуан заиграл на своей бечевке еще раз; звуки прекратились, как и прежде, создав огромную дыру в звуковой структуре. Однако, на этот раз эта большая пауза гармонировала с дырой в холмах, которую я видел; они наложились друг на друга. Эффект восприятия двух дыр длился такое долгое время, что я мог видеть и слышать их контуры, так как они соответствовали друг другу. Затем снова начались другие звуки, и структура пауз их стала отчетливым, почти видимым ощущением. Я стал видеть звуки, так как они создавали строй, и затем весь этот строй стал накладываться на окружающее тем же самым путем, каким я воспринимал наложение двух больших дыр. Я не смотрел и не слушал, как я привык это делать. Я делал что-то, что было совершенно отличным, - я составлял свойства обоих. По какой-то причине мое внимание было сосредоточено на большой дыре в холмах. Я чувствовал, что я слышал ее, и в то же самое время я видел ее. В ней было что-то соблазняющее. Она всецело поглотила мое поле восприятия, и каждый отдельный звуковой строй, который совпадал с особенностями окружения, зависел от этой дыры. Я еще раз услышал жуткий вой ловителя духов дона Хуана; все звуки прекратились; две большие дыры, казалось, светились, и тогда я снова увидел вспаханное поле; там стоял олли, как я видел его прежде. Вид всей сцены стал очень ясным. Я мог видеть его прямо, как будто он был в пятидесяти ярдах. Я не мог видеть его лицо - шляпа скрывала его. Затем он начал приближаться ко мне, медленно поднимая на ходу свою голову; я мог почти видеть его лицо, и это ужаснуло меня. Я знал, что я должен был остановить его без промедления. Необычайная волна прошла по моему телу; я чувствовал истечение "силы". Я хотел отвести глаза в сторону, чтобы остановить зрелище, но я не мог сделать этого. В этот критический момент мне в голову пришла мысль. Я знал то, что имел в виду дон Хуан, когда говорил о частицах "пути с сердцем", которые были щитами. Было что-то, что я хотел следать в своей жизни, что-то очень поглощающее и интригующее, что-то, что наполняло меня огромным спокойствием и удовольствием. Я знал, что олли не мог победить меня. Я повернул голову безо всякого беспокойства, прежде чем я мог увидеть все его лицо. Я начал слушать все другие звуки; они внезапно стали очень громкими и настойчивыми, как будто они действительно сердились на меня. Они потеряли свой строй и оказались аморфным конгломератом резких, болезненных криков. Мои уши начали гудеть под их давлением. Я чувствовал, что моя голова разрывается. Я встал и закрыл уши ладонями. Дон Хуан помог мне дойти до небольшого ручейка, заставил меня снять одежду и окунул меня в воду. Он заставил меня лечь на почти сухое русло ручья, а затем собрал воду в свою шляпу и плеснул на меня ей. Давление в моих ушах спало очень быстро, и "купание" отняло только несколько минут. Дон Хуан посмотрел на меня, одобрительно потряс головой и сказал, что я сделал себя "твердым" необыкновенно быстро. Он одел меня и отвел меня назад к месту, где я сидел. Я чувствовал себя необыкновенно сильным, бодрым и ясным. Он хотел знать все подробности моего зрелища. Он сказал, что "дыры" в звуках использовались магами, чтобы узнать особые вещи. Олли мага показывает сложные дела через эти дыры в звуках. Он отказался более подробно рассказать о "дырах" и отбросил мои вопросы, сказав, что, т.к. я не имел олли, такая информация будет только вредна мне. - Все имеет значение для мага, - сказал он. - Звуки имеют дыры в себе, и так же делают все вокруг себя. Делая обычным путем, человек не имеет скорости, чтобы схватить дыры, и поэтому он идет сквозь жизнь без защиты. Черви, птицы, деревья - все они могут говорить нам невообразимые вещи, если только имеешь скорость, чтобы схватить их сообщения. Дымок может дать нам эту схватывающую скорость. Но мы должны быть в хороших отношениях со всем живым в этом мире. В этом причина того, почему мы должны разговаривать с растениями, когда мы соберемся срезать их, и извиняться, причиняя им вред; то же самое мы должны делать по отношению к животным, которых мы собираемся убить. Мы должны брать только то, что достаточно для наших нужд, иначе растения и животные, и черви, которых мы убили, обернутся против нас и будут причиной нашей болезни и несчастья. Воин осознает это и старается успокоить их, тогда, когда он всматривается через дыры, деревья, птицы и черви дают ему верные сообщения. Но все это теперь неважно. Важно то, что ты видел олли. Вот твоя дичь! Я говорил тебе, что мы собирались на что-то охотиться. Я думал, что это будет животное. Я рассчитывал, что ты увидишь животное, на которое мы собираемся охотиться. Сам я видел кабана; мой ловитель духов - это кабан. - Почему мы пришли сюда охотиться? - Олли показал тебе ловитель духов, который он достал из своей сумки. Тебе нужно приобрести его, если ты собираешься вызывать олли. - Что такое ловитель духов? - Это нить. Ею я могу вызывать олли, моего собственного олли, или я могу вызывать духов водных дыр, духов рек, духов гор. Мой - это кабан, и звучит подобно кабану. Я использовал его дважды для тебя, чтобы вызвать духа водной дыры, чтобы помочь тебе. Дух приходил к тебе, как олли приходил к тебе сегодня. Однако, та не мог видеть его, потому что у тебя нет скорости; однако, в тот день, когда я взял тебя в водный каньон и положил тебя на камень, ты знал, что дух был почти над тобой, и ты в действительности не видел его. Эти духи - помощники. Они твердые, чтобы их держать руками и как бы опасны. Нужна безупречная воля, чтобы держать их в безвыходном положении. - На что они похожи? Они различны для каждого человека и также олли. Для тебя олли, очевидно, выглядит подобно человеку, которого ты прежде знал, или подобно человеку, которого ты всегда стараешься узнать; это склонность твоей натуры. Ты склонен к тайнам и секретам. Я не похож на тебя, потому что олли для меня - это что-то очень ясное. Духи водных дыр - владельцы особых мест. Тот, которого я вызывал, чтобы помочь тебе, известен мне самому. Он помогал мне много раз. Он обитает в этом каньоне. В тот раз, когда я вызывал его, чтобы помочь тебе, ты не был сильным, и дух принял тебя сурово. Это не было его намерение - у них нет этого - но ты лежал там очень слабый, слабее, чем я подозревал. Позже дух едва не навлек на тебя твою смерть; в воде оросительного канала ты фосфорецировал. Дух взял тебя удивлением, и ты едва не умер. Раз дух делает это, он всегда возвращается за своей жертвой. Я был уверен, что он вернется за тобой. К несчастью, ты нуждаешься в воде, чтобы стать крепким снова, когда ты используешь дымок; это загоняет тебя в ужасно невыгодное положение. Если ты не используешь воду, то ты, вероятно, умрешь, но если ты используешь меня, то дух возьмет тебя. - Могу ли я использовать воду в другом месте? - Это не имеет никакой разницы. Дух водной дыры вблизи моего дома может преследовать тебя где угодно, если ты не имеешь ловителя духов. Вот почему олли показал это тебе. Он сказал тебе, что ты нуждаешься в нем. Он обернул его вокруг своей левой руки и пошел к тебе, указав на водный каньон. Сегодня он снова хотел показать тебе ловитель духов, как и в первый раз, когда ты встретился с ним. И то, что ты прекратил, было благоразумно; олли шел слишком твердо для твоей силы, и прямое столкновение с ним было бы очень вредным для тебя. - Как я могу достать ловитель духов теперь? - Очевидно, олли собирается дать тебе его сам. - Как? - Я не знаю. Ты должен будешь пойти к нему, он уже сказал тебе, где смотреть его. - Где? - Там, наверху, на тех холмах, где ты видел дыру. - Должен ли я увидеть самого олли? - Нет. Но он уже приветствует тебя. Дымок открыл тебе путь к нему. Затем, позже, ты встретишься с ним лицом к лицу, но это произойдет только после того, как ты узнаешь его очень хорошо.	 Глава ш е с т н а д ц а т а я	Мы прибыли в ту же самую долину поздно после полудня 15 декабря 1969 года. Дон Хуан повторно напомнил мне, когда мы двигались сквозь кустарник, что направления или точки ориентации были решающе важными в попытке, которую я собирался предпринять. - Ты должен определить верное направление немедленно по прибытии на вершину холма, - сказал дон Хуан. - Как только ты будешь на вершине холма, - сказал дон Хуан, - обратись лицом в этом направлении, - он указал на юго-восток. - Это твое благоприятное направление, и ты всегда должен быть обращен лицом к нему, особенно, когда ты в беспокойстве. Помни это. Мы остановились у основания холмов, где я воспринимал дыру. Он указал на особое место, где я должен был сидеть; он сел рядом со мной и очень спокойным голосом дал мне подробные инструкции. Он сказал, что, как только я достигну вершины холма, я должен протянуть перед собой свою правую руку ладонью вниз и растопырив пальцы подобно вееру, за исключением большого пальца, который должен быть подогнут к ладони. Затем я должен повернуть голову к северу и прижать руку к груди, указывая рукой также на север; затем я должен танцевать, поставив мою левую ногу позади правой и ударяя в землю носком левой ноги. Он сказал, что, когда я почувствую тепло, поднимающееся по моей левой ноге, я должен начать медленно переносить мою руку с севера на юг, а затем снова к северу. - Место, над которым ладонь твоей руки почувствует тепло, когда ты проносишь руку, - это место, где ты должен сидеть, и это является также направлением, в котором ты должен смотреть, - сказал он. - Если место к юго-востоку или если оно в этом направлении, - он снова указал на юго-восток, - результаты будут превосходными. Если место, где твоя рука становится теплой, к северу, то ты получишь сильное поражение, но ты можешь повернуть течение в свою пользу. Если место к югу, ты будешь иметь тяжелую борьбу. Тебе нужно будет провести руку сначала четыре раза, но когда ты станешь более знаком с движением, тебе надо будет провести только раз, чтобы знать, собирается или нет твоя рука стать теплой. Раз ты установил место, где твоя рука становится теплой, садись там; это твоя первая точка. Если ты обращен лицом на юг или на север, ты должен решить, чувствуешь ли ты достаточно силы, чтобы остаться. Если ты имеешь сомнения в себе, то встань и уйди. Нет необходимости оставаться, если ты не уверен. Если ты решил не уходить, очисть достаточно большое место, чтобы развести огонь, примерно в пяти футах от твоей первой точки. Огонь должен быть на прямой линии с направлением, в котором ты смотришь. Место, где ты разводишь огонь, - это твоя вторая точка. Затем собери все ветки, какие сможешь, между этими двумя точками и разведи огонь. Сядь на твою первую точку и смотри на огонь. Рано или поздно дух придет, и ты увидишь его. Если твоя рука совсем не получает тепло после четырех движений, медленно проведи своей рукой с севера на юг, а затем повернись кругом и проведи ее на запад. Если твоя рука получает тепло в любом месте к западу, брось все и беги. Беги вниз на ровное место и не оборачивайся, что бы ты ни услышал или ни почувствовал позади себя. Как только ты достигнешь ровного места, как бы ты ни был испуган, прекрати бежать, падай на землю, снимай свою куртку, подбери ее к животу, и скрутись, как мяч, подогнув колени к животу. Ты должен также закрыть глаза руками, а руки плотно прижать к бедрам. Ты должен оставаться в этом положении до утра. Если ты последуешь этим простым мерам, с тобой не случится никакого вреда. В случае, если ты не сможешь достичь ровного места вовремя, падай на землю прямо там, где находишься. У тебя будет ужасное время там. Тебя будут изводить, но, если ты сохранишь спокойствие и не будешь двигаться или смотреть, ты выйдешь из этого без единой царапины. Теперь, если твоя рука не получит тепла совсем, когда ты проводишь ее к западу, снова повернись лицом к востоку и беги в восточном направлении до тех пор, пока хватит дыхания. Остановись там и повтори те же движения. Ты должен продолжать бежать к востоку; повторяй эти движения до тех пор, пока твоя рука не получил тепло. Дав мне эти инструкции, он заставил повторять меня их до тех пор, пока я не заучил их наизусть. Затем мы сидели в молчании долгое время. Я попытался возобновить разговор пару раз, но он каждый раз заставлял меня молчать повелительным жестом. Стало темно, когда дон Хуан встал и начал взбираться на холм. Я последовал за ним. На вершине холма я исполнил все движения, которые он описал. Дон Хуан стоял недалеко от меня и сохранял на мне острый взгляд. Я был очень старателен и умышленно медлителен. Я пытался почувствовать какое-либо ощущаемое изменение температуры, но я не мог обнаружить, чтобы ладонь моей руки стала теплой. К этому времени стало совершенно темно, однако, я все же мог бежать в восточном направлении, не натыкаясь на кусты. Я остановился, когда запыхался, и был не слишком далеко от моей точки отправления. Я чувствовал чрезвычайную усталость и напряжение. Мои предплечья и икры болели. Я повторил там все требуемые движения и снова получил тот же отрицательный результат. Я бегал в темноте еще два раза, и затем, когда я проводил своей рукой в третий раз, рука стала теплой над точкой к востоку. Это было такое определенное изменение температуры, что я испугался. Я сел и дождался дона Хуана. Я сказал ему, что обнаружил изменение температуры в моей руке. Он велел мне продолжать, и я подобрал все сухие ветки, какие мог найти, и разжег огонь. Он сел в паре футов от меня, слева. Пламя рисовало необычные танцующие силуэты. Временами пламя становилось радужным; оно вырастало красным, а затем становилось сверкающе белым. Я объяснял эту необычную игру цветов тем, что это производилось какими-то химическими свойствами особых сухих ветвей и веточек, которые я собрал. Другой очень необычной особенностью огня были искры. Новые ветки, которые я продолжал добавлять, создавали чрезвычайно большие искры. Я подумал, что они были подобны теннисным мячам, которые, казалось, взрывались высоко в воздухе. Я пристально и сосредоточенно смотрел на огонь, таким способом, каким, как я полагал, дон Хуан советовал мне смотреть, и у меня закружилась голова. Он вручил мне свою бутыль из тыквы с водой и показал мне выпить. Вода расслабила меня и придала мне восхитительное чувство бодрости. Дон Хуан наклонился вперед и прошептал мне на ухо, что я не должен пристально смотреть на пламя, а только наблюдать в направлении огня. Мне стало очень холодно и сыро после того, как я наблюдал почти час. В момент, когда я собирался наклониться и подобрать ветки, что-то, подобное мотыльку или пятнышку в моей сетчатке, пронеслось передо мной справа налево между мной и огнем. Я немедленно отшатнулся. Я взглянул на дона Хуана, и он показал мне движением своего подбородка опять смотреть на пламя. Момент спустя та же тень пронеслась в противоположном направлении. Дон Хуан поспешно встал и начал накладывать мусор на вершину горящих веток, пока совершенно не погасил пламя. Он выполнил тушение костра с громадной скоростью. Ко времени, когда я двинулся, чтобы помочь ему, он уже кончил. Он набросал грязь на верх тлеющих веток, а затем потащил меня вниз к выходу из долины. Мы шли очень быстро. Он не оборачивался и не позволял мне заговорить вовсе. Когда мы добрались до моей машины часы спустя, я спросил его, что это была за вещь, которую я видел. Он повелительно потряс головой, и мы поехали в полном молчании. Когда мы подъехали к его дому рано утром, он пошел прямо внутрь и снова не позволил мне говорить. Дон Хуан сидел снаружи возле своего дома. Он, казалось, ждал, когда я проснусь, потому что он заговорил, как только я вышел из дома. Он сказал, что тень, которую я видел предыдущей ночью, был дух, силы которого принадлежит особому месту, где я видел его. Он сказал, что это особое существо бесполезно. - Оно только живет там, - сказал он. - оно не имеет секретов силы, поэтому не было смысла оставаться там. Ты видел только быстро мелькнувшую тень, проходящую взад и вперед всю ночь. Однако, есть другие виды существ, которые могут дать тебе секреты силы, если тебе посчастливится найти их. Затем мы съели утренний завтрак и совсем не говорили. После еды мы сели перед его домом. - Есть три вида существ, - сказал он внезапно, - те, которые не могут дать ничего, потому что они не имеют ничего, что бы они могли дать, те, которые могут только вызывать страх, и те, которые имеют способности. То, что ты видел прошлой ночью, было молчаливо; оно не может ничего дать, это только тень. Большую часть времени, однако, другой тип существ связывается с молчаливым существом - отвратительный дух, чье единственное качество - вызывать страх и который всегда болтается вокруг жилища молчаливого существа. Вот почему я решил быстрее уйти оттуда. Этот злобный тип преследует людей прямо в их домах, и делает жизнь невозможной для них. Я знаю людей, которые были вынуждены съезжать со своих мест из-за них. Но всегда есть люди, которые верят, что они могут многое получить от такого существа, и простой факт, что дух присутствует около дома, не имеет никакого значения. Люди пытаются соблазнить его, или они могут следовать за ним вокруг дома под впечатлением, что он может открыть тайны им. Но единственная вещь, которую получают люди, это пугающее переживание. Я знаю людей, которые поочередно наблюдали одного из этих отвратительных существ, которые преследовали их в их доме. Они наблюдали за духом месяцами; в конце концов кто-нибудь другой должен был вмешаться и вытаскивать людей из их дома; они становились слабыми и истощенными. Поэтому, единственная благоразумная вещь, которую можно сделать по отношению к этому злобному типу, - забыть о нем и оставить его одного. Я спросил его, как люди соблазняют духа. Он сказал, что люди стараются разгадать сначала, где дух наиболее вероятно появится, а затем они кладут оружие на его пути, в надежде, что он может коснуться оружия, потому что духи любили принадлежности войны. Дон Хуан сказал, что любое существо или любой предмет, которого коснулся дух, по праву становится предметом силы. Однако, злобное существо никогда ничего не касалось, а только производило слуховую иллюзию шума. Затем я спросил дона Хуана о способе, которым эти духи вызывают страх. Он сказал, что их наиболее простым способом пугать людей было показываться темной тенью в виде человека, который бродит вокруг дома, производя пугающий стук или звуки голосов, или темной тенью, которая неожиданно шатаясь выходит из темного угла. Дон Хуан сказал, что третий тип духа был настоящим олли, который открывает тайны; этот особый тип живет в уединении, в заброшенных местах, в местах, которые почти недоступны. Он сказал, что человек, который хочет найти одного из этих существ, должен путешествовать далеко и идти к нему сам. В отдаленном и уединенном месте человек должен предпринимать все необходимые меры один. Он должен сидеть у своего костра, и, если увидит тень, он должен немедленно уйти. Однако, он должен остаться, если он неожиданно встретился с другими условиями, такими, как сильный ветер, который гасит его костер и не дает ему возможности разжечь его снова в течение четырех попыток, или если на ближайшем дереве сломается ветка. Ветка должна действительно сломаться и человек должен быть уверен, что это не просто звук ломающейся ветки. Другими условиями было то, что он должен сознавать о покатившихся камнях или о булыжниках, которые брошены в его огонь, или о каком-нибудь постоянном шуме, и тогда он должен идти в направлении, в котором произошел любой из этих феноменов, пока дух не покажется сам. Было много способов, которыми такое существо подвергает воина испытанию. Оно могло внезапно выпрыгнуть перед ним в очень угрожающем виде, или оно могло схватить человека сзади и, не давая ему повернуться, держать его связанным часами. Оно могло также свалить дерево на него. Дон Хуан сказал, что это были действительно опасные силы, и, хотя они не могли убить человека лично, они могли вызвать его смерть, напугав его, или действительно позволив предметам упасть на него, или, появившись неожиданно и заставив его споткнуться, сорваться с обрыва. Он сказал мне, что, если я найду одного из этих существ при неподходящих обстоятельствах, я никогда не должен пытаться бороться с ним, потому что он убьет меня. Он отнимет мою душу. Поэтому я должен броситься на землю и терпеть его до утра. - Когда человек сталкивается с олли, дарителем тайн, он должен собрать все свое мужество и схватить его, прежде чем тот схватит его, или преследовать его, прежде чем тот начнет преследовать его. Преследование должно быть неотступным, и тогда происходит борьба. Человек должен прижать духа к земле и держать его до тех пор, пока тот не даст ему силу. Я спросил его, были ли эти силы материальны, если их можно было действительно коснуться. Он сказал, что сама идея о "духе" означала что-то эфемерное для меня. - Не называй их духами, - сказал он. - называй их олли; называй их необъяснимыми силами. Он молчал некоторое время, затем лег на спину и подпер голову сложенными руками. Я настаивал и желал узнать, материальны ли эти существа. - Будь ты проклят, они материальны, - сказал он, помолчав немного. - Когда ктонибудь борется с ними, они твердые, но это чувство длится только момент. Эти существа полагаются на человеческий страх; поэтому, если человек борется с одним из них, как воин, существо теряет свое напряжение очень быстро, в то время, как человек становится более сильным. Можно действительно поглотить силу духа. - Какой это вид напряжения? - спросил я. - Сила. Когда касаешься их, они вибрируют, как будто они готовы разорвать на части. Но это только видимость. Напряжение кончается, когда человек удерживает свою хватку. - Что происходит, когда они теряют свое напряжение? Становятся ли они подобны воздуху? - Нет, они просто становятся бессильными. Они, тем не менее, имеют материальность, однако. Но она не похожа ни на что, чего каждый когда-либо касался. Позже, вечером, я сказал ему, что, возможно, то, что я видел предыдущей ночью, мог быть только мотылек. Он засмеялся и очень терпеливо объяснил, что мотыльки летают взад и вперед только вокруг электрических ламп, потому что лампа не сжигает их крыльев. Пламя, напротив, сжигает их сразу же, как только они подлетают близко к нему. Он также указал, что тень закрывала весь огонь. Когда он упомянул об этом, я вспомнил, что это была действительно очень большая тень и что она действительно закрыла огонь на мгновение. Однако, это произошло так быстро, что я не придал особого значения этому, вспоминая об этом раньше. Затем он указал, что искры были очень большие и летели слева. Я и сам это заметил. Я сказал, что, возможно, ветер дул в этом направлении. Дон Хуан ответил, что там совсем не было ветра. Это было верно. Вспоминая мое переживание, я мог вспомнить, что ночь была безветренной. Другой вещью, которую я совершенно не заметил, был зеленоватый цвет пламени, который я обнаружил, когда дон Хуан показал мне сохранять взгляд на огне, после того, как тень первый раз пересекла поле моего зрения. Дон Хуан напомнил мне об этом. Он также возражал против того, чтобы я называл это тенью /призраком/. Он сказал, что она была круглой и более походила на пузырь. Два дня спустя, 17 декабря 1969 года, дон Хуан очень небрежным тоном сказал, что я знал все подробности и необходимую технику для того, чтобы пойти в холмы самому и получить предмет силы - ловитель духов. Он побуждал меня отправиться одному и утверждал, что его общество только бы помешало мне. Я был готов отправиться, когда он, казалось, передумал. - Ты недостаточно силен, - сказал он. - Я пойду с тобой к подножью холмов. Когда мы были в небольшой долине, где я видел олли, он изучил с расстояния местность, которую я назвал дырой в холмах, и сказал, что мы должны идти еще дальше на юг к дальним горам. Жилище олли было самой дальней точкой, которую мы могли видеть через дыру. Я посмотрел на расположение, и все, что я мог различить, это голубоватую массу дальних гор. Он повел меня, однако, в юго-восточном направлении, и через несколько часов ходьбы мы достигли точки, которая, как он сказал, была "достаточно глубокой" в местопребывании олли. Мы остановились поздно после полудня. Мы сели на камни. Я устал и был голоден; все, что я ел в течение дня, было несколько лепешек и вода. Дон Хуан совершенно внезапно встал, посмотрел на небо и велел мне повелительным тоном выбрать направление, которое было лучшим для меня и убедиться, что я мог вспомнить точку, где мы были в этот момент, чтобы я мог вернуться туда, когда я закончу. Он сказал вновь уверенно, что он будет ждать меня, даже если это займет все мое время. Я спросил очень тревожно, верил ли он, что дело по добыче ловителя духов могло бы отнять много времени. - Кто знает? - сказал он, таинственно улыбнувшись. Я пошел к юго-востоку, обернувшись пару раз, чтобы посмотреть на дона Хуана. Он очень медленно шел в противоположном направлении. Я взобрался на вершину большого холма и посмотрел на дона Хуана еще раз; он был в добрых двухстах ярдах от меня. Он не оборачивался и не смотрел на меня. Я сбежал к подножью в небольшую чашеобразную впадину между холмами и внезапно обнаружил себя одного. Я сел на некоторое время и начал удивляться тому, что я делал здесь. Я почувствовал нелепость поиска ловителя духов. Я взбежал назад на вершину холма, чтобы получше разглядеть дона Хуана, но я не мог увидеть его нигде. Я побежал к подножью, в направлении, где я последний раз видел его. Я хотел прекратить все дело и уехать домой. Я чувствовал себя совершенно оцепеневшим и уставшим. - Дон Хуан! - кричал я снова и снова. Его нигде не было видно. Я снова взбежал на вершину другого высокого холма; я не увидел его и оттуда также. Я бегал везде, высматривая его, но он исчез. Я вернулся и пришел назад к первоначальному месту, где он оставил меня. У меня была нелепая уверенность, что я найду его сидящим там и смеющимся над моей непоследовательностью. - В какой ад я попал? Я знал тогда, что не было способа остановить все то, что я делал там. Я действительно не знал, как вернуться к моей машине. Дон Хуан много раз изменял направление, а основной ориентации на четыре точки было недостаточно. Я испугался, что заблужусь в горах. Я сел, и в первый раз в своей жизни я имел необычное чувство, что действительно не было пути вернуться к исходной точке отправления. Дон Хуан говорил, что я всегда настаивал на отправной точке, которую я называл началом, тогда как в действительности начала не существует. И там, среди этих гор, я почувствовал, что я понял то, что он имел в виду. Это было так, как будто исходная точка всегда была мной самим, как будто дона Хуана никогда в действительности не было там; и когда я высматривал его, он стал тем, чем он в действительности был - маленьким образом, который исчез за холмом. Я услышал тихий шелест листьев, и необычный аромат окружил меня. Я почувствовал ветер давлением на мои глаза, подобно осторожному жужжанию. Солнце собиралось скрыться за плотными тучами над горизонтом, которые выглядели подобно густо окрашенной оранжевой стае, когда оно исчезало за тяжелым покровом низких туч; момент спустя оно появилось снова, как темно-красный шар, плывущий в дымке. Оно, казалось, боролось некоторое время, чтобы войти в клочок голубого неба, но тучи как будто не давали солнцу времени, а затем оранжевая стая и темные силуэты гор, казалось, поглотили его. Я лег на спину. Мир вокруг меня был таким спокойным, таким безмятежным, но, в то же самое время, таким чуждым, что я почувствовал себя подавленным. Я не хотел плакать, но слезы покатились сами. Я оставался в этом положении несколько часов. Я был почти неспособен встать. Камни подо мной были твердыми, и прямо там, где я лежал, была редкая растительность, в контраст с сочными зелеными кустами везде вокруг. Оттуда, где я был, я мог видеть верхушки высоких деревьев на восточных холмах. Наконец, стало совершенно темно. Я почувствовал себя лучше; в действительности, я чувствовал себя почти счастливым. Для меня полутьма была намного более поучительной и защищающей, чем безжалостный дневной свет. Я встал, влез на вершину небольшого холма и начал повторять движения, которым дон Хуан научил меня. Я пробегал к востоку семь раз, и только тогда я заметил изменение температуры в моей руке. Я развел огонь и стал внимательно наблюдать, как советовал дон Хуан, рассматривая каждую деталь. Прошли часы, и я начал чувствовать себя очень уставшим и замерзшим. Я собрал целую кучу сухих веток; я поддерживал огонь и подвинулся к нему ближе. Бодрствование было таким усердным и таким напряженным, что оно изнурило меня, и я начал клевать носом. Я дважды засыпал и просыпался только тогда, когда моя голова качалась в сторону. Я был таком сонным, что не мог больше наблюдать за огнем. Я попил воды и даже побрызгал ею на лицо, чтобы не спать. Мне удалось побороть мою сонливость только на короткое время. Я стал каким-то унылым и раздраженным; я чувствовал себя крайне беспомощным существом там, и это вызвало во мне ощущение иррационального растройства и уныния. Я был усталым, голодным, сонным и нелепо раздраженным самим собой. Наконец, я отказался бороться со сном. Я добавил побольше сухих веток в костер и лег спать. Погоня за олли и ловителем духов была в этот момент наиболее нелепым и чуждым стремлением. Я был таким сонным, что не мог даже думать или разговаривать с собой. Я заснул. Внезапно я был разбужен громким треском. Казалось, что шум, чем бы он ни был, раздался как раз над моим левым ухом, так как я лежал на правом боку. Я сел, совершенно проснувшись. Мое левое ухо гудело и было оглушено близостью и силой звука. Я, должно быть, спал только короткое время, судя по количеству сухих веток, которые все еще горели в костре. Я не слышал никаких других шумов, но оставался настороженным и поддерживал огонь. В моем уме промелькнула мысль, что, возможно, меня разбудил дальний выстрел; возможно, кто-то рядом следил за мной и выстрелил в меня. Эта мысль стала очень мучительной и вызвала поток рациональных страхов. Я был уверен, что какие-то люди владели этой землей, и, если это было так, они могли принять меня за вора и убить меня, или они могли убить меня, чтобы ограбить, не зная, что у меня нет ничего. Я переживал момент ужасного беспокойства за свою безопасность. Я почувствовал напряжение в своих плечах и шее. Я подвигал головой вверх и вниз: кости моей шеи производили трескающий звук. Я все еще смотрел в огонь, но не видел ничего необычного в нем и не слышал больше никаких шумов. После того, как я немного расслабился, мне пришло на ум, что, возможно, причиной всего был дон Хуан. Я быстро стал убежден, что это так и было. Эта мысль заставила меня рассмеяться. У меня возник новый поток рациональных мыслей заключений, на этот раз веселых. Я подумал, что дон Хуан должно быть подозревал, что я мог передумать относительно того, чтобы остаться в горах, или он, должно быть, видел, что я бегал следом за ним, и спрятался в скрытой пещере или за кустом. Затем он последовал за мной и, заметив, что я заснул, разбудил меня треском ветки около моего уха. Я добавил еще веток в огонь и начал осматриваться вокруг как бы случайно и незаметно, чтобы увидеть, не могу ли я заметить его, даже хотя я знал, что, если он скрывался поблизости, я не смог бы обнаружить его. Все было совершенно спокойно: сверчки, ветер, объезжающий деревья на склонах холмов, окружающих меня, тихий, потрескивающий звук веток, охваченных огнем. Искры летели вокруг, но это были только обычные искры. Внезапно я услышал громкий шум от ветки, сломанной пополам. Звук исходил слева от меня. Я затаил дыхание, так как я слушал с предельным вниманием. Мгновение спустя я услышал треск другой ветки справа от меня. Затем я услышал слабый, отдаленный звук ломаемых веток, как будто кто-то шагал по ним и ломал их. Звуки были обильные и полные, они были отчетливые. Они также, казалось, приближались ко мне. У меня была очень замедленная реакция, и я не знал, слушать ли мне или вставать. Я обдумывал, что делать, когда внезапно звуки ломающихся веток стали везде вокруг меня. Я был поглощен ими так быстро, что едва успел вскочить на ноги и закидать костер. Я побежал вниз по склону в темноту. В моем уме промелькнула мысль, когда я бежал сквозь кусты, что там не было ровного места. Я бежал и пытался предохранить мои глаза от веток. Я пробежал полпути вниз к подножью холма, когда почувствовал что-то позади меня, что почти касалось меня. Это была не ветка; это было что-то, что я интуитивно чувствовал и что догоняло меня. Осознание этого заставило меня похолодеть. Я скинул свою куртку, скатал ее в узел к животу, поджал ноги и закрыл глаза руками, как предписывал дон Хуан. Я замер в этом положении на короткое время, когда понял, что все вокруг меня было безжизненно тихо. Не было никаких звуков. Я чрезвычайно встревожился. Мускулы моего живота сокращались и дрожали в судорогах. Затем я услышал другой треснувший звук. Он, казалось, пришел издалека, но он был совершенно ясным и отчетливым. Он случился еще раз, ближе ко мне. Наступил момент тишины, а затем что-то взорвалось как раз над моей головой. Неожиданность этого шума заставила меня невольно вздрогнуть, и я почти опрокинулся на спину. Это был определенно звук ветки, сломанной пополам. Звук раздался так близко, что я слышал шелест листьев на ветке, когда она лопалась. Затем последовал град ломающихся взрывов; ветки лопались с большой силой везде вокруг меня. В этот момент у меня была несоответствующая реакция на это необыкновенное явление: вместо того, чтобы ужаснуться, я засмеялся. Я искренне подумал, что я нашел причину происходящего. Я был убежден, что дон Хуан снова шутил надо мной. Ряд логических заключений закрепил мою уверенность; я почувствовал приподнятое настроение. Я был уверен, что я мог схватить этого хитрого старого дона Хуана в следующей его хитрости. Он был около меня, ломая ветки, и знал, что я не отважусь поднять глаза; он был в безопасности и был волен делать то, что он хотел. Я представил себе, что он был один в горах, так как я был с ним постоянно несколько дней. У него не было ни времени, ни возможности вовлечь каких-нибудь сотрудников. Если он прятался, как я думал, он прятался один, и, логически, он мог производить только ограниченное количество шумов. Так как он был один, шумы должны были происходить в линейной последовательности во времени, то есть одновременно один, или, самое большее, два или три одновременно. Кроме того, разнообразие шумов также должно было быть ограничено механикой одного человека. Я был абсолютно уверен, так как я оставался прижатым к земле и спокойным, что все испытание было игрой и что единственный способ выйти победителем из этого - эмоционально удалить себя из этого. Я положительно наслаждался этим. Я поймал себя на том, что радовался мысли, что я мог предвидеть следующее движение моего противника. Я старался представить себе, что бы следующее сделал я на месте дона Хуана. Звук чего-то чмокающего вытряхнул меня из моего ментального упражнения. Я напряженно прислушался; звук повторялся снова и снова; я не мог определить, что это такое. Он звучал, как будто какое-то животное хлюпало воду. Он раздался снова очень близко. Этот раздражающий звук напоминал мне хлюпающий звук изо рта юной девушки, жующей резинку. Я был удивлен, как дон Хуан мог производить такой звук, когда звук повторился снова, придя справа. Сначала был единственный звук, а затем я услышал ряд хлюпающих, шлепающих звуков, как будто кто-то ходил по грязи. Шумы прекратились на момент, а затем раздались еще раз очень близко слева, возможно, только в десяти футах от меня. Это был почти ощущаемый, раздражающий звук шагов, шлепающих по глубокой грязи. Теперь звук был такой, как будто кто-то тяжелый бегал рысью в сапогах по грязи. Я удивился богатству звуков. Я не мог представить себе какого-либо примитивного изобретения, которое я сам мог бы использовать, чтобы производить такой звук. Я услышал новый ряд бегающих, хлюпающих звуков у себя за спиной, а затем они раздались все сразу, со всех сторон. Кто-то, казалось, ходил, бегал, носился по грязи вокруг меня. Логическое сомнение пришло мне на ум. Если все это производил дон Хуан, он должен был бегать кругами с невероятной скоростью. Быстрота звуков делала эту альтернативу невозможной. Тогда я подумал, что дон Хуан должен был иметь сообщников, в конце концов. Я хотел вывести предположение, кем могли быть его сообщники, но интенси- вность звуков захватила все мое внимание. В действительно- сти, я не мог думать ясно, однако, я не был испуган; я, возможно, был только ошеломлен необычным свойством звуков. Хлюпанья действительно вибрировали. Фактически, их странные вибрации, казалось, были направлены в мой живот, или, возможно, я воспринимал их вибрации нижней частью своего живота. Это осознание повлекло за собой немедленную потерю моего чувства объективности и равнодушия. Звуки нападали на мой живот! У меня возник вопрос: "что, если это не дон Хуан?" - испугался я. Я напряг мускулы живота и плотно подогнул бедра к узлу моей куртки. Звуки возросли по числу и скорости, как будто они знали, что я потерял свою уверенность; их вибрации были такими интенсивными, что меня тошнило. Я боролся с чувством тошноты. Я перевел дух и начал петь мои пейотные песни. Меня стошнило, и хлюпающие звуки сразу же прекратились; звуки сверчков, ветра и дальний лай койотов наложились на все. Внезапный перерыв позволил мне передохнуть, и я пригляделся к себе. Только незадолго до этого я был в лучшем расположении духа, самонадеянный и в стороне; очевидно, я потерпел жалкую неудачу в оценке ситуации. Даже если у дона Хуана были сообщники, для них было механически невозможно произвести звуки, которые воздействовали на мой живот. Чтобы производить звуки такой интенсивности, им было бы необходимо приспособление за пределами их средств и их понимания. Очевидно, необыкновенное явление, которое я переживал, не было игрой и "еще одной шуткой дона Хуана" - эта теория была только моим примитивным объяснением. У меня были судороги и неодолимое желание опрокинуться и протянуть ноги. Я решил передвинуться вправо для того, чтобы отвернуться от места, где меня стошнило. Мгновение спустя, когда я начал ползти, я услышал очень мягкий скрип прямо над моим левым ухом. Я застыл на месте. Скрип повторился с другой стороны моей головы. Это был единственный звук. Я подумал, что он походил на скрип двери. Я ждал, но не слышал больше ничего, поэтому я решил двинуться снова. Как только я начал передвигать осторожно свою голову вправо, я почти подпрыгнул. Поток скрипов поглотил меня сразу. Они были подобны иногда скрипу дверей, а в другой раз походили на писки крыс или морских свинок. Они не были громкими или сильными, но были очень мягкими и подкрадывающимися и вызывали мучительные спазмы тошноты во мне. Они прекратились, как и начались, убывая постепенно, пока я не мог слышать только один или два из них одновременно. Затем я услышал что-то подобное крыльям большой птицы, пронесшейся над верхушками кустов. Оно, казалось, летало кругами над моей головой. Мягкие скрипы начали возрастать снова, и так же возрастало хлопанье крыльев. Над моей головой, казалось, было что-то, подобное стае гигантских птиц, махавших своими мягкими крыльями. Оба звука слились, производя охватывающую волну вокруг меня. Я почувствовал, что плавал, взвешенный в огромной волнообразной пульсации. Скрипы и хлопанье были такими плавными, что я мог чувствовать их всем телом. Хлопанье крыльев стаи птиц, казалось, подтягивало меня вверх, в то время, как писки крыс, казалось, толкали меня снизу и вокруг моего тела. Я уже не сомневался, что, благодаря своей неуместной глупости, я спустил с привязи что-то ужасное на себя. Я стиснул зубы и, глубоко вздохнув, запел пейотные песни. Звуки продолжались очень долгое время, и я сопроти- влялся им со всей своей силой. Когда они умолкли, снова наступила "тишина", такая, какой я привык воспринимать тишину, то есть я мог обнаружить только естественные звуки насекомых и ветра. Это время тишины было для меня более вредным, чем время шумов. Я начал думать и оценивать мое положение, и мое обдумывание бросило меня в панику. Я знал, что я погиб; у меня не было ни знания, ни выносливости, чтобы отразить то, что приставало ко мне. Я был совершенно беспомощен, припав к земле над своей собственной рвотой. Я подумал, что пришел конец моей жизни, и заплакал. Я хотел подумать о своей жизни, но не знал, с чего начать. Ничто из того, что я делал в своей жизни, не было в действительности достойно этого последнего конечного выражения, поэтому мне не о чем было думать. Это было острое осознание. Я изменился с тех пор, как последний раз переживал подобный испуг. На этот раз я был более пустой. Я имел меньше личных чувств, чтобы унести с собой. Я спросил себя, что сделал бы воин в подобном положении, и пришел к различным заключениям. Что-то чрезвычайно важное было вокруг моей пупочной области; в звуках было что-то сверхестественное - они были нацелены на мой живот; и мысль, что дон Хуан обманывал меня, была совершенно несостоятельна. Мускулы моего живота были очень напряжены, хотя у меня не было больше никаких судорог. Я продолжал петь и глубоко дышать, и почувствовал успокаивающее тепло, заполняющее все мое тело. Мне стало ясно, что, если я собираюсь выжить, я должен продолжать так, как меня учил дон Хуан. Я повторил его инструкции в уме. Я помнил точную точку, где солнце скрылось за горами в отношении к холму, где я был, и к месту, где я упал на землю. Я переориентировался и, когда я убедился, что моя оценка основных точек была правильной, начал менять свое положение, чтобы моя голова указывала в новом, "лучшем" направлении, на юго-восток. Я медленно начал передвигать свои ноги влево, дюйм за дюймом, пока я не подогнул их в икрам. Затем я начал выравнивать свое тело ногами, но как только я начал переползать горизонтально, я почувствовал необычный толчок; у меня было действительно физическое ощущение какого-то прикосновения к незакрытой поверхности задней стороны моей шеи. Это случилось так быстро, что я невольно вскрикнул и снова замер. Я напряг мускулы моего живота и начал глубоко дышать, и запел мои пейотные песни. Мгновение спустя я еще раз почувствовал такой же легкий удар по своей шее. Я съежился. Моя шея не была закрыта, и я не мог ничего сделать, чтобы защитить себя. По мне снова постучали. Моей шеи касался очень мягкий, почти шелковистый предмет, подобно меховой лапке громадного кролика. Он коснулся меня снова, а затем он начал пересекать мою шею взад и вперед до тех пор, пока у меня не выступили слезы. Это было так, как будто стадо молчаливых, мягких, невесомых кенгуру ступали ногами по моей шее. Я мог узнать мягкий большой палец их лап, когда они нежно ступали по мне. Это вовсе не было болезненным ощущением, но, тем не менее, это раздражало. Я знал, что, если я не займусь каким-нибудь делом, я сойду с ума, вскочу и побегу. Поэтому я медленно начал снова маневрировать своим телом в новое положение. Моя попытка двинуться, казалось, усилила похлопывание по моей шее. Оно, наконец, достигло такого бешенства, что я дернулся всем своим телом и сразу выровнял его в новом направлении. У меня не было никакой мысли относительно результата моего действия. Я просто действовал, чтобы защититься от полного буйного сумасшествия. Как только я изменил направление, похлопывание по моей шее прекратилось. После долгой, мучительной паузы я услышал ломающиеся в отдалении ветки. Шум не приближался. Он как будто отступал в другое положение далеко от меня. Звук трескавшихся веток через мгновение слился со звуком сорванных, шелестевших листьев, как будто сильный ветер пронесся по всему холму. Все кусты вокруг меня, казалось, затрепетали, однако, ветра не было. Шелестящий звук и треск веток вызвал во мне чувство, что весь холм был в огне. Мое тело было твердым, как камень. Я сильно вспотел. Я начал чувствовать себя все теплее и теплее. В этот момент я был совершенно убежден, что холм горел. Я не вскочил и не побежал, потому что я так оцепенел, что был парализован; фактически, я не мог даже открыть глаза. Все, что имело значение для меня в этот момент, это вскочить и убежать от огня. У меня в животе были ужасные спазмы, которые начали отрезать мне поглощение воздуха. Мне стало очень трудно дышать. После долгой борьбы я был способен снова глубоко дышать и мог также заметить, что шелест утих; был только время от времени потрескивающий звук. Звук ломающихся веток становился все более и более отдаленным и спорадическим, пока соверщенно не прекратился. Я мог открыть глаза. Я посмотрел сквозь полуоткрытые веки на землю перед собой. Был уже рассвет. Я долгое время ждал, не двигаясь, а затем начал вытягивать свое тело. Я перекатился на спину. На востоке над холмами было солнце. У меня заняло часы выпрямить ноги и потащиться вниз по склону. Я пошел к месту, где дон Хуан покинул меня, которое было, возможно, только в миле; к полудню я был только на опушке леса, все еще в доброй четверти мили от него. Я не мог больше идти, но не по какой-нибудь причине. Я подумал о горных львах и попытался взобраться на дерево, но мои руки не могли удержать мой вес. Я прислонился к скале и примирился с мыслью умереть здесь. Я был убежден, что стану пищей для горных львов или других хищников. У меня не было силы даже бросить камень. Я не был голоден и не хотел пить. Около полудня я нашел маленький ручеек и выпил много воды, но вода не помогла мне восстановить силы. Так как я сидел там в совершенной беспомощности, я чувствовал себя больше подавленным, чем испуганным. Я был таким уставшим, что не заботился о своей судьбе и заснул. Я проснулся от какой-то встряски. Дон Хуан склонился надо мной. Он помог мне сесть и дал мне воды и жидкой каши. Он засмеялся и сказал, что я жалко выглядел. Я попытался рассказать ему о том, что случилось, но он не стал слушать и сказал, что я не заметил свою отметку - место, где я предполагал встретиться с ним, было в сотне ярдов в стороне. Затем он почти понес меня вниз. Он сказал, что он вел меня к большому потоку и собирался искупать меня в нем. По пути он заткнул мне уши какими-то листьями, которые были у него в сумке, а затем завязал мне глаза, наложив по одному листу на каждый глаз и примотав из куском ткани. Он заставил меня снять одежду и велел мне положить руки на глаза и уши, чтобы быть уверенным, что я не мог видеть и слышать ничего. Дон Хуан натер мое тело листьями, а затем сбросил меня в реку. Я почувствовал, что это была большая река. Было глубоко. Я стоял и не мог достать дна. Дон Хуан держал меня за правый локоть. Сначала я не почувствовал холода воды, но мало-помалу я начал застывать, а затем холод стал нестерпимым. Дон Хуан вытащил меня и обтер какими-то листьями, которые имели специфический запах. Он одел меня и повел прочь; мы прошли большое расстояние прежде, чем он снял листья с моих глаз и из моих ушей. Дон Хуан спросил меня, чувствую ли я себя достаточно сильным, чтобы вернуться к своей машине. Была странная вещь: я чувствовал себя очень сильным. Я даже взбежал на крутой холм, чтобы удостовериться в этом. По пути к своей машине я находился очень близко к дону Хуану. Я спотыкался множество раз, а он смеялся. Я заметил, что его смех был особенно укрепляющим, и он стал центральной точкой моего пополнения силы: чем больше он смеялся, тем лучше я себя чувствовал. На следующий день я рассказал дону Хуану последовательность
 событий со времени, когда он оставил меня. Он смеялся все время при моем отчете, особенно когда я рассказал ему, что я думал, что это была одна из его хитростей. - Ты всегда думаешь, что над тобой шутят, - сказал он. - ты веришь себе слишком много. Ты действуешь так, как будто ты знаешь все ответы. Ты не знаешь ничего, мой маленький друг, ничего. В первый раз дон Хуан назвал меня "маленьким другом". Это захватило меня врасплох. Он заметил это и улыбнулся. В его голосе была огромная теплота, и это заставило меня сильно опечалиться. Я сказал ему, что я был беззаботным и неспособным потому, что это была врожденная склонность моей личности, и что я никогда не пойму его мира. Я чувствовал себя глубоко взволнованным. Он был очень ободрен и заявил, что я сделал хорошо. Я спросил его о значении моего переживания. - Это не имело значения, - ответил он. - та же самая вещь могла случиться с каждым, особенно с подобным тебе, кто имеет свой просвет уже открытым. Это очень обычно. Любой воин, который отправляется на поиски олли, расскажет тебе об их действиях. То, что они делали с тобой, было мягким. Однако, твой просвет открыт, и вот почему ты такой нервный. Никто не может превратиться в воина сразу. Теперь ты должен отправляться домой и не возвращаться до тех пор, пока не излечишься и пока твой просвет не закроется.
	Глава с е м н а д ц а т а я	Я не возвращался в Мексику несколько месяцев; я использовал это время, чтобы работать над своими записями, и впервые за 10 лет, с тех пор, как начал ученичество, учение дона Хуана начало приобретать реальный смысл. Я чувствовал, что долгие периоды времени, когда я должен был оставаться вдалеке от ученичества, производили очень отрезвляющее и благотворное действие на меня; они предоставляли мне возможность проверить сведения и расположить их в интеллектуальном порядке, свойственном моему воспитанию и интересу. Однако, события, которые имели место в мой последний визит на поле действия, указывали на ошибочность моего оптимизма по отношению к пониманию знания дона Хуана. Я сделал последнюю запись в своих заметках 16 октября 1970 года. События, которые имели место в этом случае, отметили переходный период. Они не только закрыли цикл обучения, но они также открыли новый цикл, который так сильно отличался от того, что я делал до сих пор, что я чувствую, что это точка, где я должен кончить мой репортаж. Когда я приблизился к дому дона Хуана, я увидел его сидящем на его обычном месте под рамада под дверью. Я поставил машину в тени дерева, взял свой портфель и чемодан с бакалейными товарами из машины и подошел к нему, громко поздоровавшись с ним. Затем я заметил, что он был не один. Позади высокой кучи дров сидел другой человек. Они оба смотрели на меня. Дон Хуан помахал мне рукой и так же сделал другой человек. Судя по его наряду, он не был индейцем, а был мексиканцем с юго-запада. Он был одет, как левис: в бежевую рубашку, техасскую ковбойскую шляпу и ковбойские ботинки. Я заговорил с доном Хуаном и затем посмотрел на человека: он улыбался мне. Я пристально смотрел на него некоторое время. - Здесь маленький Карлос, - сказал человек дону Хуану, - И он совсем не разговаривает со мной. Не говори мне, что он сердит на меня! Прежде, чем я мог сказать чтонибудь,
 они оба разразились смехом, и только тогда я понял, что незнакомец был дон Хенаро. - Ты не узнал меня, да? - спросил он, все еще смеясь. Я должен был признаться, что его наряд сбил меня с толку. - Что ты делаешь в этой части мира, дон Хенаро? - спросил я. - Он прибыл насладиться теплым воздухом, - сказал дон Хуан. - не правда ли? - Верно, - вторил дон Хенаро. - Ты не представляешь, что может сделать теплый воздух для тела старого человека, подобного мне. Я сел между ними. - Что делает он с твоим телом? - спросил я. - Теплый ветер говорит чрезвычайные вещи моему телу, - сказал он. Он повернулся к дону Хуану и глаза его заблестели. - Не так ли? - Дон Хуан кивнул ему головой утвердительно. Я сказал им, что это время горячих ветров санта-ана было худшей частью года для меня и поэтому очень странно, что дон Хенаро приехал искать теплый ветер, в то время как я убегал от него. - Карлос не переносит жары, - сказал дон Хуан дону Хенаро. - когда наступает жара, он становится, как ребенок, и задыхается. - За... Что? - За... дыхается. - Мой бог! - сказал дон Хенаро, прикинувшись обеспокоенным, и сделал жест отчаяния, который был неописуемо забавным. Затем дон Хуан объяснил ему, что меня не было несколько месяцев из-за неудачного случая с олли. - Итак, ты наконец столкнулся с олли! - сказал дон Хенаро. - Я думаю, да, - сказал я осторожно. Они громко расхохотались. Дон Хенаро два или три раза похлопал меня по спине. Это было легкое похлопывание, которое я воспринял, как дружеское выражение участия. Он задержал свою руку на моем плече и посмотрел на меня, и я почувствовал спокойную удовлетворенность, которая длилась только момент, а затем дон Хенаро сделал со мной что-то необъяснимое. Я внезапно почувствовал, что он положил валун на мою спину. У меня было ощущение, что он увеличил вес своей руки, которая лежала на моем правом плече, так, что он заставил меня согнуться вниз и удариться головой о землю. - Мы должны помочь Карлуше, - сказал дон Хенаро и бросил заговорщиский взгляд на дона Хуана. Я снова выпрямился и повернулся к дону Хуану, но он смотрел в сторону. У меня возникло колебание и досадная мысль, что дон Хуан вел себя так, как будто он был в стороне, отдельно от меня. Дон Хенаро смеялся; он, казалось, ждал моей реакции. Я попросил его положить свою руку на мое плечо еще раз, но он не хотел делать этого. Я убеждал его по крайней мере объяснить мне, что он делал со мной. Он довольно посмеивался. Я снова повернулся к дону Хуану и сказал ему, что вес руки дона Хенаро едва не раздавил меня. - Я ничего не знаю об этом, - сказал дон Хуан самым комическим тоном. - он не клал свою руку на мое плечо. - Тут они оба расхохотались. - Что ты делал со мной, дон Хенаро? - спросил я. - Я просто положил свою руку на твое плечо, - сказал он невинно. - Положи ее снова, - сказал я. Он отказался. Дон Хуан вступил в этом месте и попросил меня описать дону Хенаро то, что я ощущал в моем последнем переживании. Я подумал, что он хотел, чтобы я добросовестно описал то, что происходило со мной, но чем серьезнее становилось мое описание, тем больше они смеялись. Я останавливался два или три раза, но они убеждали меня продолжать. - Олли явился к тебе, не считаясь с твоими чувствами, - сказал дон Хуан, когда я кончил свое повествование. - я имею в виду, что ты не сделаешь ничего, чтобы соблазнить его. Ты можешь сидеть, бездельничая или думая о женщинах, а затем внезапно - легкий удар по твоему плечу, ты поворачиваешься - и олли стоит перед тобой. - Что я могу сделать, если случается что-то, подобное этому? - спросил я. - Эй! Эй! Подожди минутку! - сказал дон Хенаро. - это нехороший вопрос. Не спрашивай о том, что ты можешь сделать, - Очевидно, что ты не можешь сделать ничего. Спроси о том, что может сделать воин. Он повернулся ко мне, прищурившись. Его голова слегка наклонилась вправо, а его рот сморщился. Я посмотрел на дона Хуана, чтобы он намекнул мне, не было ли это положение шуткой, но он сохранял непроницаемое лицо. - Хорошо! - сказал я. - что может сделать воин? Дон Хенаро прищурился и зачмокал своими губами, как будто ища подходящие слова. Он взглянул на меня пристально, поддерживая свой подбородок. - Воин мочит в свои штаны, - сказал он с индейским спокойствием. Дон Хуан закрыл свое лицо, а дон Хенаро хлопнулся на землю, разразившись воющим смехом. - Испуг - это нечто такое, от чего никогда нельзя навсегда избавиться, - сказал дон Хуан, когда смех утих. - Когда воин попадает в такое трудное положение, он просто повернется к олли спиной, не думая дважды. Воин не может потакать себе, поэтому он не может умереть от испуга. Воин позволяет олли прийти только тогда, когда он в хорошей форме и готов. Когда он достаточно силен, чтобы сразиться с олли, он открывает свой просвет, выманивает олли, хватает его, держит его прижатым к земле и сохраняет свой пристальный взгляд на нем ровно столько, сколько ему надо; затем он отводит свои глаза, освобождает олли и отпускает его. Воин, мой дружок, - это мастер в любое время. - Что случится, если ты будешь слишком долго пристально смотреть на олли? - спросил я. Дон Хенаро посмотрел на меня и изобразил комический жест высматривания. - Кто знает? - сказал дон Хуан. - может быть, Хенаро расскажет тебе, что случилось с ним. - Может быть, - сказал дон Хенаро и захихикал. - Ты расскажешь мне, пожалуйста? Дон Хенаро встал, потрещал костями, выпрямляя свои руки, и открыл свои глаза до такой степени, что они стали круглыми и выглядели безумно. - Хенаро собирается произвести дрожь пустыни, - сказал он и пошел в чапараль. - Хенаро решил помочь тебе, - сказал дон Хуан доверительным тоном. - он делал то же самое для тебя в своем доме, и ты почти в и д е л . Я подумал, что он ссылался на то, что случилось у водопада, но он говорил о таинственных грохочущих звуках, которые я слышал у дома дона Хенаро. - Между прочим, что это было? - спросил я. - мы смеялись над этим, но ты никогда не объяснял мне, что это было. - Ты никогда не спрашивал. - Спрашивал. - Нет. Ты спрашивал меня обо всем, за исключением этого. Дон Хуан обвиняюще посмотрел на меня. - Да. - Это было искусство Хенаро, - сказал он. - только Хенаро может делать это. Ты почти в и д е л тогда. Я сказал ему, что мне никогда не приходило в голову связать "виденье" с необычными шумами, которые я слышал тогда. А почему ты не связывал? - спросил он решительно. - "Видеть" - это значит глазами для меня, - сказал я. Он рассматривал меня некоторое время, как будто со мной было что-то не так. - Я никогда не говорил, что "виденье" - это только глазами, - сказал он, покачав с недоверием головой. - Как он делает это? - настаивал я. - Он уже сказал тебе, как он делает это, - резко сказал дон Хуан. В этот самый момент я услышал необычайный грохот. Я вскочил, а дон Хуан начал смеяться. Грохот был подобен грому лавины. Прислушавшись к нему, я сделал забавное заключение, что воспринимаемые мною звуки определенно происходили в кино. Низкий гул, который я слышал, походил на звуковой трюк кино, когда целая сторона горы рушится в долину. Дон Хуан держался за бока, как будто они болели от смеха. Грохочущий гуд потрясал землю, где я стоял. Я отчетливо услышал удар чего-то, что, казалось, было увесистым булыжником, который катился вниз. Я услышал ряд сокрушительных ударов, что создало у меня впечатление, что валун неумолимо катился ко мне. Я испытал момент крайнего замешательства. Мои мускулы напряглись; все мое тело было готово к бегству. Я взглянул на дона Хуана. Он пристально смотрел на меня. Затем я услышал самый ужасающий удар, какой я когда-либо слышал в моей жизни. Как будто огромный валун приземлился прямо позади дома. Все содрогнулось, и в этот момент у меня возникло наиболее необычное ощущение. На мгновение я действительно "увидел" валун величиной с гору прямо позади дома. Это не было образом, наложенным на картину дома, на который я смотрел. Это также не было видом настоящего булыжника. Это было, скорее, тем, как если бы шум создавал образ валуна, катящегося на своих огромных боках. Я действительно "видел" шум. Необъяснимый образ моего восприятия привел меня к глубокому отчаянию и замешате- льству. Никогда в жизни я не представлял себе, что мои чувства могли воспринимать таким образом. На меня напал рациональный страх, и я решил спасаться бегством, чтобы сохранить свою жизнь. Дон Хуан схватил меня рукой и повелительно приказал мне не убегать и также не оглядыва- ться, но повернуться лицом в направлении, куда ушел дон Хенаро. Я услышал следующую серию шумов, которые походили на звук камней, падающих и громоздящихся друг на друга, а затем все снова стало спокойно. Через несколько минут дон Хенаро вернулся и сел. Он спросил, "видел" ли я. Я не знал, что сказать. Я повернулся к дону Хуану за указаниями. Он пристально смотрел на меня. - Я думаю, что он "видел", - сказал он и засмеялся. Я хотел сказать, что не понимаю, о чем они говорят. Я чувствовал себя ужасно расстроенным. У меня было физическое ощущение возмущения, крайнего неудобства. - Я думаю, мы оставим его з д е с ь сидеть одного, - сказал дон Хуан. Они встали и прошли мимо меня. - Карлос потакает себе в своем замешательстве, - сказал дон Хуан очень громко. Я оставался один несколько часов и имел время написать свои заметки и обдумать нелепость моего переживания. Думая об этом, мне стало ясно, что с того самого момента, когда я увидел дона Хенаро, сидевшим под рамада, ситуация приняла нелепый вид. Чем больше я раздумывал над этим, тем больше убеждался, что дон Хуан уступил контроль надо мной дону Хенаро, и эта мысль наполнила меня мрачным предчувствием. Дон Хуан и дон Хенаро вернулись в сумерках. Они сели рядом со мной, сбоку от меня. Дон Хенаро сидел ближе и почти прислонился ко мне. Его худое и хрупкое плечо слегка касалось меня, и я испытывал то же самое чувство, которое у меня было, когда он похлопал меня. Сокрушительная тяжесть навалилась на меня, и я упал на колено дона Хуана. Он помог мне сесть прямо и спросил в шутливом тоне, не пытался ли я уснуть на его колене. Дон Хенаро, казалось, наслаждался; его глаза блестели. Мне хотелось заплакать. У меня было чувство, что я был подобен животному, которое было загнано в загон. - Я пугаю тебя, Карлуша? - спросил дон Хенаро, казалось, действительно озабоченно. - Ты выглядишь подобно дикой лошади. - Расскажи ему сказку, - сказал дон Хуан. - Только это успокаивает его. Они передвинулись и сели напротив меня. Они оба наблюдали за мной с любопытством. В полутьме их глаза казались зеркальными, как огромные темные лужи воды. Их глаза внушали страх; это не были глаза людей. Мы пристально смотрели друг на друга некоторое время, а затем я отвел свои глаза. Я заметил, что я не боялся их, и, тем не менее, их глаза напугали меня до такой степени, что я задрожал. Я почувствовал очень неудобное замешательство. Помолчав немного, дон Хуан убедил дона Хенаро рассказать мне о том, что случилось с ним один раз, когда он попробовал пересмотреть своего олли. Дон Хенаро сидел в нескольких футах от меня, лицом ко мне; он ничего не говорил. Я взглянул на него: его глаза, казалось, были в четыре или в пять раз больше обычных человеческих глаз; они сияли и непреодолимо притягивали. То, что, казалось, было светом его глаз, господствовало над всем вокруг него. Тело дона Хенаро, казалось, съежилось и выглядело подобно телу кошки. Я заметил движение его кошачьего тела и испугался. Совершенно автоматически, как будто я делал это всю свою жизнь, я принял "боевую позу" и начал ритмично бить по своей правой икре. Когда я стал сознавать свои действия, я смутился и взглянул на дона Хуана. Он всматривался в меня, как он делал обычно; его глаза были добрыми и успокаивающи- ми. Он громко засмеялся. Дон Хенаро издал мурлыкающий звук, встал и вошел в дом. Дон Хуан объяснил мне, что дон Хенаро был очень сильным и не любил заниматься пустяками, и что он просто дразнил меня своими глазами. Он сказал, что, как обычно, я знал больше, чем ожидал сам. Он сделал замечание, что каждый, кто был связан с магией, был ужасно опасен в часы сумерек и что маги, подобные дону Хенаро, могли совершать чудеса в это время. Мы молчали несколько минут, я чувствовал себя лучше. Разговор с доном Хуаном расслабил меня и восстановил мою уверенность. Затем он сказал, что он хотел поесть что-нибудь и что мы собираемся прогуляться для того, чтобы дон Хенаро мог показать мне технику прятанья. Я попросил его объяснить, что он подразумевает под техникой прятанья. Он сказал, что он закончил с объяснением вещей мне, потому что объяснение только усиливало мое потакание себе. Мы вошли в дом. Дон Хенаро при свете керосиновой лампы пережевывал пищу. После еды мы трое пошли в густой пустынный чапараль. Дон Хуан шел почти рядом со мной. Дон Хенаро был передо мной, в нескольких ярдах впереди меня. Была ясная ночь; были тяжелые тучи, но было достаточно лунного света, чтобы ясно представлять себе окружающее. В один момент дон Хуан остановился и сказал мне, чтобы я шел вперед и догонял дона Хенаро. Я заколебался; он нежно подтолкнул меня и заверил, что все хорошо. Он сказал, что я всегда должен быть готов и всегда должен доверять собственной силе. Я догонял дона Хенаро следующие два часа и пытался поравняться с ним, но как сильно я ни старался, я не мог догнать его. Силуэт дона Хенаро был всегда впереди меня. Иногда он исчезал, как будто прыгал в сторону от тропинки, только чтобы снова появиться впереди меня. Что касалось меня, то это, казалось, была странная, бессмысленная ходьба в темноте. Я шел потому, что я не знал, как вернуться к дому. Я не мог понять, что делал дон Хенаро. Я подумал, что он вел меня к какому-то неясному месту в чапарале, чтобы показать мне технику, о которой говорил дон Хуан. В одном месте, однако, у меня возникло необычное ощущение, что дон Хенаро был позади меня. Я повернулся и мельком увидел человека в некотором отдалении позади меня. Эффект был потрясающим. Я изо всех сил старался увидеть в темноте и верил, что мог различить силуэт человека, стоявшего примерно в пятнадцати ярдах от меня. Фигура почти сливалась с кустами; она как будто хотела скрыться. Я пристально вглядывался момент и мог действительно разобрать силуэт человека в поле моего восприятия, даже хотя он и старался спрятаться за темными очертаниями кустов. Тогда логичная мысль пришла мне в голову: этим человеком должен быть дон Хуан, который должен был следовать за нами все время. Мгновенно я стал убежден, что это было так, я также понял, что я не мог больше различать его силуэт; все, что было передо мной, это неразличимая темная масса пустынного чапараля. Я пошел к месту, где я видел человека, но не мог никого найти. Дона Хенаро также нигде не было видно, и, так как я не знал дороги, я сел ждать. Через полчаса дон Хуан и дон Хенаро пришли. Они громко звали меня по имени. Я встал и присоединился к ним. Мы шли к дому в полной тишине. Я приветствовал этот антракт тишины, потому что я чувствовал себя совершенно дезориентированным. Фактически, я чувствовал себя неизвестным самому себе. Дон Хенаро сделал что-то для меня, что-то, что удерживало меня от формулирования моих мыслей тем путем, каим я привык это делать. Мне стало это очевидно, когда я сидел на тропинке. Я автоматически проверил время, когда сел, и затем оставался спокойным, как будто мой ум был выключен. Все же, я сидел в состоянии настороженности, какую я никогда не испытывал прежде. Это было состояние безмыслия, возможно, сравнимое с беззаботностью ко всему. Мир, казалось, был в течение этого времени, в странном равновесии: я ничего не мог добавить к нему и ничего не мог вычесть из него. Когда мы пришли к дому, дон Хенаро раскатал соломенный мат и лег спать. Я чувствовал необходимость воспроизвести свои переживания дону Хуану. Но он не позволил мне говорить. 13 октября 1970 года. - Я думаю, что я понял то, что дон Хенаро пытался сделать прошлой ночью, - сказал я дону Хуану. Я сказал это для того, чтобы вызывать его на разговор. Его постоянные отказы разговаривать лишали меня присутствия духа. Дон Хуан улыбнулся и медленно покачал головой, как будто соглашаясь со мной. Я должен был принять этот жест как подтверждение, если бы не странный блеск в его глазах. Его глаза как будто смеялись надо мной. - Ты думаешь, я не понимаю, да? - спросил я непридужденно. - Я полагаю, да... Понимаешь, на самом деле; ты понимаешь, что Хенаро был позади тебя в то время. Однако, понимание - это не настоящее дело. Его утверждение, что дон Хенаро был позади меня все время, потрясло меня. Я попросил его объяснить это. - Твой ум направлен так, что ищет только одну сторону этого, - сказал он. Он взял сухую ветку и стал двигать ею по воздуху. Он не бросал ее воздух и не рисовал фигуры; то, что он делал, походило на движения, которые он делает своими пальцами, когда вычищает сор из кучи зерна. Его движения были подобны мягкому уколу или царапанью воздуха веткой. Он обернулся и посмотрел на меня, а я машинально пожал плечами в недоумении. Он стал чертить ближе и повторять свои движения, сделав восемь точек на земле. Он обвел первую точку. - Ты здесь, - сказал он. - Все мы здесь - это чувство, и мы двигаемся отсюда сюда. Он описал вторую, которую он начертил прямо над первой точкой. Затем он стал двигать своей веткой взад и вперед между двумя точками, чтобы изобразить тяжелое движение. - Однако, человек имеет еще шесть точек, которыми он способен управлять, - сказал он. - Большинство людей ничего не знают о них. Он поместил свою ветку между первой и второй точками и ткнул землю ею. - Движение между этими двумя точками ты называешь пониманием. Ты делал это всю свою жизнь. Когда ты говоришь, что понимаешь мое знание, ты не делаешь ничего нового. Затем он соединил некоторые из восьми точек линиями; получилась вытянутая трапецевидная фигура, которая имела восемь центров с неровными лучами. - Каждая из этих шести оставшихся точек - это мир, точно так же, как чувство или понимание - это два мира для тебя, - сказал он. - Почему здесь восемь точек? Почему не бесконечное число, как в круге? - спросил я. Я начертил круг на земле. Дон Хуан улыбнулся. - Насколько я знаю, есть только восемь точек, которыми человек способен управлять. Возможно, люди не могут превысить этого. И я сказал управлением, не пониманием, что ты получил? Его тон был таким забавным, что я засмеялся. Он подражал или, скорее, передразнивал мое настаивание на точном употреблении слов. - Твоя проблема в том, что ты хочешь все понять, а это невозможно. Если ты настаиваешь на понимании, ты не учитываешь всю свою судьбу, как человеческого существа. Твой камень преткновения цел. Поэтому, ты не сделал почти ничего за все эти годы. Ты, правда, вытряхнулся из своей полной дремоты, но этого можно было достичь при любых других обстоятельствах. После паузы дон Хуан велел мне подняться, потому что мы собирались к водному каньону. Когда мы садились в мою машину, из-за дома вышел дон Хенаро и присоединился к нам. Мы проехали часть пути, а затем пошли пешком в глубоком ущелье. Дон Хуан выбрал место в тени большого дерева, чтобы отдохнуть. - Ты однажды упомянул, - начал дон Хуан, - что твой друг сказал, когда вы наблюдали лист, падавший с самой вершины сикомора, что тот же самый лист не упадет снова с того же самого сикомора никогда в вечности, помнишь? Я вспомнил, что рассказывал ему об этом случае. - Мы у большого дерева, - продолжал он, - и теперь, если мы посмотрим на другое дерево перед нами, мы можем увидеть лист, падающий с самой вершины. Он указал мне смотреть. На другой стороне оврага было большое дерево, его листья были пожелтевшими и сухими. Он побудил меня движением своей своей головы сохранять взгляд на дереве. После нескольких минут ожидания с вершины сорвался лист и начал падать на землю; он ударился о другие листья и ветки дерева три раза, прежде чем упал на высокий подлесок. - Ты видел его? - Да. - Ты скажешь, что тот же самый лист никогда снова не упадет с того же самого дерева, правда? - Правда. - Насколько ты понимаешь - это истина. Но это только насколько ты понимаешь. Смотри снова. Я машинально взглянул и увидел падающий лист. Он действительно ударялся о те же самые листья и ветки, что и предыдущий лист. Я как будто смотрел текущую телевизионную передачу. Я проследил за волнообразным падением листа, пока он не упал на землю. Я поднялся узнать, были ли это два листа, но высокий подлесок вокруг дерева препятствовал мне рассмотреть, где лист действительно приземлился. Дон Хуан рассмеялся и велел мне сесть. Смотри, - сказал он, указав своей головой на вершину дерева. - Там падает тот же самый лист снова. Я еще раз увидел лист, падающий точно таким же образом, что и два предыдущие. Когда он упал, я знал, что дон Хуан собирается указать мне снова посмотреть на вершину дерева, но прежде, чем он сделал это, я поднял глаза. Лист падал снова. Тогда я понял, что только видел первый сорвавшийся лист, или, скорее, первый раз лист упал, когда я видел его с того мгновения, когда он отделился от ветки; другие три раза лист был уже упавшим, когда я поднимал голову посмотреть. Я сказал это дону Хуану и настаивал, чтобы он объяснил мне то, что он делал. - Я не понимаю, как ты заставляешь меня видеть повторение того, что я видел прежде. Что ты сделал со мной, дон Хуан? Он засмеялся, но не отвечал, и я настаивал, что он должен сказать мне, как я мог видеть этот лист, падающим снова и снова. Я сказал, что, по моему мнению, это невозможно. Дон Хуан сказал, что его разум говорит ему то же самое, однако, я был свидетелем падения листа снова и снова. Затем он повернулся к дону Хенаро. - Не так ли? - спросил он. Дон Хенаро не ответил. Его глаза были сосредоточены на мне. - Это невозможно! - сказал я. - Ты привязан! - воскликнул дон Хуан. - Ты привязан к своему разуму. Он объяснил, что лист падал снова и снова с того же самого дерева, если только я остановлю попытки понять. Доверительным тоном он сказал мне, что вся вещь у меня прошла удачно, но, однако, моя мания всегда ослепляла меня в конце. - В этом нечего понимать. Понимание - это только очень небольшое дело, очень маленькое, - сказал он. В этот момент дон Хенаро встал. Он бросил острый взгляд на дона Хуана, их глаза встретились и дон Хуан посмотрел на землю перед собой. Дон Хенаро стоял передо мной и начал размахивать своими руками в стороны, взад и вперед ритмично. - Смотри, Карлуша, - сказал он. - Смотри! Смотри! Он издал чрезвычайно резкий, свистящий звук. Это был звук чего-то рвущегося. Точно в то мгновение, когда раздался звук, я почувствовал ощущение пустоты внизу моего живота. Это было ужасно мучительное ощущение падения, не болезненного, но, скорее, неприятного и поглощающего. Это продолжалось несколько секунд, а затем спало, оставив странный зуд в моих коленях. В то время, как длилось ощущение, я переживал другой невероятный феномен. Я увидел дона Хенаро на вершине гор, которые были, возможно, в десяти милях. Восприятие длилось только несколько секунд и случилось так неожиданно, что у меня не было времени действительно рассмотреть его. Я не мог воскресить, видел ли я человеческую фигурку на вершине горы или это был уменьшенный образ дона Хенаро. Я не мог даже вспомнить, был ли это дон Хенаро или нет. Однако, в этот момент для меня не было никакого сомнения, что я видел его, стоящим на вершине гор. Однако, в тот момент я подумал, что я не мог различить человека в десяти милях, и восприятие исчезло. Я повернулся, чтобы посмотреть на дона Хенаро, но его не было. Недоумение, которое я переживал, было таким же удивительным, как все другое, что случалось со мной. Мой ум согнулся от напряжения. Я чувствовал себя совершенно дезориентированным. Дон Хуан встал и велел мне закрыть нижнюю часть моего живота руками и плотно прижать ноги к телу в этом положении. Мы в молчании некоторое время, а затем он сказал, что действительно собирался воздержаться от объяснения чего-нибудь мне, потому что только действуя, человек может стать магом. Он посоветовал мне немедленно уехать, иначе дон Хенаро, возможно, убьет меня в своем усилии помочь мне. - Ты собираешься изменить направление, - сказал он, - и ты разобьешь свои оковы. Он сказал, что мне нечего было понимать в действиях его и дона Хенаро и что маги были вполне способны совершать необыкновенные проявления. - Хенаро и я действуем отсюда, - сказал он и указал на один из центров на своей диафрагме. - а это центр понимания, и все же ты знаешь, что это такое. Я хотел сказать, что я в действительности не знал, о чем он говорил, но он не дал мне времени, встал и указал мне следовать за ним. Он начал идти быстро необыкновенно, и я, пыхтя и потея, старался не отставать от него. Когда мы сели в машину, я огляделся, ища дона Хенаро. - Где он? - спросил я. - Ты знаешь, где он, - резко ответил дон Хуан. Прежде, чем уехать, я посидел с ним, как я делал всегда. У меня было непреодолимое побуждение спросить разъяснений. Как говорит дон Хуан, - объяснения - это в действительности мое потакание себе. - Где дон Хенаро? - осторожно спросил я. - Ты знаешь, где, - сказал он. - все же ты каждый раз терпишь поражение, потому что ты настаиваешь на понимании. Например, ты знал в ту ночь, что Хенаро был позади тебя все время, ты даже повернулся и увидел его. - Нет, - запротестовал я. - нет, я не знал этого. Я был искренен в этом. Мой ум отказывался принять этот вид влияния, как "реальное", и, однако, после десяти лет ученичества с доном Хуаном мой ум не мог больше защищать мои старые обычные критерии того, что является реальным. Однако, все предположения, которые я до сих пор возбуждал о природе реальности, были просто интеллектуальным махинациями; доказательством тому было то, что под давлением действий дона Хуана и дона Хенаро, мой ум зашел в тупик. Дон Хуан посмотрел на меня, и в его глазах была такая печаль, что я заплакал. Слезы потекли сами. В первый раз в своей жизни я чувствовал обременяющий вес моего разума. Неописуемая мука овладела мной. Я невольно завыл и обнял его. Он быстро стукнул меня суставами пальцев по макушке моей головы. Я почувствовал это как волну вниз по позвоночнику. Это имело отрезвляющее действие. - Ты слишком много потакаешь себе, - сказал он мягко.
	Эпилог	Дон Хуан медленно ходил вокруг меня. Он, казалось, раздумывал, говорить или не говорить что-то мне. Дважды он останавливался и, казалось, передумывал. - Вернешься ты или нет - это совершенно неважно, - наконец, сказал он. - однако, теперь тебе необходимо жить, как воину. Ты всегда знал это, теперь ты просто в положении, что вынужден использовать нечто, чем ты пренебрегал прежде. Но ты должен бороться за это знание; оно не просто дано тебе; оно не просто вручено тебе свыше. Ты должен выбить его из себя. Все же, ты все еще светящееся существо. Ты все еще собираешься умереть подобно всем другим. Я однажды говорил тебе, что ничего нельзя изменить в светящемся яйце. Он помолчал момент. Я знал, что он смотрел на меня, но я избегал его глаз. - Ничто реально не изменилось в тебе, - сказал он. 	 Карлос Кастанеда. Путешествие в Икстлен --------------------------- ---------------------------------- Книга третья Spellchecked by Боровик Дмитрий, 8 Apr 2000 ----------------------------------------------------------- ---	 Введение	В субботу, 22 мая 1971 года я приехал в Сонору "Мексика", чтобы увидеться с Хуаном Матусом, индейцем-магом из племени яки, с которым я был связан с 1961 года. Я думал, что мой визит в этот день никак не будет отличаться от множества других визитов, которые я делал за те десять лет, пока я был его учеником. События, которые имели место в тот день и в последующие дни были для меня поворотными. На этот раз мое ученичество пришло к концу. Это не было каким-либо моим уходом, а законченным окончанием учения. Я уже представил мое ученичество в двух предыдущих книгах: "учение дона Хуана" и "отделенная реальность". Моим основным положением в обеих книгах было то, что основными моментами в учении на мага были состояния необычной реальности, производимые приемом психотропных растений. В этом отношении дон Хуан был экспертом в использовании трех таких растений: daturа iпохiа, известной, как дурман; lернорнеса williамвi, известной, как пейот; и галлюциноге- нный гриб из рода рsilесуве. Мое восприятие мира под воздействием этих психотропных веществ было таким запутанным и внушительным, что я был вынужден предположить, что такие состояния являлись единственной дорогой к передаче и обучению тому, чему дон Хуан пытался научить меня. Это заключение было ошибочным. Чтобы избежать любого недопонимания в моей работе с доном Хуаном, я хотел бы прояснить следующие моменты. До сих пор я не делал никаких попыток поместить дона Хуана в культурные рамки. Тот факт, что он считает себя индейцем яки не означает, что его знания магии известны индейцам яки в основном или практикуются ими. Все разговоры, которые мы провели с доном Хуаном во время моего ученичества велись на испанском языке, и лишь благодаря его отчетливому владению этим языком я смог получить полные объяснения системы верований. Я сохранил название этой системы - "магия", и я также попрежнему
 называю дона Хуана магом, потому что это те категории, которые он использовал сам. Поскольку я был способен записать большинство из того, что было сказано на его позднейших фазах, я собрал большую кучу записок. Для того, чтобы сделать эти записки читабельными и в то же время сохранить драматическое единство учения дона Хуана, я должен был издать, а то, что я выпустил, является, я считаю не относящимся к тем вопросам, которые я хочу поднять. В моей работе с доном Хуаном я ограничивал свои усилия рамками видения его, как мага, и получения ч л е н с т в а в его знании. Для того, чтобы выразить свою мысль, я должен прежде объяснить основные моменты магии так, как дон Хуан представил их мне. Он сказал, что для мага мир повседневной жизни не является реальным или "вокруг нас", как мы привыкли верить. Для мага реальность, или тот мир, который мы все знаем, является только описанием. Для того, чтобы упрочить этот момент, дон Хуан сконцентрировал основные свои усилия на том, чтобы подвести меня к искреннему убеждению, что тот мир, который я имею в уме, как окружающий, был просто описанием мира; описанием, которое было накачено в меня с того момента, как я родился. Он указал, что любой, кто входит в контакт с ребенком, является учителем, который непрерывно описывает ему мир, вплоть до того момента, пока ребенок не будет способен воспринимать мир так, как он описан. Согласно дону Хуану мы не сохраняем памяти этого поворотного момента просто потому, что, пожалуй, никто из нас не имел никакой точки соотнесения для того, чтобы сравнить его с чем-либо еще. Однако, с этого момента и дальше ребенок становится ч л е н о м . Он знает описание мира и его членство становится полноправным, я полагаю, когда он становится способным делать все должные интерпретации восприятия, которые, подтверждая это описание, делают его достоверным. Для дона Хуана в таком случае, реальность нашей повседневной жизни состоит из бесконечного потока интерпретаций восприятия, которым мы, т.е. Индивидуумы, которые разделяют особое членство, научились делать одинаково. Ты идея, что интерпретации восприятия, которые делают мир, имеют недостаток, соответствует тому факту, что они текут непрерывно и редко, если вообще когда-либо, ставятся под вопрос. Фактически, реальность мира, который мы знаем, считается настолько сама собой разумеющейся, что основной момент магии состоящий в том, что наша реальность является просто одним из многих описаний, едва ли может быть принят, как серьезное заключение. К счастью, в случае моего ученичества, дона Хуана совершенно не заботило, могу я или нет понимать то, что он говорит. Таким образом, как учитель магии, дон Хуан взялся описывать мне мир со времени нашего первого разговора. Моя трудность в понимании его концепции и методов проистекала из того факта, что его описание было чуждым и несовпадающим с моим собственным описанием. Его утверждением было то, что он учит меня, как "видеть", в противоположность просто "смотрению", и что "остановка мира" была первым шагом к "видению". В течение многих лет я рассматривал идею "останавлива- ния мира", как загадочную метафору, которая на самом деле ничего не значит. И только лишь во время неофициального разговора, который имел место к концу моего ученичества, я полностью понял ее объем и важность, как одного из основных моментов в знании дона Хуана. Дон Хуан и я разговаривали о различных вещах в свободной и непринужденной манере. Я рассказал ему о моем друге и его проблеме со своим девятилетним сыном. Ребенок, который жил с матерью в течение последних четырех лет, и теперь жил с моим другом, и проблема состояла в том, что с ним делать. Согласно моему другу, ребенок был негоден для школы. У него не хватало концентрации, и он ничем не интересовался. Он всему оказывал сопротивление, против любого контакта восстает и убегает из дома. "У твоего друга действительно проблема", - сказал дон Хуан, смеясь. Я хотел продолжать рассказывать ему обо всех "ужасных" вещах, которые сделал ребенок, но он прервал меня. "Нет нужды говорить дальше об этом бедном мальчике", - сказал он. - "нет нужды ни для тебя, ни для меня рассматривать его поступки так или иначе в наших мыслях". Его манера была прямой, и его голос был тверд, но затем он улыбнулся. - Что может сделать мой друг? - спросил я. - Наихудшая вещь, которую он может сделать, это заставить ребенка согласиться с ним, - сказал дон Хуан. - Что ты имеешь в виду? - Я имею в виду, что отец ребенка не должен его шлепать или пугать в тех случаях, когда тот ведет себя не так, как хотелось бы отцу. - Но как он может научить его чему-либо, если он не будет с ним тверд? - Твой друг должен найти кого-нибудь другого, кто бы шлепал ребенка. - Но он не может позволить никому тронуть своего мальчика! - сказал я, удивленный его предложению. Дону Хуану, казалось, понравилась моя реакция, и он засмеялся. - Твой друг не воин, - сказал он. - если бы он был воином, то он бы знал, что наихудший вещью, которую можно сделать, будет противопоставить себя человеку прямо. - Что делает воин, дон Хуан? - Воин действует стратегически. - Я все же не понимаю, что ты имеешь в виду. - Я имею в виду, что если бы твой друг был воином, то он бы помог своему ребенку остановить мир. - Но как мой друг может сделать это? - Ему нужна была бы личная сила. Ему нужно было бы быть магом. - Но он не маг. - В таком случае он должен использовать обычные средства для того, чтобы помочь своему сыну изменить идею мира. Это не останавливание мира, но это подействует так же. Я попросил его объяснить свои слова. - Если бы я был твой друг, - сказал дон Хуан, - то я бы начал с того, что нанял бы кого-нибудь, кто бы шлепал маленького мальчика. Я пошел бы в городские трущобы и нанял бы наиболее страшно выглядящего человека, которого бы смог найти. - Чтобы испугать маленького мальчика? - Не просто для того, чтобы испугать мальчика, дурень, этот парнишка должен быть о с т а н о в л е н . Но этого не произойдет, если его будет бить собственный отец. - Если кто-либо хочет остановить других людей, то он всегда должен быть в стороне от того круга, который нажимает на них. Таким образом, он всегда сможет управлять давлением. Идея была необычной, но каким-то образом она находила во мне отклик. Дон Хуан подпирал подбородок левой ладонью. Его левая рука была прижата к груди, опираясь на деревянный ящик, который служил низеньким столом. Его глаза были закрыты, его глазные яблоки двигались. Я чувствовал, что он смотрит на меня через закрытые веки. Эта мысль испугала меня. - Расскажи мне еще, что должен делать мой друг со своим мальчиком. - Скажи ему, пусть он пойдет в городские трущобы и очень тщательно выберет мерзко выглядящего подонка, - продолжал он. - скажи ему, пусть он берет молодого, такого, в котором еще осталась какая-то сила. Дон Хуан обрисовал затем странную стратегию. Я должен был проинструктировать своего друга о том, что нанятый человек должен следовать за ним или ждать его в том месте, куда он придет со своим сыном. Этот человек в ответ на условный сигнал, который будет дан после любого неправи- льного поведения со стороны ребенка, должен был выскочить из укромного места, схватить ребенка и отшлепать его так, чтоб тот света не взвидел. - После того, как человек испугает его, твой друг должен помочь мальчику восстановить его уверенность любым способом, каким он сможет. Если он проведет эту процедуру три-четыре раза, то я уверяю тебя, что ребенок будет иметь другие чувства по отношению ко всему. Он изменит свою идею мира. - Но что, если испуг искалечит его? - Испуг никогда никого не калечит. Что калечит дух, так это постоянное имение кого-нибудь у себя на спине, кто колотит тебя и говорит тебе, что следует делать, а чего не следует делать. - Когда этот мальчик станет более сдержанным, ты должен сказать своему другу, чтобы тот сделал для него еще одну, последнюю вещь. Он должен найти какой-либо способ, чтобы получить доступ к мертвому ребенку, может быть в больнице или в конторе доктора. Он должен привести туда своего сына и показать ему мертвого ребенка. Он должен дать ему разок дотронуться до трупа левой рукой в любом месте, кроме живота трупа. После того, как мальчик это сделает, он будет обновлен. Мир никогда не будет тем же самым для него. Я понял тогда, что за все годы нашей связи с доном Хуаном, он осуществлял со мной, хотя и в другом масштабе, ту же самую тактику, которую он предлагал моему другу для сына. Я спросил его об этом. Он сказал, что он все время пытался научить меня, как "остановить мир". - Ты еще не сделал этого, - сказал он, улыбаясь. - ничто, кажется, не срабатывает, потому что ты очень упрям. Если бы ты был менее упрям, однако, то к этому времени ты, вероятно, остановил бы мир при помощи любой из техник, которым я обучил тебя. - Какие техники, дон Хуан? - Все, что я говорил тебе, было техникой останавливания мира. Через несколько месяцев после этого разговора дон Хуан выполнил то, что он намеревался сделать: обучить меня "остановить мир". Это монументальное событие в моей жизни заставило меня пересмотреть детально всю мою десятилетнюю работу. Для меня стало очевидным, что первоначальное заключение о роли психотропных растений было ошибочным. Они не были существенной чертой описания мира магом, но должны были только помочь сцементировать, так сказать, части того описания, которое я не был способен воспринять иначе. Моя настойчивость в том, чтобы держаться за свою стандартную версию реальности делала меня почти слепым и глухим к целям дона Хуана. Поэтому, просто отсутствие у меня чувствите- льности вызывало необходимость их применения. Пересматривая все свои полевые заметки, я понял, что дон Хуан дал мне основу нового описания в самом начале нашей связи, в том, что он называл "техникой для останавливания мира". В своих прежних работах я выпустил эти части моих полевых заметок, потому что они не относились к использованию психотропных растений. Теперь я на законном основании восстановил их в общем объеме учения дона Хуана, и они составили первые семнадцать глав этой книги. Первые три главы являются полевыми заметками, охватывающими события, которые вылились в мое "останавливание мира". Подводя итоги, я могу сказать, что в то время, когда я начинал ученичество, была другая реальность. Иначе говоря, было описание мира магами, которого я не знал. Дон Хуан, как маг и учитель, научил меня этому описанию. Десятилетнее ученичество, которое я прошел, состояло, поэтому, в устанавливании этой неизвестной реальности через развертывание ее описания. И добавление все более и более сложных частей по мере моего продвижения в учении. Окончание ученичества означало, что я научился новому описанию мира убедительным и ясным образом и что я стал способен к новому восприятию мира, которое совпадало с его новым описанием. Другими словами, я достиг ч л е- н с т в а . Дон Хуан утверждал, что для того, чтобы достичь "видения", следует "остановить мир". "Останавливание мира" действительно было нужным моментом определенных состояний сознания, в которых реальность повседневной жизни изменяется, поскольку поток интерпретаций, который обычно течет непрерывно, был остановлен рядом обстоятельств, чуждых этому потоку. В моем случае рядом обстоятельств, чуждых моему нормальному потоку интерпретаций, было описание мира магами. У дона Хуана необходимым условием для остановки мира было то, что следует быть убежденным. Другими словами, нужно научиться новому описанию в полном смысле, для того, чтобы наложить его на старое и, таким образом, сломать догматическую уверенность, которую мы все разделяем, что достоверность наших восприятий или нашей реальности мира не может ставиться под вопрос. После "остановки мира" следующим шагом было "видение". Под этим дон Хуан подразумевал то, что я хотел бы категоризовать, как "реагирование на перцепту- альные установки о мире, находящемся вне того описания, которое мы научились называть реальностью". Я убежден в том, что все эти шаги могут быть поняты единственно в терминах того описания, к которому они относятся. А поскольку это было описание, которое дон Хуан взялся мне давать с самого начала, я должен, в таком случае, позволить его учению быть единственным источником входа в него. Таким образом, я оставляю слова дона Хуана говорить самим за себя.	 * ЧАСТЬ 1. Останавливание мира	 ========================================
	Глава 1. Подтверждения из окружающего мира. - Как я понимаю, вы очень много знаете о растениях, сэр? - сказал я старому индейцу, который был передо мной. Мой друг просто свел нас вместе и покинул комнату, и мы представлялись друг другу сами. Старик сказал мне, что его зовут Хуан Матус. - Это твой друг сказал тебе так? - спросил он. - Да, это он сказал. - Я собираю растения или, скорее, они позволяют мне собирать их, - сказал он мягко. Мы находились в зале ожидания автобусной станции в Аризоне. Я спросил его на очень официальном испанском языке, не позволит ли он мне расспросить его. Я сказал: - Не позволит ли мне джентльмен "кабальеро" задать ему некоторые вопросы? "Кабальеро" - производное слово от "кабальо" - лошадь, первоначально означало всадника или знатного человека на лошади. Он посмотрел на меня инквизиторски. - Я всадник без лошади, - сказал он с широкой улыбкой. Затем добавил: - я сказал тебе, что меня зовут Хуан Матус. Мне понравилась его улыбка. Я подумал, что, очевидно, он был таким человеком, которому нравится прямота, и я решил смело обратиться к нему с просьбой. Я сказал ему, что интересуюсь сбором и изучением лекарственных растений. Я сказал, что мой особый интерес лежит в использовании галлюциногенного кактуса - пейота, который я много изучал в университете в Лос-Анжелесе. Я думал, что мое представление очень серьезно, мои слова были очень сдержанными и звучали совершенно достоверно для меня. Старик медленно покачал головой, и я, ободренный его молчанием, добавил, что, без сомнения, было бы полезным для нас обоих собраться вместе и поговорить о пейоте. Именно в этот момент он поднял голову и взглянул мне прямо в глаза. Это был ужасный взгляд. И однако же он не был никоим образом ни угрожающим, ни устрашающим. Это был взгляд, который прошел сквозь меня. Я сразу же онемел и не мог продолжать говорить. Это был конец нашей встречи. И однако же он оставил крупицу надежды. Он сказал, что может быть я смогу когда-нибудь навестить его у него дома. Было бы трудно установить воздействие взгляда дона Хуана, если бы не сопоставить мой предыдущий опыт с уникальностью этого события. Когда я начал изучать антропологию, и, таким образом, встретил дона Хуана, я уже был экспертом в том, что называется "умей вертеться". Я покинул свой дом много лет назад, и это означало по моей оценке, что я был способен позаботиться о самом себе. Всегда, когда я бывал отвергнут, я обычно мог проложить себе путь лестью, тем, что шел на компромисс, спорил, сердился или, если ничего не помогало, то я хлюпал носом и жаловался. иными словами, всегда было что-то такое, что, как я знал, я могу сделать при данных обстоятельствах. И никогда в моей жизни ни один человек не останавливал моей инерции так легко и настолько полностью, как сделал дон Хуан в этот день. Дело было не только в том, что меня заставили замолчать. Бывали времена, когда я не мог сказать ни слова своему оппоненту из-за какого-то врожденного уважения, которое я чувствовал к нему. И все же в таких случаях моя злость или замешательство выражались в моих мыслях. Взгляд дона Хуана, однако, сделал меня немым до такой степени, что я перестал связно думать. Я был полностью заинтригован этим поразительным взглядом и решил искать встречи с ним. Я готовился в течение шести месяцев после этой первой встречи, читая об использовании пейота среди американских индейцев, особенно о культе пейота индейцев равнины. Я познакомился с каждой доступной работой и, когда я почувствовал, что готов, я вернулся назад в Аризону. Суббота, 17 декабря 1960 года Я нашел его дом после длинных и дорогостоящих расспросов среди местных индейцев. Была середина дня, когда я подъехал к дому и остановился перед ним. Я увидел дона Хуана, сидящего на деревянной молочной фляге. Он, казалось, узнал меня и приветствовал меня, когда я вылезал из машины. В течение некоторого времени мы обменивались пустыми стандартными фразами, а затем я прямо признался ему, что был очень неоткровенен с ним, когда мы встретились в первый раз. Я хвастался, что знал очень много о пейоте, в то время, как на самом деле я не знал о нем ничего. Он смотрел на меня, его глаза были очень добрыми. Я сказал ему, что в течение шести месяцев я читал, чтобы подготовиться к нашей встрече, и что на этот раз я действительно знаю намного больше. Он засмеялся. Очевидно, в моем заявлении было что-то смешное для него. Он смеялся надо мной, и я чувствовал себя немножко смущенным и задетым. Он, очевидно, заметил мое неудобство и заверил меня, что, хотя у меня были добрые намерения, на самом деле не было никакого способа подготовиться к нашей встрече. Я подумал о том, будет ли удобным спросить, имеет ли это заявление какой-либо скрытый смысл, но не сделал этого. Однако же он, казалось, был подстроен к моим чувствам и продолжал объяснять, что он имел в виду. Он сказал, что мои усилия напомнили ему сказку о неких людях, которых король обвинил и казнил когда-то. Он сказал, что в сказке наказанные люди никак не отличались от тех, кто их наказывал, за исключением того, что они произносили некоторые слова особым образом, присущим только им. Этот недостаток, конечно, и выдавал их. Король поставил заставы на дорогах в критических точках, где чиновники требовали от каждого прохожего произнести ключевое слово. Те, кто могли произнести его так, как король его произносил, оставались жить, но тех, кто этого не мог, немедленно казнили. Основой сказки было то, что однажды молодой человек решил подготовиться к тому, чтобы пройти через заставу, научившись произносить испытательное слово так, как это нравилось королю. Дон Хуан сказал с широкой улыбкой, что, фактически, это заняло у молодого человека "шесть месяцев" - столько времени ему понадобилось, чтобы добиться правильного произношения. И затем пришел день великого испытания. Молодой человек очень уверенно подошел к заставе и стал ждать, пока чиновник потребует у него произнести слово. В этом месте дон Хуан очень драматично остановил свой рассказ и взглянул на меня. Его пауза была очень рассчитанной и немножко казалась мне ловушкой, но я продолжал игру. Я уже слышал тему сказки раньше. Там дело было с евреями в германии и с методом, путем которого можно было сказать, кто еврей по тому, как они произносили определенные слова. Я знал также основную нить рассказа: молодой человек должен был быть схвачен из-за того, что чиновник забыл ключевое слово и попросил его произнести другое слово, которое было очень похожим, но которое молодой человек не научился произносить правильно. Дон Хуан, казалось, ждал от меня, чтобы я спросил, что случилось. Так я и сделал. - Что с ним случилось? - спросил я, пытаясь быть наивным и заинтересованным в сказке. - Молодой человек, который был действительно хитрым, сообразил, что чиновник забыл ключевое слово и прежде, чем этот человек успел сказать что-либо еще, он признался ему в том, что готовился в течение шести месяцев. Он сделал долгую паузу и взглянул на меня с предательским блеском в глазах. На этот раз он подменил карты. Признание молодого человека было новым элементом, и я уже не знал, чем закончится история. - Ну, что случилось потом? - спросил я, действительно заинтересованный. - Молодой человек был немедленно казнен, конечно, - сказал он и расхохотался. Мне очень понравился способ, каким он захватил мой интерес. Еще больше мне понравился способ, которым он связал сказку с моим собственным случаем. Фактически, он, казалось, составил ее для меня, он потешался надо мной очень тонко и артистично. Я засмеялся вместе с ним. После этого я сказал ему, что вне зависимости от того, насколько глупо это может звучать, я действительно заинтересован в том, чтобы узнать что-либо о растениях. - Я очень люблю гулять, - сказал он. Я подумал, что он намеренно меняет тему разговора для того, чтобы не отвечать мне. Я не хотел его настраивать против себя своей настойчивостью. Он спросил меня, не хочу ли я пойти вместе с ним на короткую прогулку в пустыню. Я с энтузиазмом сказал, что мне понравилось бы прогуляться по пустыне. - Это не пикник, - сказал он тоном предупреждения. Я сказал ему, что я очень серьезно хочу работать с ним. Я сказал, что нуждаюсь в информации, любого рода информации об использовании лекарственных растений, и что я собираюсь платить ему за его время и труды. - Ты будешь работать на меня, а я буду платить тебе зарплату. - Как много ты будешь платить мне? - спросил он. Я уловил в его голосе нотку жадности. - Сколько ты найдешь нужным, - сказал я. - Плати мне за мое время... Своим временем, - сказал он. Я подумал, что он - любопытнейшая личность. Я сказал ему, что я не понимаю, что он имеет в виду. Он заметил, что о растениях нечего сказать, поэтому взять мои деньги было бы немыслимо для него. - Что ты делаешь у себя в кармане? - спросил он, делая гримасу. - ты что, играешь со своим хером? - он говорил о моем незаметном записывании в миниатюрный блокнот, который находился в огромном кармане моей штормовки. Когда я рассказал ему, что я делаю, он сердечно рассмеялся. Я сказал, что не хотел беспокоить его, записывая прямо перед ним. - Если ты хочешь записывать - записывай, ты не обеспокоишь меня, - сказал он. Мы гуляли по окружающей пустыне, пока не стало почти совсем темно. Он не показывал мне никаких растений и не говорил о них совсем. Мы остановились на минуту отдохнуть у больших кустов. - Растения очень любопытные вещи, - сказал он, не глядя на меня. - они живые, и они чувствуют. В тот самый момент, как он сделал это заявление, сильный порыв ветра потряс пустынный чапараль вокруг нас. Кусты издали гремящий звук. - Ты слышишь это? - спросил он меня, приставляя правую руку к своему уху, как бы помогая своему слуху. - листья и ветер соглашаются со мной. Я засмеялся. Друг, который свел нас, уже предупреждал, чтобы я держался настороже, потому что старик был очень эксцентричен. Я подумал, что "соглашение с листьями" было одной из его эксцентричностей. Мы еще гуляли некоторое время, но он все еще не показывал мне никаких растений, и не сорвал ни одного из них. Он просто шел через кусты, слегка их касаясь. Затем он остановился, сел на камень и сказал мне, чтоб я отдохнул и осмотрелся. Я настаивал на разговоре. Я еще раз дал ему знать, что очень хочу учиться о растениях, особенно о пейоте. Я просил его, чтобы он стал моим информатором в обмен на какое-либо денежное вознаграждение. - Тебе не нужно платить мне, - сказал он. - ты можешь спрашивать меня все, что хочешь. Я буду рассказывать тебе все, что я знаю, а потом я расскажу тебе, что делать с этим. Он спросил меня, согласен ли я с его планом. Я был в восторге. Затем он добавил загадочное замечание: - Возможно, нет ничего такого, что можно учить о растениях, потому что о них нечего сказать. Я не понял того, что он сказал или того, что он под этим имел в виду. - Что ты сказал? - спросил я. Он повторил это замечание трижды, и затем весь район был потрясен ревом военного реактивного самолета. - Вот! Мир только что согласился со мной, - сказал он, приставляя левую ладонь к уху. Я находил его очень приятным. Его смех был заразите- льным. - Ты из Аризоны, дон Хуан? - спросил я, пытаясь удержать разговор в рамках того, чтобы он был моим информатором. Он взглянул на меня и утвердительно кивнул. Его глаза, казалось, были уставшими, я мог видеть белки его глаз вдоль нижних век. - Ты был рожден в этой местности? Он кивнул головой, опять не отвечая мне. Это походило на утвердительный жест, но это походило также и на нервное потряхивание головой человека, который задумался. - А откуда ты сам? - спросил он. - Я приехал из южной америки, - сказал я. - Это большое место. Ты приехал из нее из всей? Его глаза были опять пронзительными, когда он посмотрел на меня. Я начал объяснять ему обстоятельства своего рождения, но он прервал меня. - В этом отношении мы похожи, - сказал он. - я живу здесь сейчас, но на самом деле я яки из Соноры. - И это все! Я сам приехал из...  Он не дал мне закончить. - Знаю, знаю, - сказал он. - ты есть тот, кто ты есть, оттуда, откуда ты есть. Так же как я - яки из Соноры. Его глаза были очень яркими, а его смех странно беспокоящим. Он заставлял меня чувствовать так, как если бы поймал меня на какой-то лжи. Я испытал любопытное ощущение вины. У меня было чувство, что он знает что-то, чего я не знаю или не хочу говорить. Мое странное раздражение росло. Он, должно быть, заметил его, потому что спросил, не хочу ли я поесть в ресторане в городе. По пути назад к его дому и затем ведя машину в город, я почувствовал себя лучше, но полностью не расслабился. Каким-то образом я чувствовал, что мне что-то угрожает, хотя и не мог найти причину. Я хотел ему купить пиво в ресторане. Он сказал, что никогда не пьет, даже пиво. Я засмеялся про себя. Я не поверил ему. Друг, который свел нас, говорил мне, что "старик большую часть времени находится не в себе". Мне действительно не было дела до того, лжет он или нет о выпивке. Он мне нравился. Было что-то умиротворяющее в его личности. Должно быть, на лице у меня отразилось сомнение, потому что затем он стал объяснять мне, что он пил в молодости, но затем однажды просто бросил это. - Люди вряд ли даже понимают, что мы можем выбросить из нашей жизни все что угодно в любое время. Просто вот так. - он щелкнул пальцами. - Ты думаешь, что можно бросить курить или пить так легко? - спросил я. - Конечно! - сказал он с большим убеждением. - курение и пьянство - это ничто, совсем ничто, если мы хотим их бросить. В этот момент автоматическая кофеварка, в которой кипела вода, издала громкий пронзительный звук. - Слышишь это! - воскликнул дон Хуан с сиянием в глазах. - кипяток согласен со мной. Затем он добавил после паузы: - Человек может получать согласие от всего вокруг него. В этот критический момент кофеварка издала поистине гортанный звук. Он взглянул на кофеварку и сказал: - благодарю вас, - кивнул головой, а потом расхохотался. Я опешил. Его смех был немножко чересчур громкий, но мне искренне все это нравилось. Затем моя первая реальная сессия с моим "информатором" закончилась. Я сказал ему, что мне нужно навестить некоторых друзей, и что я был бы рад повидать его снова в конце следующей недели. - Когда ты будешь дома? - спросил я. Он пристально рассматривал меня. - Когда ты приедешь, - заметил он. - Я не знаю точно, когда я приеду. - Тогда просто приезжай, не заботься. - Но что, если тебя не будет дома? - Я буду там, - сказал он, улыбаясь, и пошел прочь. Я побежал за ним и спросил его, не будет ли он возражать, если я привезу с собой фотоаппарат, чтобы сфотографировать его и его дом. - Об этом не может быть и речи, - сказал он с гримасой. - А как насчет магнитофона? Будешь ты возражать против этого? - Боюсь, что и такой возможности тоже нет. Я почувствовал себя раздраженным и стал горячиться. Я сказал, что не вижу логической причины его отказа. Дон Хуан отрицательно покачал головой. - Забудь это, - сказал он с силой. - и если ты еще хочешь видеть меня, никогда не говори об этом опять. Я выставил последнее слабое возражение. Я сказал, что фотоснимки и магнитофонные записи являлись бесценными для моей работы. Он сказал, что есть только одна вещь, которая бесценна для всего, что мы делаем. Он назвал ее "дух". - Нельзя обойтись без духа, - сказал он. - а у тебя его нет. Горюй об этом, а не о фотоснимках. - Что ты..? Он прервал меня движением головы и вернулся на несколько шагов. - Обязательно возвращайся, - сказал он мягко и помахал мне на прощание.
	Глава 2. Стирание личной истории. Четверг, 22 декабря 1960 года Дон Хуан сидел на полу около двери своего дома спиной к стене. Он перевернул деревянную молочную флягу и попросил меня садиться и чувствовать себя, как дома. Я предложил ему пачку сигарет, которую я привез. Он сказал, что не курит, но подарок принял. Мы поговорили о холоде ночей в пустыне и на другие обычные темы. Я спросил его, не мешаю ли я его нормальному распорядку. Он взглянул на меня с какой-то гримасой и сказал, что у него нет никакого распорядка и что я могу оставаться с ним до вечера, если хочу. Я приготовил несколько опросных листов по генеалогии и родовым отношениям, и я хотел заполнить их с его помощью. Я составил также по этнографической литературе длинный список культурных черт, которые, как считалось, присущи индейцам этого района. Я хотел пройтись по списку вместе с ним и отметить все вопросы, которые были знакомы для него. Я начал с опросных карт родовых отношений. Как ты называл своего отца? - спросил я. - Я называл его папа, - сказал он с очень серьезным лицом. Я почувствовал легкое раздражение, но продолжал, думая, что он не понял. Я показал ему опросный лист и объяснил, что один пропуск там оставлен для отца, а один - для матери. Я привел пример различных слов, которые используются в английском и испанском языках для того, чтобы называть отца и мать. Я подумал, что, может быть, мне следовало начать с матери. - Как ты называл свою мать? - спросил я. - Я называл ее мама, - заметил он очень наивным тоном. - Я имею в виду, какие другие слова ты использовал для того, чтобы назвать своего отца или мать? Как ты звал их? - сказал я, пытаясь быть терпеливым и вежливым. Он почесал голову и посмотрел на меня с глупым выражением. - Ага, - сказал он. - тут ты меня поймал. Дай-ка мне подумать. После минутного замешательства он, казалось, вспомнил что-то, и я приготовился записывать. - Ну, сказал он, как если бы он был захвачен серьезной мыслью. - как еще я звал их? Я звал их эй-эй, папа! Эй-эй, мама! Я рассмеялся против своего желания. Его выражение было действительно комичным, и в этот момент я не знал, то ли он был очень хитрый старик, который морочил мне голову, то ли он был действительно простачком. Используя все свое терпение, я объяснил ему, что это очень серьезный вопрос и что для моей работы очень важно заполнить все эти бланки. Я старался, чтобы он понял идею генеалогии и личной истории. - Как звали твоего отца и твою мать? - спросил я. Он взглянул на меня ясными и добрыми глазами. - Не трать время на эту муру, - сказал он мягко, но с неожиданной силой. Я не знал, что сказать. Казалось, кто-то другой произнес эти слова. За секунду до этого он был ошарашенным глупым индейцем, чесавшим свою голову, и уже через мгновение он сменил роль. Я был глупым, а он смотрел на меня неописуемым взглядом, в котором не было ни раздражения, ни неприязни, ни ненависти, ни сожаления. Его глаза были добрыми, ясными и пронизывающими. - У меня нет никакой личной истории, - сказал он после длинной паузы. - однажды я обнаружил, что не нуждаюсь больше в личной истории, также как пьянство, бросил ее. Я не совсем понял, что он хотел сказать. Неожиданно я почувствовал себя неловко, под угрозой. Я напомнил ему, что он заверил меня в том, что я могу задавать ему вопросы. Он повторил, что он совсем не возражает против этого. - У меня больше нет личной истории, - сказал он и взглянул на меня испытующе. - я бросил ее однажды, когда почувствовал, что в ней нет больше необходимости. Я уставился на него, пытаясь найти скрытое значение его слов. - Но как можно бросить свою личную историю? - спросил я в настроении поспорить. - Сначала нужно иметь желание бросить ее, - сказал он, - А затем следует действовать гармонично, чтобы обрубить ее мало-помалу. - Но зачем кто-либо будет иметь такое желание? - воскликнул я. У меня была ужасно сильная привязанность к моей личной истории. Мои семейные корни были глубоки. Я честно чувствовал, что без них моя жизнь не имела бы ни цели, ни длительности. - Может быть, тебе следует рассказать мне, что ты имеешь в виду под словами бросить личную историю, - сказал я. - Разделаться с ней, вот что я имею в виду, - заметил он, как отрезал. Продолжал настаивать, что не понимаю этого. - Ну, возьмем тебя, например. Ты - яки, ты не можешь изменить этого. - Разве я - яки? - спросил он, улыбаясь. - откуда ты знаешь это? - Правда! - сказал я. - я не могу этого знать наверняка. Это так. Но ты знаешь это, и именно это имеет значение. Именно это делает личную историю. - я чувствовал, что загнал его в угол. - Тот факт, что я знаю, являюсь я яки или нет, не делает его личной историей, - заметил он. - лишь тогда, когда еще кто-либо знает о нем, он становится личной историей. И уверяю тебя, что никто никогда этого не узнает наверняка. Я кое-как записал, что он сказал. Я перестал записывать и взглянул на него. Я не мог составить представления о нем. Мысленно я пробежал через свои впечатления о нем. Загадочным и беспрецедентным образом он взглянул на меня во время нашей первой встречи. Очарование, с которым он утверждал, что получает согласие от всего, что его окружает, его раздражающий юмор и его алертность, его явно глупый вид, когда я расспрашивал его о его отце и матери, а затем эта неожиданная сила его утверждений, которые сразу отбросили меня. - Ты не знаешь, что я такое, не так ли? - сказал он, как если бы читал мои мысли. - ты никогда не узнаешь, кто или что я есть, потому что я не имею личной истории. Он спросил у меня, был ли у меня отец. Я сказал, что да. Он сказал, что мой отец был примером того, о чем он говорит. Он попросил меня вспомнить, что мой отец думал обо мне. - Твой отец знал о тебе все, - сказал он, - поэтому он полностью распланировал тебя. Он знал, кто ты есть, и что ты делаешь. И нет такой силы на земле, которая могла бы заставить его изменить его мнение о тебе. Дон Хуан сказал, что каждый, кто знал меня, имел обо мне свою идею, и что я питал эту идею всем, что я делал. - Разве ты не видишь? - спросил он драматически. - ты должен обновлять свою личную историю, говоря своим родителям, своим родственникам и своим друзьям обо всем, что ты делаешь. С другой стороны, если у тебя нет личной истории, то никаких объяснений не требуется, никто не сердится, никто не разочаровывается в твоих поступках. И, более того, никто не пришпиливает тебя своими мыслями. Внезапно идея стала ясной у меня в уме. Я почти знал это сам, но я никогда не рассматривал таких мыслей. Не иметь личной истории действительно было очень заманчивой концепцией, по крайней мере, на интеллектуальном уровне. Однако, это дало мне чувство одиночества, которое я нашел угрожающим и отвратительным. Мне хотелось обговорить с ним вопрос об этих моих чувствах, но я держался начеку. Что-то было ужасно неуместным в этой ситуации. Я чувствовал неловкость в том, что вступаю в философский спор со старым индейцем, который, очевидно, не имеет "интеллектуальности" студента университета. Каким-то образом он увел меня в сторону от моего первоначального намерения расспросить о его генеалогии. - Я не знаю, каким образом мы разговариваем об этом, тогда как все, что я хотел узнать, так это несколько имен для моих бланков, - сказал я, пытаясь повернуть разговор к той теме, которую я хотел. - Это очень просто, - сказал он. - способ, каким мы пришли к этому разговору, заключается в том, что я сказал, что задавать вопросы о прошлом человека - это явная ерунда. Его тон был твердым. Я чувствовал, что нет способа уговорить его, поэтому я изменил свою тактику. - Что же, эта идея не иметь личной истории, это то, что делают яки? - спросил я. - Это то, что делаю я. - Где ты научился этому? - Я научился этому в течение своей жизни. - Это твой отец научил тебя этому? - Нет, скажем, что я научился этому сам, а теперь я собираюсь передать секрет этого тебе, чтобы ты не ушел сегодня с пустыми руками. Он понизил голос до драматического шепота. Я рассмеялся над его трюками. Я вынужден был признать, что он совсем не глуп. Мне пришла в голову мысль, что я нахожусь в присутствии врожденного актера. - Записывай, - сказал он покровительственно. - почему бы нет. Ты, кажется, чувствуешь себя более удобно в то время, когда пишешь. Я взглянул на него, и мои глаза, должно быть, выдали мое замешательство. Он хлопнул себя по ляжкам и с удовольствием расхохотался. - Самое лучшее, стереть всю личную историю, - сказал он, как бы давая мне время записывать, - потому что это сделает нас свободными от обволакивающих мыслей других людей. Я не мог поверить, что он действительно сказал это. У меня был очень затруднительный момент. Он, должно быть, прочитал у меня на лице мое внутреннее замешательство и немедленно его использовал. - Возьмем тебя, например, - продолжал он говорить. - как раз сейчас ты не знаешь, то ли ты приходишь, то ли уходишь, и это потому, что я стер свою личную историю. Мало-помалу я создал туман вокруг себя и вокруг своей жизни. И сейчас никто не знает наверняка, кто я есть и что я делаю. - Но ты сам знаешь, кто ты есть, разве не так? - вставил я. - Я, честное слово... Не знаю! - воскликнул он и покатился на пол, смеясь над моим удивленным взглядом. Он довольно долго молчал, чтобы заставить меня поверить в то, что сейчас он скажет "я знаю", как я этого ожидал. Его неожиданный поворот был очень угрожающим для меня. Я действительно испугался. - Это маленький секрет, который я собирался дать тебе сегодня, - сказал он тихим голосом, - никто не знает моей личной истории. Никто не знает, кто я есть и что я делаю. Даже я не знаю. Он скосил глаза. Он не смотрел на меня, а куда-то выше моего правого плеча. Он сидел, скрестив ноги, спина его была прямой, и все же он казался расслабленным. В этот момент он был самим воплощением яростности. Я представил себе его индейским вождем, "краснокожим воином" в романтических легендах моего детства. Мой романтизм увел меня в сторону и крайне отчетливое чувство раздвоенности захватило меня. Я мог искренне сказать, что он мне очень нравится, и в то же самое время я мог сказать, что я смертельно боюсь его. Он сохранял этот странный взгляд в течение долгого времени. - Как я могу знать, кто я есть, когда я есть все это, - сказал он, указывая на окружающее жестом головы. Затем он взглянул на меня и улыбнулся. - Мало-помалу ты должен создать туман вокруг себя. Ты должен стереть все вокруг себя до тех пор, пока ничего нельзя будет считать само собой разумеющимся. Пока ничего уже не останется наверняка или реального. Твоя проблема сейчас в том, что ты слишком реален. Твои усилия слишком реальны. Твои настроения слишком реальны. Не принимай вещи настолько сами собой разумеющимися. Ты должен начать стирать себя. - Для чего? - спросил я ошеломлено. Мне стало ясно, что он предписывает мне поведение. Всю свою жизнь я подходил к переломному моменту, когда кто-либо пытался сказать мне, что делать. Простая мысль о том, что мне будут говорить, что делать, вызывала во мне немедленно активный протест. - Ты сказал мне, что хочешь изучать растения, - сказал он спокойно. - ты хочешь что-то получить даром? Что ты думаешь об этом? Мы условились, что ты будешь задавать мне вопросы, и я буду говорить тебе то, что я знаю. Если тебе это не нравится, то нам больше нечего сказать друг другу. Его ужасная прямота вызывала во мне чувство протеста, но внутри себя я сознавался, что он прав. - Давай тогда сделаем так, - продолжал он. - если ты хочешь изучать растения и поскольку о них действительно нечего сказать, то ты должен среди прочих вещей стереть свою личную историю. - Как? - спросил я. - Начни с простых вещей. Таких, как не говорить никому, что ты в действительности делаешь. Затем ты должен оставить всех, кто тебя хорошо знает. Таким образом, ты создашь туман вокруг себя. - Но ведь это абсурдно! - протестовал я. - почему люди не должны знать обо мне? Что в этом плохого? - Плохое здесь то, что, если они однажды тебя узнали, то ты уже становишься чем-то таким, что само собой разумеется, и, начиная с этого момента, ты уже не можешь порвать связь с их мыслями. Лично я люблю полную свободу - быть неизвестным. Никто не знает меня с застывшей уверенностью, так, как люди знают тебя, например. - Но это было бы ложью. - Мне нет дела до лжи или правды, - сказал он жестко. - ложь есть ложь, только если ты имеешь личную историю. Я стал возражать, что мне не нравится намеренно мистифицировать людей или вводить их в заблуждение. Его ответом было то, что я и так всех ввожу в заблуждение. Старик затронул больное место в моей жизни. Я не преминул спросить его, что он имел в виду под этим, или откуда он узнал, что я все время ввожу людей в заблуждение. Я просто прореагировал на его заявления, защищаясь при помощи объяснения. Я сказал, что я с болью сознаю, что моя семья и мои друзья считают меня ненадежным, в то время, как в действительности я никогда в своей жизни не солгал. - Ты всегда знал, как лгать, - сказал он. - и единственная вещь, которая отсутствовала, это то, что ты не знал, зачем это делать. Теперь ты знаешь. Я запротестовал. - Разве ты не видишь, что я действительно очень устал от того, что люди считают меня ненадежным, - сказал я. - А ты действительно ненадежен, - заметил он с убеждением. - Черт подери, это не так! - воскликнул я. Мое настроение вместо того, чтобы подвести его к серьезности, заставило его истерически смеяться. Я действительно терпеть не мог этого старика за все его ужимки. К несчастью, он был прав относительно меня. Через некоторое время я успокоился, и он продолжал говорить. Когда не имеешь личной истории, - объяснил он, - то ничего, что бы ты ни сказал, не может быть принято за ложь. Твоя беда в том, что ты вынужден объяснять все любому, импульсивно, и в то же время ты хочешь сохранить свежесть и новизну того, что ты делаешь. Что ж, поскольку ты не можешь быть восхищенным после того, как ты объяснил все, что ты делаешь, то ты лжешь для того, чтобы продолжить эти чувства. Я был действительно ошеломлен масштабом нашего разговора. Я записал все его детали наилучшим образом как только смог, концентрируя внимание на том, что он говорит, вместо того, чтобы размышлять о собственной предвзятости или о его значении. - С этого момента, - сказал он, - ты должен просто показывать людям все, что ты найдешь нужным им показывать, но при этом никогда не говорить точно, как ты это сделал. - Я не могу держать секреты! - воскликнул я. - то, что ты говоришь, бесполезно для меня. - Тогда изменись! - сказал он отрывисто, с яростным блеском в глазах. Он выглядел, как странное дикое животное, и в то же время его мысли и слова были предельно связанными. Мое раздражение уступило место состоянию неприятного замешательства. - Видишь, - продолжал он, - у нас есть только два выбора. Мы или принимаем все, как реальное, наверняка, или мы этого не делаем. Если мы следуем первому, то мы кончаем тем, что до смерти устаем от самих себя и от мира. Если мы последуем второму и сотрем личную историю, мы создадим туман вокруг нас, очень восхитительное и мистическое состояние, в котором никто не знает, откуда выскочит заяц, даже мы сами. Я стал говорить о том, что стирание личной истории лишь увеличит наше чувство незащищенности. - Когда ничего нет наверняка, мы остаемся алертными, навсегда на цыпочках, - сказал он. - не знать, за каким кустом прячется заяц, более восхитительно, чем вести себя так, как если бы мы знали все. Он больше ни слова не говорил в течение очень долгого времени. Может быть, час прошел в полном молчании. Я не знал, что спрашивать. Наконец, он поднялся и попросил меня подвезти его в ближайший город. Я не знал, почему, но наш разговор опустошил меня. У меня было такое чувство, будто бы я вот-вот засну. Он попросил меня остановиться по пути и сказал, что если я захочу расслабиться, то я должен забраться на плоскую вершину небольшого холма в стороне от дороги и лечь на живот головой к востоку. В его голосе, казалось, ощущалась спешка. Я не хотел спорить или, может быть, я просто был настолько усталым, что не мог даже говорить. Я забрался на холм и сделал так, как он предписывал. Я спал только две или три минуты, но этого было достаточно, чтобы моя энергия возобновилась. Мы приехали к центру города, где он попросил меня ссадить его. - Возвращайся, - сказал он, выходя из машины. - обязательно возвращайся.	 Глава 3. Утрачивание важности самого себя. У меня была возможность обсудить свои два предыдущие визита к дону Хуану с тем другом, который свел нас вместе. Его мнением было то, что я теряю свое время. Я изложил ему до последней детали все наши разговоры. Он считал, что я преувеличиваю и создаю романтический ореол тупой старой развалине. Однако, во мне было очень мало откликов для того, чтобы романтизировать такого необычного старика. Я искренне чувствовал, что его критика моей личности была серьезной подоплекой того, что он мне нравился. Однако же, я должен был признать, что эта критика всегда была апропо /"к месту"/ резко очерчена и правильна до последней буквы. Стержнем моей проблемы на этот раз было нежелание признать то, что дон Хуан способен разрушить все мои предубеждения о мире, и мое нежелание согласиться с другом, который считал, что "старый индеец просто дурень". Я чувствовал себя обязанным еще раз навестить его, прежде чем составить о нем свое мнение. Среда, 28 декабря 1960 года. Как только я приехал к нему, он взял меня на прогулку в пустынный чапараль. Он даже не взглянул на мешок с продуктами, которые я привез ему. Казалось, он ожидал меня. Мы шли в течение нескольких часов. Он не собирал, не показывал мне никаких растений. Он учил меня, однако, "правильному способу ходьбы". Он сказал, что я должен слегка подогнуть пальцы, когда я иду, для того, чтобы я мог обращать внимание на дорогу и на окружающих. Он заявил, что мой обычный способ ходьбы является уродующим, и что никогда не следует ничего носить в руках. Если нужно нести какие-нибудь вещи, то следует пользоваться рюкзаком или заплечной сумкой, или заплечным мешком. Его идея состояла в том, что заставляя руки находиться в определенном положении, можно иметь большую выносливость и лучше осознавать окружающее. Я не видел причины спорить и подогнул пальцы так, как он сказал, продолжая идти. Мое осознавание окружающего нисколько не изменилось, то же самое было с моей выносливостью. Мы начали нашу прогулку утром и остановились отдохнуть после полудня. Я обливался потом и хотел напиться из фляжки, но он остановил меня, сказав, что лучше проглотить только один глоток. Он сорвал немного листьев с небольшого желтого куста и пожевал. Он дал немного листьев мне и заметил, что они прекрасны, а если я буду их медленно жевать, то моя жажда исчезнет. Жажда не исчезла, но в то же время я не чувствовал неудобств. Он, казалось, прочел мои мысли и объяснил, что я не почувствовал выгоды "правильного способа ходьбы" или же выгоды от жевания листьев, потому что я молод и силен, а мое тело ничего не замечает, потому что оно немного глупо. Он засмеялся. Я не был в смешливом настроении, и это, казалось, позабавило его еще больше. Он поправил свое предыдущее заявление, сказав, что мое тело не то чтобы на самом деле глупое, но оно как бы спит. В этот момент огромная ворона пролетела прямо над нами с карканьем. Это меня испугало, и я начал смеяться. Я думал, что обстоятельства требуют смеха, но, к моему великому удивлению, он сильно встряхнул мою руку и заставил меня замолчать. У него было крайне серьезное выражение. - Это была не шутка, - сказал он жестко, как если бы я знал, о чем он говорит. Я попросил объяснения. Я сказал ему, что это неправильно, что мой смех над вороной рассердил его, в то время, как мы ранее смеялись над кофеваркой. - То, что ты видел, была не просто ворона! - воскликнул он. - Но я видел ее, и это была ворона, - настаивал я. - Ты ничего не видел, дурак, - сказал он грубым голосом. Его грубость была беспричинной. Я сказал ему, что я не люблю злить людей, и, может быть, будет лучше, если я уйду, поскольку он, видимо, не в настроении поддерживать компанию. Он неудержимо расхохотался, как если бы я был клоун, разыгрывающий перед ним представление. Мое недовольство и раздражение пропорционально росли. - Ты очень жесток, - комментировал он. - ты принимаешь самого себя слишком серьезно. - Но разве ты не делаешь того же самого, - вставил я, - принимая самого себя серьезно, когда ты рассердился на меня? Он сказал, что сердиться на меня было самое далекое, что он только мог придумать. Он взглянул на меня пронзительно. - То, что ты видел, не было согласием мира, - сказал он. - летящая или каркающая ворона никогда не бывает согласием. Это был знак! - Знак чего? - Очень важное указание насчет тебя, - заметил он загадочно. В этот самый момент ветер бросил сухую ветку прямо к нашим ногам. - Вот это было согласием! - воскликнул он, и, взглянув на меня сияющими глазами, залился смехом. У меня было такое чувство, что он дразнит меня, создавая правила странной игры по мере того, как мы продвигаемся. Поэтому, емуто можно было смеяться, но не мне. Мое недовольство опять полезло наверх, и я сказал ему все, что думаю о нем. Он совсем не был задет или обижен. Он хохотал, и его смех вызывал во мне еще больше недовольства и раздражения. Я подумал, что он намеренно ставит меня в дурацкое положение. Я тут же решил, что с меня довольно такой "полевой работы". Я встал и сказал, что хочу идти назад к его дому, потому что я должен ехать в Лос-Анжелес. - Сядь, - сказал он повелительно. - ты обидчив, как старая леди. Ты не можешь сейчас уехать, потому что мы еще не кончили. Я ненавидел его. Я подумал, что он неприятнейший человек. Он начал напевать идиотскую мексиканскую народную песню. Он явно изображал какого-то популярного певца. Он удлинял некоторые слоги и сокращал другие и превратил песню в совершеннейший фарс. Это было настолько комично, что я расхохотался. - Видишь, ты смеешься над глупой песней, - сказал он. - но тот человек, который поет ее таким образом и те люди, которые платят за то, чтобы его послушать, не смеются. Они считают это серьезным. - Что ты имеешь в виду? - спросил я. Я думал, что он намеренно подобрал пример, чтобы сказать мне, что я смеялся над вороной из-за того, что я не принимал ее серьезно, точно так же, как я не принимаю песню серьезно. Но он опять надул меня. Он сказал, что я похож на этого певца и тех людей, которым нравится его песня, мнительный и смертельно серьезный в отношении всякой чепухи, за которую никто в здравом уме не даст ни гроша. Он затем возвратился назад, как если бы для того, чтобы освежить свою память. Повторив все, что он сказал раньше на тему "изучать растения", он подчеркнул, с ударением, что если я действительно хочу учиться, то я должен переделать большую часть своего поведения. Мое чувство недовольства росло до такой степени, что мне уже приходилось делать огромные усилия даже, чтобы делать заметки. - Ты слишком серьезно себя принимаешь, - сказал он медленно. - ты слишком чертовски важен в своих собственных глазах. Это должно быть изменено! Ты так чертовски важен, что ты чувствуешь себя вправе раздражаться всем. Ты так чертовски важен, что ты можешь себе позволить уйти, если вещи не складываются так, как тебе бы хотелось. Я полагаю, ты думаешь, все это показывает, что ты имеешь характер. Это чепуха! Ты слаб и мнителен! Я попытался изобразить протест, но он не поддался. Он указал, что за всю мою жизнь я никогда ничего не закончил из-за чувства неуместной важности, которую я связал с самим собой. Я был ошеломлен уверенностью, с которой он делал свои заявления. Они были правильны, конечно, и это заставило меня чувствовать не только злость, но еще и угрозу. - Важность самого себя - это другая вещь, которую следует бросить, точно так же, как личную историю, - сказал он драматическим тоном. Я действительно не хотел с ним спорить. Было очевидно, что я нахожусь в ужасно невыгодном положении. Он не собирался идти назад к дому до тех пор, пока не будет готов, а я не знал дорогу. Я вынужден был оставаться с ним. Он сделал странное и внезапное движение, как бы понюхал воздух вокруг себя. Его голова слегка вздрагивала медленно и ритмично. Он, казалось, был в состоянии необычайной алертности. Он повернулся и посмотрел на меня взглядом, в котором были удивление и любопытство. Его глаза прошлись вверх и вниз по моему телу, как бы разыскивая что-либо особенное. Затем он резко поднялся и быстро пошел. Он почти бежал. Я следовал за ним. Он выдерживал очень ускоренный шаг примерно в течение часа. Наконец, он остановился у скалистого холма, и мы уселись в тени куста. Бег трусцой совершенно утомил меня, хотя мое настроение улучшилось. Было очень странно, как я изменился. Я чувствовал почти подъем в то время, как, когда мы начали бег трусцой, после нашего спора, я был в ярости на него. - Это очень странно, - сказал я, - но я действительно чувствую себя хорошо. Я услышал вдалеке карканье вороны. Он поднял палец к правому уху и улыбнулся. - Это был знак, - сказал он. Небольшой камень покатился вниз, издав хрустящий звук, когда он упал в чапараль. Он громко рассмеялся и указал пальцем в сторону звука. - А это было согласие, - сказал он. Затем он спросил меня, действительно ли я готов к разговору о моей важности самого себя. Я рассмеялся. Мое чувство злости, казалось, было настолько далеко, что я даже не мог понять, каким образом я рассердился на него. - Я не могу понять, что случается со мной, - сказал я. - то я злюсь, а теперь я не знаю, почему я больше не злюсь. - Мир вокруг нас очень загадочен, - сказал он. - он нелегко выдает свои секреты. Мне нравились его загадочные заявления. Они были вызывающими и непонятными. Я не мог определить, то ли они были заполнены скрытым смыслом, то ли они были просто откровенной чепухой. - Если ты когда-нибудь приедешь назад, сюда в пустыню, - Сказал он, - держись подальше от того каменистого холма, где мы остановились сегодня. Беги от него, как от чумы. - Почему? В чем дело? - Сейчас не время объяснять это. Сейчас мы озабочены утрачиванием важности самого себя. До тех пор, пока ты чувствуешь, что ты являешься самой важной вещью в мире, ты не можешь в действительности воспринимать мир вокруг себя. Ты как лошадь с шорами. Все, что ты видишь, - это ты сам вне всего остального. Он рассматривал меня секунду. - Я собираюсь поговорить с моим дружком здесь, - сказал он, указывая на небольшое растение. Он встал на колени и начал ласкать растение и говорить с ним. Сначала я не понимал, что он говорит, но затем он поменял языки и стал говорить с растением на испанском. Некоторое время он говорил всякую бессмыслицу. Затем он поднялся. - Не имеет значения, что ты говоришь растению, - сказал он. - ты можешь даже просто придумывать слова. Что важно, так это чувство симпатии к нему и обращение с ним, как с равным. Он объяснил, что человек, который собирает растения, каждый раз должен извиняться за то, что он берет их, и должен заверить их, что когда-нибудь его собственное тело будет служить для них пищей. - Так что в общем, растения и мы сами равны, - сказал он. - ни мы, ни они не являются ни более важными, ни менее важными. - Давай поговорим с маленьким растением, - сказал он. - скажи ему, что ты не чувствуешь больше собственной важности. Я пошел настолько далеко, что встал перед растением на колени. Я не мог заставить себя говорить с ним. Я ощутил себя смешным и рассмеялся. Однако, я не был сердит. Дон Хуан погладил меня по спине и сказал, что все в порядке, что, по крайней мере, я сохранил свое хорошее настроение. - Начиная с этого времени, разговаривай с маленькими растениями, - сказал он. - разговаривай до тех пор, пока ты не потеряешь всякое чувство важности. Разговаривай с ними до тех пор, пока ты не сможешь этого делать в присутствии других. - Иди вон в те холмы и попрактикуйся сам. Я спросил, будет ли правильным говорить с растениями молча, в уме. Он засмеялся и погладил меня по голове. - Нет, - сказал он. - ты должен говорить им громким и чистым голосом, если ты хочешь, чтобы они тебе ответили. Я пошел в то место, которое он указал, смеясь про себя над его эксцентричностью. Я даже попытался разговаривать с растениями, но мое чувство, что я смешон, пересиливало все. После того, как я думал, что прошло достаточно времени ожидания, я вернулся назад туда, где находился дон Хуан. У меня была уверенность, что он знает, что я не говорил с растениями. Он не смотрел на меня. Он сделал мне знак сесть с ним рядом. - Следи за мной внимательно, - сказал он. - я сейчас буду говорить с моим маленьким другом. Он стал на колени перед небольшим растением и в течение нескольких минут он двигал и раскачивал свое тело, говоря и смеясь при этом. Я думал, что он сошел с ума. - Это маленькое растение сказало мне, чтобы я рассказал тебе, что оно пригодно для еды, - сказал он, поднимаясь с колен. - оно сказало, что горсть таких растений сохраняет человеку здоровье. Оно сказало также, что целая полянка таких растений растет вон там. Дон Хуан указал в сторону склона холма примерно в четырехстах метрах в стороне. - Пойдем, посмотрим, - сказал он. Я рассмеялся над его странностями. Я был уверен, что он найдет растения, потому что он был экспертом в знании местности и знал, где растут съедобные и лекарственные растения. По пути к этому месту он сказал мне невзначай, что мне следовало бы заметить это растение, потому что оно одновременно являлось как пищей, так и лекарством. Я спросил его полушутя, уж не растение ли ему сказало об этом. Он покачал головой из стороны в сторону. - Ах! - воскликнул он, смеясь. - твоя умность делает тебя более глупым, чем я думал. Как может маленькое растение сказать мне сейчас то, что я знал всю жизнь? Затем он продолжал объяснять, что он знал досконально различные особенности этого растения, и что это растение только что сказало ему, что в том месте, на которое он указал, их растет целая полянка, и что оно не имеет ничего против, если он мне это расскажет. Прибыв на склон холма, я обнаружил целые заросли таких же растений. Я хотел рассмеяться, но он не дал мне времени. Он хотел, чтобы я поблагодарил эти заросли растений. Я мучительно чувствовал самого себя и не мог заставить себя это сделать. Он доброжелательно улыбнулся и сделал еще одно из своих загадочных заявлений. Он повторил его три или четыре раза, как бы давая мне время уловить его значение. - Мир вокруг нас - загадка, - сказал он. - и люди ничуть не лучше, чем что-либо еще. Если маленькое растение искренне с нами, мы должны поблагодарить его, или оно, возможно, не даст нам уйти. То, как он на меня взглянул, говоря мне это, бросило меня в озноб. Я поспешно наклонился над растениями и сказал "спасибо" громким голосом. Он начал смеяться контролируемыми и спокойными раскатами. Мы ходили еще целый час, а затем направились назад к его дому. Один раз я отстал, и он был вынужден меня ждать. Он проверил мои пальцы: держу ли я их подогнутыми? Я этого не делал. Он сказал мне повелительно, что всегда, когда я гуляю с ним, я должен соблюдать и копировать его манеры или же не приходить вовсе. - Я не могу ждать тебя, как будто ты ребенок, - сказал он укоряющим тоном. Это заявление бросило меня в глубины раздражения и замешательства. Как это может быть возможным, что такой старый человек может ходить намного лучше, чем я? Я считал себя сильным и атлетом, и, однако же, он действительно должен был ждать, чтобы я догонял его. Я подогнул мои пальцы и, как это ни странно, я был способен выдерживать его ужасающий шаг без всяких усилий. Фактически временами я чувствовал, что мои руки тащат меня вперед. Я чувствовал подъем. Я ощущал себя счастливо, оттого что иду беззаботно со странным старым индейцем. Я начал разговаривать и несколько раз спросил его, не покажет ли он мне растение пейота. Он взглянул на меня и не сказал ни слова.	 Глава 4. Смерть - советчик. Среда, 25 января 1961 года - Ты меня когда-нибудь будешь учить о пейоте? - спросил я. Он не ответил, а также, как он делал и раньше, просто посмотрел на меня, как будто я был безумец. Я уже поднимал эту тему в случайных разговорах с ним несколько раз и раньше, и каждый раз он делал гримасу и качал головой. Это не было утвердительным или отрицательным жестом, скорее, это был жест отчаяния и неверия. Он резко поднялся. Мы сидели на земле перед его домом. Почти незаметный кивок его головы был приглашением следовать за ним. Мы пошли в пустынный чапараль в южном направлении. Пока мы шли, он неоднократно упоминал о том, что я должен осознавать бесполезность моей важности самого себя и моей личной истории. - Твои друзья, - сказал он, резко поворачиваясь ко мне, - Те, кто знал тебя долгое время, ты должен их бросить, и быстро. Я подумал, что он сумасшедший, и его настойчивость - это идиотизм, но ничего не сказал. Он пристально посмотрел на меня и стал смеяться. После долгой прогулки мы, наконец, остановились. Я уже собирался сесть и отдохнуть, но он сказал, чтобы я еще прошел 50 метров и поговорил с полянкой растений громким и ясным голосом. Я чувствовал в себе неловкость и сопротивление.
 Его чудные требования были более, чем я мог вынести, и я сказал ему еще раз, что я не могу говорить с растениями, потому что я чувствую себя смешным. Его единственным замечанием было то, что мое чувство важности самого себя безгранично. Он, казалось, внезапно что-то решил и сказал, что мне не надо разговаривать с растениями до тех пор, пока я не почувствую, что для меня это легко и естественно. - Ты хочешь изучать их и в то же время ты не хочешь делать никакой работы, - обвинил он. - что ты стараешься делать? Моим объяснением было то, что я хотел достоверной информации об использовании растений, и поэтому я просил его быть моим информатором. Я даже предложил платить ему за его время и его труды. - Тебе следовало бы взять деньги, - сказал я. - таким образом мы оба чувствовали себя бы лучше. Я мог бы тебя спрашивать обо всем, чего я хочу, потому что ты бы работал на меня, и я бы платил тебе за это. Что ты думаешь на этот счет? Он взглянул на меня с возражением и издал отвратите- льный звук своим ртом, заставив нижнюю губу и язык вибрировать с огромной силой при выходе. - Вот что я думаю об этом, - сказал он и засмеялся истерически при виде моего крайнего изумления, которое, по всей видимости, отразилось на моем лице. Мне было ясно, что он не тот человек, с которым я мог бы легко справиться. Несмотря на свой возраст, он был энергичен и невероятно силен. У меня ранее была идея, что, будучи таким старым, он мог бы быть идеальным "информатором" для меня. Старики, как я всегда считал, бывают наилучшими информаторами, поскольку они слишком слабы, чтобы делать что-либо еще, кроме как говорить. Однако же дон Хуан не был жалким субъектом. Я чувствовал, что он неуправляем и опасен. Друг, который нас свел, был прав. Он был эксцентричным старым индейцем, и, хотя и не был большую часть времени вне себя, как рассказывал мой друг, он был еще хуже, он был сумасшедший. Я почувствовал опять ужасное сожаление и тревогу, которые я испытывал раньше. Я уж думал, что преодолел это, и на самом деле у меня не было никаких трудов совершенно уговорить себя, что я хочу навестить его опять. Мне в голову проникла мысль, однако, что, может быть, я сам был немножко сумасшедший, когда я решил, что мне нравится быть с ним. Его идея о том, что мое чувство собственной важности являлось препятствием, действительно сильно повлияло на меня. Но все это было явно только интеллекту- альным упражнением с моей стороны. В ту же секунду, как только я столкнулся с его странным поведением, я ощутил тревогу и захотел уехать. Я сказал, что считаю, что мы настолько различны, что нет никакой возможности для наших с ним отношений. - Один из нас должен измениться, - сказал он, уставясь в землю. - и ты знаешь, кто. Он стал мурлыкать мексиканскую народную песню, а затем поднял голову и взглянул на меня. Его глаза были яростными и горящими. Я хотел взглянуть в сторону или закрыть глаза, но, к своему великому изумлению, я не мог прервать его взгляда. Он попросил меня рассказать ему, что я видел в его глазах. Я сказал, что ничего не видел, но он настаивал, чтобы я выразил словами то, что его глаза заставили меня почувствовать и вспомнить. Я старался дать ему понять, что единственное, о чем мне его глаза напомнили, так это о моем замешательстве. Что то, как он на меня смотрит, очень неудобно. Он не отступал. Он по-прежнему пристально смотрел. Это не был прямо угрожающий или злой взгляд. Это скорее был мистический неприятный пристальный взгляд. Он спросил меня, не напоминает ли он мне птицу. - Птицу? - воскликнул я. Он рассмеялся, как ребенок, и отвел свои глаза от меня. - Да, - сказал он мне мягко. - птицу, очень необыкновенную птицу! Он опять поймал меня взглядом и скомандовал мне вспоминать. Он сказал мне с необыкновенным убеждением, что он "знает", что я уже видел такой взгляд раньше. В этот момент у меня было такое чувство, что старик провоцирует меня вопреки всем моим честным желаниям каждый раз, как только он открывал рот. Я опять взглянул на него с явным сопротивлением. Вместо того, чтобы рассердиться, он начал смеяться. Он хлопал себя по ляжкам и завывал, как если бы он объезжал дикую лошадь. Затем он опять стал серьезен и сказал мне, что чрезвычайно важно, чтобы я перестал с ним бороться и вспомнил ту необыкновенную птицу, о которой он мне говорит. - Посмотри мне в глаза. Его глаза были необыкновенно яростными. Они вызывали такое чувство, которое действительно напомнило мне о чем-то, но я не был уверен, о чем именно. Я секунду задержался на этом чувстве и затем внезапно понял. Это была не форма его глаз и не форма его головы, но именно какая-то холодная ярость в его взгляде - вот что напомнило мне взгляд глаз сокола. В тот самый момент, когда я это понял, он смотрел на меня вскользь, и на секунду у меня был полный хаос в мыслях. Я подумал, что я вижу очертания сокола вместо очертаний дона Хуана. Картина была слишком мимолетной, и я был слишком взволнованный, чтобы обратить на нее больше внимания. Очень взволнованным тоном я рассказал ему, что я мог бы поклясться, что видел очертания сокола в его лице. У него был еще один приступ смеха. Я видел такой взгляд в глазах соколов. Я часто охотился за ними, когда был мальчиком, и, по мнению дедушки, я был хорошим охотником. У него была ферма лекгорнских кур, и соколы были угрозой его делам. Охота за ними была не только настоящим, но еще и "правильным" делом. Вплоть до этого момента я никогда не вспоминал ярости их глаз и о том, что эта яростность преследовала меня в течение многих лет. Но это было так. Далеко в моем прошлом, которое, как я думал, уже изгладилось в моей памяти. - Я когда-то охотился на соколов. - Я знаю, - заметил дон Хуан, как само собой разумеющееся. В его голосе была такая уверенность, что я начал смеяться. Я подумал, что он чудаковатый субъект. Он имел привычку говорить так, как если бы он действительно знал, что я охотился на соколов. Я чувствовал крайнее нерасположение к нему. - Почему ты так рассердился? - спросил он тоном искреннего участия. Я не знал, почему. Он стал испытывать меня очень необычным образом. Он попросил меня опять смотреть на него и рассказать об "очень необыкновенной птице", которую он мне напоминал. Я продолжал упорствовать и из духа сопротивления сказал, что тут не о чем говорить. Затем я почувствовал себя обязанным спросить его, почему он сказал, что он знает, что я охотился на соколов. Вместо того, чтобы ответить мне, он опять стал комментировать мое поведение. Он сказал, что я очень злой парень, и что даже при падении шляпы у меня появляется пена у рта. Я запротестовал, что это не так. У меня всегда была такая идея, что я очень уживчив и мирен. Я сказал, что это его вина в том, что он вывел меня из себя своими неожиданными словами и поступками. - Но почему же гнев? - спросил он. Я проанализировал свои чувства и реакции. Действите- льно, у меня не было нужды гневаться на него. Он опять стал настаивать на том, чтобы я смотрел в его глаза и рассказал ему о "необыкновенном соколе". Он переменил слова. Раньше он говорил "очень необыкновенная птица", теперь он стал говорить "необыкновенный сокол". Перемена слов вызвала изменение в моем собственном настроении. Я внезапно стал чувствовать печаль. Он прищурил глаза, пока они не превратились в две щелки, и сказал сверхдраматическим голосом, что он "видит" очень странного сокола. Он повторил свое заявление три раза, как если бы он действительно видел его прямо перед собой. - Разве ты не помнишь его? - спросил он. Я ничего подобного не помнил. - Что же с этим соколом необыкновенного? - спросил я. - Это ты должен сказать мне это, - заметил он. Я настаивал на том, что я никаким способом не могу узнать, о чем он говорит, поэтому я не могу рассказать ему ничего. - Не борись со мной, - сказал он. - борись со своей вялостью и вспомни. Я серьезно пытался на секунду понять его. Мне не приходило в голову, что я точно так же мог пытаться и вспомнить. - Было время, когда ты видел множество птиц, - сказал он, как бы настраивая меня. Я сказал ему, что, когда я жил на ферме мальчиком, то я охотился и убивал сотни птиц. Он сказал, что если это так, то у меня не может быть никакой трудности, чтобы вспомнить всех необыкновенных птиц, на которых я охотился. Он взглянул на меня с вопросом в глазах, как если бы он только что дал мне последний ключ. - Но я охотился на очень многих птиц, - сказал я. - поэтому я ничего не могу вспомнить о них. - Эта птица особенная, - заметил он шепотом. - эта птица - сокол - Я снова ушел в размышления над тем, на что он клонит. Что, он дразнит меня? Или он это серьезно? После долгого перерыва он опять попросил меня вспомнить. Я почувствовал, что бесполезно для меня прервать его игру. Единственное, что я еще мог сделать, это участвовать в ней вместе с ним. - Ты говоришь о соколе, на которого я охотился? - спросил я. - Да, - прошептал он с закрытыми глазами. - Так это произошло, когда я был мальчиком? - Да. - Но ты говорил, что ты видишь сокола прямо перед собой сейчас. - Вижу. - Что ты пытаешься заставить меня сделать? - Я пытаюсь заставить тебя вспомнить. - Что? Бога ради! - Сокол, быстрый как свет, - сказал он, глядя мне в глаза. Я почувствовал, что у меня остановилось сердце. - Теперь взгляни на меня, - сказал он. Но я не взглянул. Я слышал его голос, как слабый звук, какое-то ошеломляющее воспоминание захватило меня полностью. Белый сокол! Все началось со вспышки гнева моего дедушки, когда он подсчитывал своих лекгорнских кур. Они исчезали странным и непонятным образом. Он лично организовал и осуществлял тщательные вахты и после нескольких дней неустанного наблюдения мы, наконец, увидели большую белую птицу, улетающую с молодой лекгорнской курицей в когтях. Птица была быстрой и явно знала свою дорогу. Она вылетела откуда-то из-за деревьев, схватила курицу и улетела прочь через просвет между двумя ветвями. Это произошло так быстро, что мой дед едва успел заметить это. Но я заметил, и я знал, что это был действительно сокол. Мой дед сказал, что это, должно быть, альбинос. Мы начали кампанию против сокола-альбиноса и дважды мне казалось, что я попал в него. Он даже выронил свою жертву, но улетел. Он был слишком быстрым для меня. Он был также слишком умен. Он уже больше никогда не возвращался охотиться на ферму моего деда. Я бы забыл о нем, если бы мой дед не подначивал меня охотиться за этой птицей. В течение двух месяцев я преследовал сокола-альбиноса по всей долине, где я жил. Я изучил его повадки, и я почти интуитивно находил пути его полета. Однако, его скорость и внезапность появления всегда ставили меня в тупик. Я мог хвастаться, что помешал ему обхватить его жертву, как это бывало каждый раз, когда мы встречались, но убить его я никак не мог. За все два месяца, пока я вел эту странную войну против сокола-альбиноса, я лишь однажды был близко от него. Я преследовал его весь день и устал. Я сел отдохнуть и заснул под высоким эвкалиптовым деревом. Внезапный крик сокола разбудил меня. Я открыл глаза, не сделав никакого другого движения, и увидел беловатую птицу, усевшуюся на самых высоких ветвях эвкалипта. Это был сокол-альбинос. Охота окончилась. Это должен был быть трудный выстрел. Я лежал на спине, а птица была повернута ко мне спиной. Я использовал внезапный порыв ветра для того, чтобы заглушить поднимание своего длинного ружья 22 калибра и прицеливания. Я хотел подождать, пока птица повернется, или пока она начнет взлетать, чтобы не промахнуться. Но птица-альбинос оставалась неподвижной. Для того, чтобы лучше прицелиться, мне бы нужно было передвинуться на другое место, а сокол был слишком быстрым, чтобы мне позволить это. Я думал, что лучше всего мне будет подождать, что я и делал долгое бесконечное время. Возможно, что на меня и повлияло, так это долгое ожидание, или, может, это было одиночество того места, где я и птица находились. Я внезапно ощутил озноб на спине, и как совершенно беспрецедентный поступок, я встал и ушел. Я даже не оглянулся посмотреть - взлетела ли птица. Я никогда не придавал никакого особого значения моему последнему поступку с соколом-альбиносом, и, однако же, было ужасно странно, что я не застрелил его. Я застрелил десятки соколов раньше. На той ферме, где я вырос, охота за птицами или любыми другими животными была в порядке вещей. Дон Хуан внимательно слушал, пока я ему рассказывал историю сокола-альбиноса. - Откуда ты узнал о соколе-альбиносе? - спросил я, закончив. - Я видел его, - ответил он. - Где? - Прямо тут, перед тобой. Я больше не был в настроении спорить. - Что все это значит? - спросил я. Он сказал, что белая птица, подобно этой, была знаком, и что не стрелять в нее было единственно правильным поступком, который можно было сделать. - Твоя смерть дала тебе маленькое предупреждение, - сказал он загадочным тоном. - она всегда приходит, как озноб. - О чем ты говоришь? - спросил я нервно. Он действительно расстроил мои нервы своим колдовским разговором. - Ты многое знаешь о птицах, - сказал он. - многих из них ты убил. Ты знаешь, как ждать. Ты терпеливо ждал часами. Я знаю это. Я вижу это. Его слова вызвали у меня большое волнение. Я подумал о том, что больше всего меня в нем раздражала его уверенность. Я не мог выносить его догматической убежденности относительно моментов моей собственной жизни, в которых я сам не был уверен.Я ушел в свое чувство отторжения, и я не видел, как он склонился надо мной, пока он не прошептал мне что-то буквально в самое ухо. Сначала я не понял, и он повторил это. Он сказал, чтобы я осторожно повернулся и взглянул на булыжник слева от меня. Он сказал, что там находится моя смерть, которая смотрит на меня, и если я повернусь в тот момент, когда он даст мне сигнал, то я увижу ее. Он сделал мне знак глазами. Я повернулся, и мне кажется, я увидел мелькнувшее движение над булыжником. Озноб пробежал по моему телу, мышцы живота непроизвольно сократились, и я испытал потрясение, спазмы. Через секунду я восстановил равновесие и объяснил сам себе ощущение видения мелькнувшей тени, как оптическую иллюзию, вызванную резким поворотом головы. - Смерть - это наш вечный компаньон, - сказал дон Хуан серьезным тоном. - она всегда слева от нас на расстоянии вытянутой руки. Она наблюдала за тобой тогда, когда ты следил за белым соколом. Она шепнула в твое ухо, и ты почувствовал озноб так же, как ты почувствовал его сегодня. Она всегда наблюдала за тобой, и она всегда будет наблюдать до того дня, когда она тебя похлопает. Он вытянул левую руку и слегка дотронулся до моего плеча и в то же самое время издал глубокий щелкающий звук языком. Эффект был ужасающим. Мне чуть не стало плохо. - Ты тот мальчик, который преследовал дичь и терпеливо ожидал, как смерть ждет. Ты хорошо знаешь, что смерть слева от нас, точно так же, как ты был слева от белого сокола. Его слова имели странную силу, которая погрузила меня в непреоборимый ужас. Единственной моей защитой был порыв записывать все, что он говорит. - Как может кто-либо чувствовать себя столь важным, когда мы знаем, что смерть преследует нас, - спросил он. У меня было чувство, что ответа от меня не требуется. Во всяком случае, я не мог ничего сказать. Новое настроение овладело мной. - Когда ты неспокоен, то следует повернуться налево и спросить совета у своей смерти. Необъятное количество мелочей свалится с тебя, если твоя смерть сделает тебе знак, или если ты заметишь отблеск ее, или если просто у тебя появится чувство, что твой компаньон здесь и ждет тебя. Он опять наклонился вперед и прошептал в мое ухо, что, если я внезапно повернусь налево по его сигналу, то я вновь смогу увидеть свою смерть на булыжнике. Его глаза дали мне почти неуловимый сигнал, но я не осмелился посмотреть. Я сказал ему, что верю ему и что ему не стоит нажимать на этот вопрос в дальнейшем, потому что я боюсь. У него был опять один из его приступов раскатистого смеха. Он заметил, что вопрос о нашей смерти никогда не поднимают достаточно глубоко. Но я стал спорить, что для меня будет бессмысленным думать о моей смерти, поскольку такие мысли принесут неудобство и страх. - Ты полон всякой чуши! - воскликнул он. - смерть - это единственный мудрый советчик, которого мы имеем. Когда бы ты ни почувствовал, как ты это чувствуешь обычно, что все идет не так, как надо, и что ты вот-вот пропадешь, повернись к своей смерти и спроси ее - так ли это? Твоя смерть скажет тебе, что ты не прав, что в действительности ничего, кроме ее прикосновения, не имеет значения. Твоя смерть скажет тебе: "я еще не коснулась тебя". Он качнул головой и, казалось, ожидал моего ответа. Но у меня его не было. Мои мысли неслись наперегонки. Он нанес ужасающий удар моему себялюбию. Мелочность того, чтобы быть недовольным им, была ужасающей в свете моем смерти. У меня было такое чувство, что он полностью осознает перемену моего настроения. Он повернул поток в свою пользу. Он улыбнулся и начал мурлыкать мексиканский мотив. - Да, - сказал он мягко после долгой паузы. - один из нас здесь должен измениться, и быстро. Один из нас здесь должен узнать, что смерть - это охотник, и что она всегда находится слева от него. Один из нас здесь должен спросить совета у смерти и бросить проклятую мелочность, которая принадлежит людям, проживающим свои жизни так, как если бы смерть никогда не тронула их. Мы сидели молча более часа. Затем мы пошли опять. Мы блуждали среди пустынного чапараля часами. Я не спрашивал его, была ли какая-либо причина этому. Это не имело значения. Каким-то образом он заставил меня вновь уловить старое чувство, что-то такое, что я давно совершенно забыл. Спокойную радость от того, что просто движешься, не привязывая к этому никакой интеллектуальной цели. Я хотел бы, чтобы он дал мне уловить отблеск того, что я увидел на булыжнике. - Дай мне увидеть ту тень снова, - сказал я. - Ты имеешь в виду свою смерть, не так ли? - ответил он с оттенком иронии в голосе. Какое-то время я никак не мог сказать об этом. - Да, - наконец, сказал я. - дай мне увидеть мою смерть еще раз. - Не сейчас, - сказал он. - ты слишком цельный. - Извини, я не расслышал. Он начал смеяться, и по какой-то неизвестной причине его смех не был больше раздражающим или мешающим, как он был раньше. Я не думаю, чтобы он был другим, с точки зрения его высоты или его громкости, или его духа. Новым элементом было мое настроение. В свете моей поджидающей смерти мои страхи и мое раздражение были чепухой. - Позволь мне тогда поговорить с растениями, - сказал я. Он зарычал от смеха. - Ты слишком хорош сейчас, - сказал он, все еще смеясь. - Ты ударяешься из одной крайности в другую. Успокойся. Нет необходимости разговаривать с растениями, если ты не хочешь узнать их секреты. И для этого тебе требуются самые несгибаемые намерения. Поэтому не растрачивай своих добрых желаний. Нет нужды видеть твою смерть тоже. Достаточно того, что ты чувствуешь ее присутствие рядом с собой.
	Глава 5. Принимание ответственности за свои поступки. Вторник, 11 апреля 1961 года Я приехал к дому дона Хуана ранним утром в воскресенье 9 апреля. - Доброе утро, дон Хуан, - сказал я. - рад тебя видеть! Он взглянул на меня и мягко рассмеялся. Он подошел к моей машине, пока я ее устанавливал и подержал дверь открытой, пока я собирал какие-то свертки с едой, которые я привез для него. Мы подошли к дому и сели перед дверью. Впервые я действительно осознавал, что я тут делаю. В течение трех месяцев я фактически смотрел вперед лишь в том смысле, чтобы вернуться назад к "полевой работе". Казалось, бомба замедленного действия, установленная внутри меня, разорвалась, и я внезапно вспомнил нечто трансцендентальное для меня. Я вспомнил, что когда-то в моей жизни я был очень терпелив и очень эффективен. Прежде, чем дон Хуан успел что-либо сказать, я задал ему вопрос, который твердо засел у меня в уме. В течение трех месяцев меня преследовало воспоминание о соколе- альбиносе. Как он узнал об этом, если я сам забыл о нем. Он засмеялся, но не ответил. Я упрашивал его сказать мне. - Это было ничто, - сказал он со своей обычной убежденностью. - любой может сказать, что ты странный. Ты онемевший, и это все. Я почувствовал, что он снова меня сбивает с рельс и загоняет в угол, в который мне совсем не хочется идти. - Разве можно видеть нашу смерть? - спросил я, пытаясь не уходить от темы. - Конечно, - сказал он, смеясь. - она здесь, с нами. - Откуда ты знаешь об этом? - Я старик, с возрастом узнаешь всякого рода вещи. Я знаю массу старых людей, но они никогда об этом не знали. Откуда же ты знаешь? - Что ж, скажем, что я знаю всякого рода вещи, потому что я не имею личной истории и потому что я не чувствую себя более важным, чем кто-либо еще и потому что моя смерть сидит здесь же. Он вытянул свою левую руку и пошевелил пальцами так, как если бы он действительно что-то трогал. Я засмеялся. Я знал, куда он заводит меня. Старый черт опять собирается оглушить меня, возможно, моей собственной важностью, но на этот раз меня это не заботило. Воспоминание о том, что когдато давно я обладал превосходным терпением наполнило меня странной спокойной эйфорией, которая рассеивала большую часть моих чувств нервозности и нетерпимости по отношению к дону Хуану. Вместо этого я ощущал удивление по отношению к его поступкам. - Кто ты есть на самом деле? - спросил я. Он казался удивленным. Он открыл глаза до огромных размеров и мигнул, как птица, закрывая веки так, как если бы они были пленкой. Веки опустились и поднялись вновь, а его глаза остались в фокусе. Этот маневр испугал меня, и я отшатнулся, а он засмеялся с детской беззаботностью. - Для тебя я Хуан Матус, я к твоим услугам, - сказал он с преувеличенной вежливостью. Затем я задал другие вопросы, которые вертелись у меня на языке. - Что ты со мной сделал в первый день, когда мы встретились? - я имел в виду тот взгляд, которым он меня наградил. - Я? Ничего, - ответил он невинным тоном. Я описал ему, что я почувствовал, когда он взглянул на меня, и как это неестественно было для меня онеметь от этого взгляда. Он смеялся, пока слезы не потекли у него по щекам. Я опять почувствовал волну враждебности по отношению к нему. Я думал, что я был с ним таким серьезным и таким вдумчивым, а он со своими грубыми привычками был таким "индейцем". Он явно заметил мое настроение и совершенно внезапно перестал смеяться. После долгого колебания я сказал ему, что его смех раздражал меня, поскольку я серьезно пытался понять то, что со мной случилось. - Тут нечего понимать, - ответил он спокойно. Я повторил для него перечень необычных событий, которые имели место с тех пор, как я его встретил, начиная с того колдовского взгляда, которым он на меня взглянул, до воспоминания о соколе-альбиносе и видения на булыжнике тени, о которой он сказал, что это моя смерть. - Зачем ты все это делаешь со мной? - спросил я его. В моем вопросе не было никакой укоризны. Мне было просто любопытно при чем тут, в частности, я. - Ты просил меня рассказать тебе то, что я знаю о растениях. Я заметил нотку сарказма в его голосе. Он говорил так, как будто он подсмеивался надо мной. - Но то, что до сих пор ты говорил мне, никакого отношения к растениям не имело, - запротестовал я. Он ответил, что для того, чтобы узнать, нужно время. У меня было такое чувство, что с ним бесполезно спорить. Я сообразил тогда полный идиотизм легких и абсурдных выводов, который я сделал. Пока я не был дома, я обещал себе, что я никогда не буду терять голову и не буду чувствовать раздражение по отношению к дону Хуану. Однако, в действительной ситуации в ту же минуту, как только он привел меня в замешательство, я испытал новый приступ мелочного раздражения. Я чувствовал, что нет никакого способа для меня взаимодействовать с ним, и это меня сердило. - Думай о своей смерти сейчас, - сказал дон Хуан внезапно. Она у тебя на расстоянии вытянутой руки. Она может дотронуться до тебя в любой момент. Поэтому, у тебя дома действительно нет времени для ерундовых мыслей и мелочного раздражения. Ни у кого из нас нет времени для этого. - Ты хочешь знать, что я сделал с тобой в первый день, когда мы встретились? Я "увидел тебя", и я "видел", что ты думаешь, что ты лжешь мне. Но ты не лгал, но на самом деле лгал. Я сказал ему, что его объяснения поставили меня в еще большее замешательство. Он сказал, что в этом и есть причина того, что он не хочет объяснять своих поступков, и что в объяснении их нет необходимости. Он сказал, что единственная вещь, которая идет в счет, это действия, действия вместо думания. Он вытащил соломенную циновку и улегся, подперев голову узлом. Он устроился поудобнее, а затем сказал мне, что есть еще одна вещь, которую я должен выполнить, если я действительно хочу изучать растения. - Что было неправильно в тебе, когда я "увидел" тебя и что неправильно в тебе сейчас, так это то, что ты не любишь принимать ответственности за то, что ты делаешь, - сказал он медленно, как бы давая мне время понять, что он говорит. - когда ты говорил мне все это в автобусной станции, ты сознавал, что все это ложь. Почему ты лгал? Я объяснил, что моей задачей было найти "ключевого информатора" для своей работы. Дон Хуан улыбнулся и начал мурлыкать мексиканскую мелодию. - Когда человек решает что-либо делать, он должен идти до конца, - сказал он. - но он должен принимать ответстве- нность за то, что он делает. Вне зависимости от того, что именно он делает, он должен прежде всего знать, почему он это делает, и затем он должен выполнять свои действия, не имея уже никаких сомнения или сожалений о них. Он посмотрел на меня внимательно. Я не знал, что сказать. Наконец я выразил мнение, почти как протест. - Но это невозможно, - сказал я. Он спросил меня, почему, и я сказал, что, может быть, было бы идеальным, чтобы все думали так, как совпадало бы с тем, что они делают. На практике, однако, нет никакого способа избежать сомнений и сожалений. - Конечно же, есть способ, - ответил он с убеждением. - Смотри на меня, - сказал он. - у меня нет сомнений или сожалений. Все, что я делаю, является моим решением и моей ответственностью. Простейшая вещь, которую я делаю, взять тебя на прогулку в пустыню, например, очень просто может быть моей смертью. Смерть преследует меня, поэтому у меня нет места для сомнений или сожалений. Если я должен умереть в результате того, что я возьму тебя на прогулку, значит я должен умереть. Ты, с другой стороны, чувствуешь, что ты бессмертен. А решения бессмертного человека могут быть изменены, или о них можно сожалеть или подвергать их сомнению. Время имеется только для того, чтобы делать решения. Я искренне возражал, что по-моему мнению, это не реальный мир, поскольку он спорным образом создан на идеальной форме поведения, и на том, что есть еще какой-то путь для того, чтобы куда-то идти. Я рассказал ему историю о своем отце, который обычно читал мне бесконечные лекции о чудесах здорового ума в здоровом теле и о том, как молодые люди должны закалять свои тела трудностями и атлетическими соревнованиями. Он был молодым человеком. Когда мне было 8 лет, ему всего только 27. В летнее время, как правило, он возвращался из города, где преподавал в школе, на ферму моего деда, где я жил, чтобы провести со мной по крайней мере месяц. Для меня это был адский месяц. Я рассказал дону Хуану, например, о поведении моего отца, которое, как я думал, очень подходит к настоящей ситуации. Почти сразу по прибытии на ферму мой отец настаивал на том, чтобы я совершил с ним длинную прогулку так, чтобы мы могли с ним обо всем поговорить. И во время нашего разговора он составлял планы о том, как мы будем ходить купаться каждый день в 6 часов утра. Ночью он ставил будильник на пол шестого, чтобы иметь достаточно времени, потому что ровно в шесть мы должны быть уже в воде. А когда звонок начинал звенеть утром, он выскакивал из постели, надевал очки и подходил к окну, чтобы посмотреть наружу. Я даже запомнил следующий монолог: - М-м-м... Немножко облачно сегодня. Послушай, я сейчас прилягу всего минуток на пять, о'кей? Не больше, чем на пять! Я просто собираюсь распрямить свои мышцы и полностью проснуться. И он всегда без исключения спал после этого до десяти, а иногда и до полудня. Я рассказал дону Хуану, что меня раздражало его нежелание отказаться от явно надуманных решений. Он повторял этот ритуал каждое утро, пока я, наконец, не оскорбил его чувства, отказавшись заводить будильник. - Это не были надуманные решения, - сказал дон Хуан, явно принимая сторону моего отца. - он просто не знал, как встать из постели, вот и все. - Во всяком случае, - сказал я. - я всегда с сожалением отношусь к нереальным решениям. - Какое же решение будет тогда реальным? - спросил дон Хуан с улыбкой. - Если бы мой отец сказал себе, что он не может идти плавать в шесть утра, а может, возможно, и в три пополудни. - Твое решение ранит его душу, - сказал дон Хуан с оттенком большой серьезности. Я подумал, что уловил нотку печали в его голосе. Некоторое время мы молчали. Моя задиристость испарилась, я думал о своем отце. - Разве ты не видишь, - сказал дон Хуан, - он не хотел плавать в три часа пополудни. Его слова заставили меня подпрыгнуть. Я сказал ему, что мой отец был слаб, и таким же был его мир идеальных поступков, которые он никогда не совершал. Я почти кричал. Дон Хуан не сказал ни слова. Он медленно в каком-то ритме качал головой. Я чувствовал ужасную печаль. Когда я думал о своем отце, меня всегда охватывало такое всепоглощающее чувство. - Ты думаешь, что ты был сильнее, не так ли? - спросил он меня как бы невзначай. Я сказал, что да, и начал рассказывать ему обо всей эмоциональной путанице, которую мой отец вносил в меня, но он меня прервал. - Он был злой с тобой? - спросил он. - Нет. - Он был мелочен с тобой? - Нет. - Делал ли он для тебя все, что мог? - Да. - Тогда что же в нем неправильно? Опять я начал кричать, что он был слабый, но спохватился и понизил голос. Я чувствовал себя несколько в странном положении, что дон Хуан меня допрашивает. - Для чего ты все это делаешь? - спросил я. - ведь предполагалось, что мы будем говорить о растениях? - я чувствовал себя раздраженным и подавленным более, чем когда-либо. Я сказал ему, что ему нет дела, что у него нет даже малейшего права судить о моем поведении. И он разразился животным смехом. - Когда ты сердишься, ты всегда чувствуешь себя правым? - сказал он и мигнул, как птица. Он был прав. У меня была тенденция к тому, чтобы чувствовать себя оправданным в том, что я сержусь. - Давай не будем говорить о моем отце, - сказал я, борясь за хорошее настроение. - давай будем говорить о растениях. - Нет, давай поговорим о твоем отце, - настаивал он. - это то самое место, с которого следует начать сегодня. Если ты думаешь, что ты был настолько сильнее, чем он, почему ты не ходил плавать в шесть часов утра вместо него? Я сказал ему, что я не мог поверить в то, что он серьезно просит меня об этом. Я всегда считал, что плавание в шесть часов утра - это дело моего отца, а не мое. - Это было также и твоим делом с того момента, как ты принял его идею, - бросил в меня дон Хуан. Я сказал, что я никогда не принимал ее, что я всегда знал, что мой отец неискренен сам с собой. Дон Хуан поинтересовался, как само собой разумеющимся, почему я не высказал своего мнения в тот раз. - Ты же не говорил своему отцу подобных вещей, - сказал я, как слабое объяснение. - Почему же нет? - В моем доме так не делалось, вот и все. - Ты делал в своем доме еще худшие вещи, - заявил он, как судья со своего кресла. - единственная вещь, которую ты никогда не делал - это почтить свой дух. В его словах была такая разрушительная сила, что слова его вызывали у меня в уме отклик. Он разрушил все мои защиты, я не мог с ним спорить. Я нашел спасение в записывании своих заметок. Я попытался выставить последние слабые объяснения и сказал, что всю мою жизнь мне встречались люди такого же сорта, как мой отец, которые так же, как мой отец, вовлекали меня в свои схемы, и, как правило, я всегда оставался болтаться ни при чем. - Ты жалуешься, - сказал он мягко. - ты жаловался всю свою жизнь, потому что ты не принимаешь ответственности за свои решения. Если бы ты принял ответственность в отношении идеи твоего отца в том, чтобы плавать в шесть часов утра, то ты бы плавал сам, если нужно. Или же бы ты послал его к черту в первый же раз после того, как ты узнал его уловки. Но ты не сказал ничего, поэтому ты был такой же слабый, как твой отец. - Принимать ответственность за свои решения означает, что человек готов умереть за них. - Подожди, подожди, - сказал я, - тут ты все переворачиваешь. Он не дал мне закончить. Я собирался сказать ему, что своего отца я взял просто как пример нереального способа действовать, и что никто в здравом уме не захочет умирать за такую идиотскую вещь. - Не имеет никакого значения, что это за решение, - сказал он. - ничто не может быть более или менее серьезным, чем что-либо другое. Разве ты не видишь? В том мире, где смерть-охотник, нет маленьких или больших решений. Есть только те решения, которые мы делаем перед лицом нашей неминуемой смерти. Я ничего не мог сказать. Прошел, может быть, час. Дон Хуан был совершенно неподвижен на своей циновке, хотя он не спал. - Почему ты рассказал мне все это, дон Хуан? - спросил я. - почему ты все это делаешь со мной? - Ты пришел ко мне, - сказал он. - нет, это было не так, ты был приведен ко мне, и я сделал с тобой свой уговор. - Что ты говоришь? - Ты мог иметь свой уговор с твоим отцом, плавая вместе с ним, но ты это не сделал, может быть потому, что ты был слишком молод. Я жил дольше тебя. На мне ничего не висит. В моей жизни нет спешки, и поэтому я могу должным образом делать с тобой уговор. После обеда мы отправились на прогулку. Я легко выдерживал его шаг и опять восхищался его поразительной физической выносливостью. Он шагал так легко и такими уверенными шагами, что рядом с ним я был похож на ребенка. Мы пошли в восточном направлении. Я заметил тогда, что он не любит разговаривать, пока идет. Если я заговаривал с ним, то он должен был остановиться для того, чтобы мне ответить. Через пару часов мы пришли к холму. Он сел и сделал мне знак, чтобы я сел рядом с ним. Он заявил насмешливо- драматическим тоном, что собирается рассказать мне сказку. Он сказал, что давным-давно жил-был молодой человек, по происхождению индеец, который жил среди белых людей в городе. У него не было ни дома, ни родственников, ни друзей. Он пришел в город искать свое счастье, а нашел только нищету и боль. Время от времени он получал несколько центов, работая, как мул, которых едва хватало на кусок хлеба. Все остальное время он вынужден был выпрашивать или воровать пищу. Дон Хуан сказал, что однажды молодой человек пошел на базар. Он ходил взад и вперед по улице очарованный. Его были тут собраны. Он был так захвачен этим, что не смотрел, куда идет, и кончил тем, что, споткнувшись, через корзины упал на какого-то старика. Старик нес четыре огромных кувшина, сделанных из тыквы и только что присел, чтобы отдохнуть и поесть. Дон Хуан улыбнулся знающе и сказал, что старик нашел крайне странным тот факт, что молодой человек налетел на него. Он не рассердился, что его потревожили, но поразился тому, почему именно этот молодой человек упал ему на голову. Молодой человек, напротив, был рассержен и сказал ему, чтобы он убирался с дороги. Ему совершенно не было дела до глубоких причин их встречи. Он не заметил, что их пути фактически пересеклись. Дон Хуан мимикой изобразил движения кого-то, кто старается поймать что-то укатывающееся прочь. Он сказал, что кувшины старика упали и теперь катились вниз по улице. Когда молодой человек увидел кувшины, он подумал, что нашел себе пищу на этот день. Он помог старику, настоял на том, чтобы помочь ему нести тяжелые кувшины. Старик сказал ему, что он собирается домой в горы, но молодой человек настаивал на том, чтобы идти вместе с ним, по крайней мере, часть пути. Старик пошел по дороге к горам, и, пока они шли, он дал молодому человеку немного пищи из той, которую он купил на базаре. Молодой человек досыта наелся и, когда он был удовлетворен полностью, то стал замечать, какие тяжелые кувшины и покрепче обхватил их. Дон Хуан открыл свои глаза и улыбнулся с дьявольской гримасой, сказав затем, что молодой человек спросил: "что ты несешь в этих кувшинах?" Старик не ответил, но сказал ему, что он собирается показать ему компаньона или друга, который сможет развеять его печали и дать ему совет и мудрость относительно жизни в мире. Дон Хуан сделал величественное движение обеими руками и сказал, что старик подозвал прекраснейшего оленя, какого когда-либо видел молодой человек. Олень был такой ручной, что он подошел к нему и ходил вокруг него. Он переливался и сиял. Молодой человек был очарован и сразу же понял, что это был "олень-дух". Старик сказал ему тогда, что если он хочет иметь этого друга и его мудрость, то все, что он для этого должен сделать, так это отдать кувшины. Гримаса дона Хуана изобразила амбицию. Он сказал, что мелочные желания молодого человека были возбуждены при такой просьбе. Глаза дона Хуана стали маленькими и дьявольскими, когда он произносил вопрос молодого человека: "что у тебя там в этих четырех огромных кувшинах?" Дон Хуан сказал, что старик очень искренне ответил, что он несет пищу и воду. Он перестал рассказывать сказку и прошелся пару раз по кругу. Я не знал, что он делает, очевидно, это была часть сказки. Кружение на месте, видимо, изображало размышления молодого человека. Дон Хуан сказал, что, конечно же, молодой человек не поверил ни единому слову. Он посчитал, что если старик, который был, очевидно, волшебником, хочет дать "оленя-духа" за свои кувшины, то кувшины должны быть наполнены совершенно невероятным могуществом. Дон Хуан опять искривил свое лицо в дьявольскую гримасу, сказав, что молодой человек заявил о своем желании иметь кувшины. Тут последовала долгая пауза, которая, казалось, означала конец сказки. Дон Хуан оставался спокойным, однако, я был уверен, что он хочет, чтобы я спросил о ней, что я и сделал. "- что случилось с молодым человеком? Глаза были дикими при виде всех тех хороших вещей, которые. Последовала еще одна длинная пауза. Я засмеялся. Я подумал, что это была настоящая "индейская сказка". Глаза дона Хуана сияли, когда он улыбался мне. Его вид был сама невинность. Он начал смеяться тихими раскатами и спросил меня: - Разве ты не хочешь узнать, что было в кувшинах? - Конечно, хочу знать. Я думал, что это уже конец сказки. - О, нет, - сказал он с предательским светом в глазах. - Молодой человек взял свои кувшины и, убежав в укромное место, открыл их. - Что же он нашел? - спросил я. Дон Хуан посмотрел на меня, и я почувствовал, что он осознает мою умственную гимнастику. Он покачал головой и усмехнулся. - Ну, - спросил я, - кувшины были пустыми? - Там была только пища и вода внутри кувшинов, - сказал он. - и молодой человек в порыве гнева разбил их о камни. Я сказал, что его реакция была вполне естественна. Любой на его месте сделал бы то же самое. Дон Хуан сказал, то молодой человек был дурак, который не знал, что он ищет. Он не знал, каким бывает "могущество", поэтому он не мог сказать, нашел он его или нет. Он не принял ответственности за свои решения и поэтому был рассержен своим промахом. Он ожидал что-то получить, но вместо этого не получил ничего. Дон Хуан предположил, что, если бы я был этим молодым человеком, и если бы я следовал своим склонностям, то у меня бы тоже кончилось злостью и сожалением, и я бы без сомнения провел остаток своей жизни, жалея о самом себе и о том, что я потерял. Затем он объяснил поведение старика. Он умно накормил молодого человека, чтобы дать ему "смелость удовлетворенного живота". Таким образом, молодой человек, найдя в кувшинах только пищу, разбил их в порыве гнева. - Если бы он осознал свое решение и брал на себя ответственность за него, - сказал дон Хуан, - то он бы взял пищу и был бы ею более, чем удовлетворен. А, может быть, он смог бы даже понять, что пища тоже была могуществом.	 Глава 6. Становление охотником. Пятница, 23 июня 1961 года. Как только я уселся, я забросал дона Хуана вопросами. Он не ответил мне и сделал нетерпеливый жест рукой, чтобы меня унять. Он, казалось, был в серьезном настроении. - Я думаю, что ты совсем не изменился за все то время, пока ты пытался научиться чему-нибудь о растениях, - сказал он с укором. Он начал громким голосом перечислять все те изменения личности, которые он мне рекомендовал предпринять. Я сказал, что я все это очень серьезно рассмотрел и нашел, что я, пожалуй, не смогу их выполнить, потому что каждое из них идет вразрез с моими убеждениями. Он заметил, что просто рассматривать их недостаточно, и то, что он мне сказал, было сказано не для забавы. Я стал опять настаивать, что, хотя я и мало сделал в смысле приспособления моей личной жизни к его идеям, но я действительно хотел научиться использованию растений. После долгого неловкого молчания я смело спросил его: - Будешь ли ты учить меня о пейоте, дон Хуан? Он сказал, что одного моего намерения недостаточно и что узнать что-либо о пейоте, он назвал его "мескалито", в первый раз - дело серьезное. Казалось, сказать было больше нечего. Однако, в начале вечера он устроил для меня испытание. Он поставил передо мной проблему, не дав никаких ключей к ее решению: найти благоприятное место или пятно на участке прямо перед его дверью, где мы обычно сидели и разговарива- ли. Пятно, где я мог бы всегда себя чувствовать счастливым и полным энергии. В течение ночи, пока я пытался найти "пятно", катаясь по земле, я дважды заметил перемену окраски однообразно темного грязного поля на указанном участке. Проблема меня утомила, и я заснул на том месте, где я заметил перемену в окраске. Утром дон Хуан разбудил меня и заявил, что мой опыт был очень удачным. Я не только нашел благоприятное место, которое искал, но я также нашел противоположное ему - враждебное или отрицательное пятно и окраски, связанные с тем и другим. Суббота, 24 июня 1961 года. Ранним утром мы отправились в пустынный чапараль. Пока мы шли, дон Хуан объяснил мне, что нахождение "благоприя- тного" или "враждебного" пятна было очень важной потребностью человека, находящегося в диком месте. Я хотел перевести разговор на тему о пейоте, но он просто отказался разговаривать об этом. Он предупредил меня, что об этом не должно и упоминаться до тех пор, пока он сам не поднимет эту тему. Мы уселись отдохнуть в тени высоких кустов в районе, поросшем густой растительностью. Пустынный чапараль вокруг нас еще не совсем высох. Это был теплый день, и мухи совсем замучили меня в то время, как они, казалось, совсем не беспокоили дона Хуана. Я думал, что он, может быть, просто игнорирует их, но потом я заметил, что они совершенно не садятся на его лицо. - Иногда бывает необходимо найти благоприятное место быстро на открытой местности, - продолжал дон Хуан. - или, может быть, необходимо быстро определить, не является ли плохим то место, куда как раз собираешься сесть. Однажды мы сели отдохнуть около холма, и ты стал очень сердитым и беспокойным. Это место было враждебным тебе. Малышка ворона дала тебе предупреждение - помнишь? Я вспомнил, что он предупреждал меня избегать этого места в будущем. Я вспомнил также, что рассердился из-за того, что он не давал мне смеяться. - Я думал, что ворона, которая пролетела над головой, была знаком для меня одного, - сказал он. - я бы никак не заподозрил, чтобы вороны были дружественными по отношению к тебе тоже. - О чем ты говоришь? - Ворона была знаком, - сказал он. - если бы ты знал о воронах, то ты бы избегал этого места, как чумы. Однако вороны не всегда бывают под рукой, чтобы дать предупреждение, и ты должен сам научиться находить подходящее место для ночлега или отдыха. После долгой паузы дон Хуан внезапно повернулся ко мне и сказал, что для того, чтобы найти подходящее место для отдыха, все, что мне нужно сделать, так это скосить глаза. Он понимающе взглянул на меня и конфиденциальным тоном сказал, что я сделал, должно быть, именно это, когда катался по его двору, и таким образом смог найти два пятна и их окраски. Он дал мне понять, что его поразило мое достижение. - Я в самом деле не знаю, что я сделал, - сказал я. - Ты скосил свои глаза, - сказал он с ударением. - это и есть техника. Ты, должно быть, сделал это, хотя и не помнишь. Дон Хуан затем описал технику, совершенное владение которой, как он сказал, потребует годы практики и которая состояла в том, чтобы постепенно заставлять глаза видеть раздельно одно и то же изображение. Отсутствие совпадения изображений вызывало двойное восприятие мира. Это двойное восприятие, согласно дону Хуану, давало возможность судить об изменениях в окружающем, которые глаза обычно не способны воспринять. Дон Хуан стал подбивать меня попробовать это. Он заверил меня, что для зрения это не вредно. Он сказал, что я должен начать с того, чтобы смотреть короткими взглядами, почти уголками глаз. Он указал на большой куст и показал мне, как. У меня было очень странное ощущение, когда я видел, как глаза дона Хуана бросали на куст невероятно быстрые взгляды. Его глаза напомнили мне тех непоседливых зверьков, которые не могут смотреть прямо. Мы прошли, наверное, час, в то время, как я старался не фокусировать свой взгляд ни на чем. Затем дон Хуан попросил меня начать разделять изображения, воспринимаемые каждым из моих глаз. Еще через час или около того у меня ужасно заболела голова, и я вынужден был остановиться. - Ты думаешь, что ты сам сможешь найти для нас подходящее место отдохнуть? - спросил он меня. У меня не было никакого представления о том, что скрывается под критерием "подходящее место". Он терпеливо объяснил, что смотрение короткими взглядами позволяет глазам поймать необычные виды. - Как это? - спросил я. - Это не виды на самом деле, - сказал он. - это больше похоже на чувство. Если ты посмотришь на куст или дерево, или камень, где ты собираешься отдохнуть, то твои глаза могут дать тебе почувствовать, является ли это место лучшим местом для отдыха. Я опять стал упрашивать его описать на что похожи эти чувства. Но он то ли просто не мог их описать, то ли просто не хотел этого делать. Он сказал, что я должен попрактико- ваться в выборе места и затем он мне скажет, подействовали мои глаза или нет. Один раз я уловил вид того, что, как мне показалось, было галькой, отражавшей свет. Я не мог увидеть этого света, если бы я сфокусировал мои глаза на ней, но если я охватывал участок быстрыми взглядами, то я мог уловить какого-то рода слабый отблеск. Я указал это место дону Хуану. Оно находилось на середине открытой незатененной площадки, лишенной густых кустов. Он громко расхохотался и затем спросил меня, почему я выбрал именно это место. Я объяснил, что увидел отблеск. - Мне нет дела до того, что ты видел, - сказал он. - ты можешь увидеть слона. Что ты почувствовал, вот что важно. Я не чувствовал ничего совсем. Он бросил на меня загадочный взгляд и сказал, что он хотел бы составить мне компанию и сесть отдохнуть вместе со мной там. Но он собирается сесть где-нибудь еще, пока я буду испытывать свой выбор. Я сел, а он смотрел на меня с любопытством с расстояния 10-15 метров. Через несколько минут он начал громко смеяться. Каким-то образом его смех нервировал меня. Он выводил меня из себя. Я почувствовал, что он насмехается надо мной и рассердился. Я начал сам у себя спрашивать мотивировки к тому, чтобы находиться здесь. Что-то было явно неладным в том, как протекали наши взаимоотношения с доном Хуаном. Я почувствовал, что я просто пешка в его когтях. Внезапно дон Хуан бросился ко мне со всей быстротой и потащил меня за руку волоком 3-4 метра. Он помог мне подняться и вытер пот со лба. Тут я заметил, что он выдохся до последнего предела. Он похлопал меня по спине, и сказал, что я выбрал неправильное место, и ему пришлось спасать меня действительно срочно, потому что он увидел, что место, где я сидел, готово было уже захватить все мои чувства. Я засмеялся. Картина того, как дон Хуан бросился на меня, была очень забавной. Он действительно бежал, как юноша. Его ноги двигались так, как если бы он захватывал мягкую красноватую землю пустыни для того, чтобы катапультироваться через меня. То я видел, что он надо мной смеется, а то через секунду он уже тащил меня за руку. Через некоторое время он стал уговаривать меня продолжить поиски подходящего для отдыха места. Мы продолжали идти, но я не замечал и не "чувствовал" совершенно ничего. Может быть, если бы я был более расслаблен, то я бы заметил или почувствовал что-нибудь, однако, я перестал сердиться на него. Наконец, он указал на какие-то камни, и мы остановились. - Не разочаровывайся, - сказал дон Хуан. - нужно долгое время, чтобы правильно натренировать глаза. Я ничего не сказал. Я не собирался разочаровываться из-за чего-то, чего я совсем не понимал. Однако, я был вынужден признать, что уже трижды, с тех пор как я начал навещать дона Хуана, я становился очень сердит и бывал разъярен до такой степени, что чуть ли не заболевал, сидя на тех местах, которые он называл плохими. - Трюк состоит в том, чтобы чувствовать глазами, - сказал он. - сейчас твоя проблема в том, что не знаешь, что чувствовать. Однако же это придет к тебе с практикой. - Может быть, ты скажешь мне, дон Хуан, что я должен чувствовать? - Это невозможно. - Почему? - Никто не может тебе сказать, что ты будешь ощущать. Это не тепло и не свет, и не сияние, и не окраска. Это что-то еще. - Можешь ты описать это? - Нет. Все, что я могу сделать, так это дать тебе технику. Как только ты научишься разделять изображения и видеть все вдвойне, ты должен фокусировать свое внимание на участке между этими двумя изображениями. Любое изменение, стоящее внимания, будет происходить именно там, в этом районе. - Какого рода эти изменения? - Это неважно. Важно чувство, которое ты будешь получать. Все люди различны. Ты видел отблеск сегодня, но это ничего не значит, потому что отсутствовало чувство. Я не могу тебе рассказать, как чувствовать, ты должен научиться этому сам. В течение некоторого времени мы отдыхали в молчании. Дон Хуан закрыл свое лицо шляпой и оставался неподвижным, как если бы спал. Я ушел в записывание своих заметок, пока он не сделал внезапного движения, которое заставило меня подскочить. Он резко сел и посмотрел на меня, делая гримасу. - У тебя есть склонность к охоте, - сказал он. - именно поэтому ты должен учиться охоте. Ты больше не будешь говорить о растениях. Он выставил на секунду вперед свою челюсть, затем хитро добавил: - Во всяком случае, я не думаю, что нам придется это когда-либо делать. Не так ли? - и засмеялся. Остаток дня мы провели, бродя в разных направлениях, в то время, как он давал мне невероятно детальные объяснения о гремучих змеях. То, как они гнездятся, то, как они двигаются, их сезонное поведение, их уловки и их привычки. Затем он продолжал разрабатывать каждый из пунктов, которые заметил и, наконец, он поймал и убил большую змею. Он отрезал ей голову, вычистил внутренности, ободрал, а мясо пожарил. В его движениях была такая грация и ловкость, что чистым удовольствием было просто находиться рядом с ним. Я слушал его и следил за ним очарованно. Концентрация внимания у меня была настолько полной, что весь остальной мир практически исчез. Есть змею было грубым возвращением в мир обычных дел. Я почувствовал тошноту, как только начал жевать кусочек змеиного мяса. Это было ложное отвращение, поскольку мясо было прекрасно. Но мой желудок, казалось, был независимой единицей. Я едва смог проглотить кусочек. Я думал, что у дона Хуана будет сердечный приступ из-за того, как он смеется. После этого мы уселись для ленивого отдыха в тени скал. Я начал работать над своими заметками, и их объем заставил меня понять, что он дал мне поразительно большое количество информации о гремучих змеях. - Твой охотничий дух вернулся к тебе, - сказал дон Хуан с серьезным видом. - теперь ты попался. - Прошу прощения? Я хотел, чтобы он уточнил свое заявление относительно того, что я попался, но он только смеялся и повторял его. - Как я попался? - настаивал я. - Охотники всегда будут охотиться, - сказал он. - я сам охотник. - Ты хочешь сказать, что охотишься для того, чтобы жить. - Я охочусь для того, чтобы жить. Я могу жить повсюду на земле. Он указал рукой на все окружение. - Быть охотником значит, что ты много знаешь. Это значит, что ты можешь видеть мир по-разному. Для того, чтобы быть охотником, нужно быть в совершенном равновесии со всем остальным. Иначе охота превратится в бессмысленное повседневное занятие. Например, сегодня мы поймали змейку. Я вынужден был извиниться перед ней за то, что прервал ее жизнь так внезапно и так окончательно. Я сделал то, что я сделал, зная, что моя собственная жизнь так же будет оборвана однажды тем же самым образом - внезапно и окончательно. Так что в целом мы и змеи на одной ступеньке. Одна из них накормила нас сегодня. - Я никогда не понимал такого равновесия, когда я охотился, - сказал я. - Это неправда, ты не просто убивал животных. Ты и твоя семья ели дичь. Его заявление несло в себе уверенность человека, который был там. Разумеется, он был прав. Были времена, когда я снабжал случайным мясом дичи всю мою семью. После колебания я спросил: - Откуда ты узнал об этом? - Определенные вещи я просто знаю, - сказал он. - хотя я не могу тебе сказать, как. Я рассказал ему, что мои тетки и дядья очень серьезно называли всех птиц, каких я приносил, "фазаны". Дон Хуан сказал, что он очень легко себе может представить, как они называют "маленьким фазаном", и добавил с комической мимикой, как они будут жевать его. Необычные движения его челюстей вызвали во мне ощущение, что он действительно пережевывает птицу вместе с костями и перьями. - Я действительно думаю, что у тебя есть склонность к охоте., - сказал он, глядя на меня. - а мы с тобой не за тот конец взялись. Может быть, ты захочешь изменить свой образ жизни для того, чтобы стать охотником. Он напомнил мне, что я нашел с очень малой затратой сил с моей стороны, что в мире есть для меня хорошие и плохие места. Он добавил также, что я обнаружил специфические окраски, связанные с ними. - Это означает, что у тебя склонность к охоте, - провозгласил он. - не всякий, кто попытается, найдет свои места и их окраску в одно и то же время. - Быть охотником звучало очень красиво и романтически. Но для меня это был абсурд, поскольку я не интересовался охотой как-либо в особенности. - Тебе не нужно заботиться о том, чтобы охотиться или любить охоту, - ответил он на мою жалобу. - у тебя есть естественная склонность. Я полагаю, что самые лучшие охотники никогда не любили охотиться. Они делают это хорошо и в этом все. У меня было ощущение, что дон Хуан способен любой спор перевести на свою дорожку, и в то же время он утверждал, что совсем не любит разговаривать. - Это так же, как то, что я тебе рассказывал об охотниках, - сказал он. - совсем не обязательно, чтобы я любил разговаривать. У меня просто есть склонность к этому, и я делаю это хорошо. Вот и все. Я нашел его умственную подвижность действительно необыкновенной. - Охотники должны быть исключительно жесткими индивидуумами, - продолжал он. - охотник очень мало оставляет случаю. Я все время пытался убедить тебя, что ты должен научиться жить по другому. До сих пор я не добился успеха. тебе не за что было ухватиться. Теперь все по-другому. Я вернул назад твой дух охотника. Может быть, через него ты переменишься. Я протестовал, что не хочу быть охотником. Я напомнил ему, что в самом начале я хотел, чтобы он мне просто рассказал о лекарственных растениях, но он заставил меня уйти настолько далеко от моей первоначальной цели, что я уже не могу ясно вспомнить, действительно ли я хотел учиться о растениях. - Хорошо, - сказал он. - действительно хорошо. Если у тебя нет такой ясной картины того, что ты хочешь, ты можешь стать более смиренным. - Давай скажем так. Для твоих целей, в действительно- сти, не важно, будешь ли ты учиться о растениях или об охоте. Ты сказал мне это сам. Ты интересуешься всем, что тебе кто-либо может сказать. Правда? Я сказал ему действительно так, пытаясь описать тематику антропологии и для того, чтобы привлечь его, как своего информатора. Дон Хуан усмехнулся, очевидно, осознавая свой контроль над ситуацией. - Я охотник, - сказал он, как бы читая мои мысли. - я очень мало оставляю случаю. Может быть, мне следует объяснить тебе, что я учился тому, чтобы быть охотником. Я не всегда жил так, как живу сейчас. В одной из точек своей жизни я должен был измениться. Теперь я указываю тебе направление. Я веду тебя. Я знаю, что я говорю. Кто-то научил меня всему этому, я не выдумал этого сам. - Ты хочешь сказать, что у тебя был учитель, дон Хуан? - Скажем так, что некто учил меня охотиться так, как я хочу научить теперь тебя, - сказал он и быстро переменил тему. - Я думаю, что когда-то охота была одним из величайших действий, которые мог выполнять человек. Все охотники были могущественными людьми. И на самом деле охотник был вынужден быть могущественным, для того, чтобы выстоять напор той жизни. Внезапно меня охватило любопытство. Уж не говорит ли он о времени, предшествующем завоеванию? Я начал прощупывать его. - Когда было то время, о котором ты говоришь? - Давным-давно. - Когда? Что означает давным-давно? - Это означает давным-давно, или, может, это означает сейчас, сегодня. Это не имеет значения. Однажды люди знали, что охотник является лучшим из людей. Теперь не каждый это знает. Но есть достаточное количество людей, которые знают. Я это знаю. Однажды ты будешь знать. Понимаешь, что я имею в виду? - Что, это индейцы-яки думают так об охотниках? Именно это я хочу узнать. - Не обязательно. - А индейцы пима? - Не все они, но некоторые. Я назвал различные соседние группы, я хотел подбить его к заявлению, что охота была разделяемым поверьем и практикой особых людей. Но он избегал прямого ответа, поэтому и переменил тему. - Зачем ты все это делаешь для меня, дон Хуан? - спросил я. Он снял свою шляпу и почесал виски с разыгранным замешательством. - Я имею уговор с тобой, - сказал он мягко. - у других людей есть такой же уговор с тобой. Когда-нибудь у тебя у самого будет такой уговор с другими. Скажем, что сейчас мой черед. Однажды я обнаружил, что, если я хочу быть охотником, достойным самоуважения, то я должен изменить свой образ жизни. Обычно я очень много хлюпал носом и жаловался. У меня были веские причины к тому, чтобы чувствовать себя обделенным. Я индеец, а с индейцами обращаются, как с собаками. Я ничего не мог сделать, чтобы исправить такое положение. Поэтому все, что мне оставалось, так это моя печаль. Но затем фортуна сжалилась надо мной, и некто научил меня охотиться. И я понял, что то, как я жил, не стоило того, чтобы жить... Поэтому я изменился. - Но я счастлив своей жизнью, дон Хуан. Зачем я должен менять ее? Он начал петь мексиканскую песню очень мягко, а затем стал мурлыкать ее мотив. Его голова покачивалась вверх и вниз, следуя ритму песни. - Ты думаешь, что ты и я равны? - спросил он резким голосом. Его вопрос застал меня врасплох. Я ощутил странное гудение в ушах, как если бы он действительно выкрикнул свои слова, чего он на самом деле не сделал. Однако в его голосе был металлический звук, который отозвался у меня в ушах. Я поковырял в левом ухе мизинцем левой руки. Мои уши чесались все время, и я постоянно и нервно протирал их изнутри мизинцами. Эти движения были подрагиваниями моих рук целиком. Дон Хуан следил за моими движениями с явной заинтересованностью. - Ну... Равны мы? - спросил он. - Конечно, мы равны, - сказал я. В действительности, я оказывал снисхождение. Я чувствовал к нему очень большое тепло, несмотря на то, что временами я просто не знал, что с ним делать. И все же я держал в уголке своего мозга, хотя никогда и не произносил этого, веру в то, что я, будучи студентом университета, человеком цивилизованного западного мира, был выше, чем индеец. - Нет, - сказал он спокойно. - мы не равны. - Но почему же, мы действительно равны, - запротестовал я. - Нет, - сказал он мягким голосом, - мы не равны. Я охотник и воин, а ты - паразит. У меня челюсть отвисла. Я не мог поверить, что дон Хуан действительно сказал это. Я уронил записную книжку и оглушено уставился на него, а затем, конечно, я разъярился. Он взглянул на меня спокойными и собранными глазами. Я отвел глаза, и затем он начал говорить. Он выражал свои слова ясно. Они текли гладко и смертельно. Он сказал, что я паразитирую за счет кого-либо другого. Он сказал, что я не сражаюсь в своих собственных битвах, но в битвах каких-то неизвестных людей, что я не хочу учиться о растениях или об охоте или о чем-нибудь еще, и что его мир точных поступков и чувств, и решений был бесконечно более эффективен, чем тот разболтанный идиотизм, который я называю "моя жизнь". После того, как он окончил говорить, я был нем. Он говорил без агрессивности или недовольства, но с такой силой и в то же время с таким спокойствием, что я даже не сердился больше. Мы молчали. Я чувствовал раздражение и не мог думать ни о чем и не мог ничего подходящего сказать. Я ждал, пока он нарушит тишину. Проходили часы. Дон Хуан постепенно становился неподвижным, пока его тело не приобрело странную, почти пугающую застывшесть. Его силуэт стало трудно различать по мере того, как темнело. И, наконец, когда стало совершенно темно вокруг нас, он слился с чернотой камней. его состояние неподвижности было таким полным, что, казалось, он не существует больше. Была уже полночь, когда я, наконец, понял, что он может и будет оставаться неподвижным в этой глуши в этих скалах, может быть, всегда, если ему так нужно. Его мир точных поступков и чувств и решений был действительно выше моего. Я тихо дотронулся до его руки, и слезы полились у меня.	 Глава 7. Быть недостижимым. Четверг, 29 июня 1961 года. Опять дон Хуан, как он это делал каждый день в течение почти недели, держал меня под очарованием всяческих особых деталей насчет поведения дичи. Сначала он объяснил, а затем разработал ряд охотничьих тактик, основанных на том, что он называл "повороты куропаток". Я настолько полностью ушел в его объяснения, что прошел целый день, а я не заметил, как бежит время. Я даже забыл съесть лэнч. Дон Хуан сделал шутливое замечание, что это совершенно необычное для меня - пропустить еду. К концу дня он поймал пять куропаток в крайне хитроумную ловушку, которую он научил меня собирать. - Двух нам хватит, - сказал он и отпустил троих. Затем он научил меня, как жарить куропаток. Я хотел наломать кустарника и сделать жаровню так, как делал это мой дед, перекладывая дичь веточками и обмазывая ее глиной. Но дон Хуан сказал, что нет никакой нужды калечить кустарник, поскольку мы уже убили куропаток. Окончив есть, мы очень лениво пошли в направлении скалистого места. Мы уселись на склон песчаникового холма, и я шутливо сказал, что если бы он поручил все это дело мне, то я бы зажарил все пять куропаток, и что мой шашлык был бы не хуже, чем его жаркое. - Без сомнения, - сказал он. - но если бы ты все это сделал, то мы, быть может, никогда не смогли бы покинуть это место в целости. - Что ты имеешь в виду? - спросил я. - что бы нам помешало? - Кусты, куропатки, все вмешалось бы. - Я никогда не знаю, когда ты говоришь серьезно, - сказал я. Он сделал мне знак раздраженного нетерпения и чмокнул губами. - У тебя ошибочное мнение насчет того, что значит говорить серьезно, - сказал он. - я много смеюсь, потому что я люблю смеяться. И, однако же, все, что я говорю, смертельно серьезно, даже если ты этого не понимаешь. Почему ты думаешь, что мир только такой, каким ты его считаешь? Кто дал тебе право так говорить? - Но нет никаких доказательств, что мир иной, - сказал я. Темнело. Я думал о том, что не пора ли поворачивать к дому. Но он, казалось, не торопился, и я благодушествовал. Ветер был холодным. Внезапно он сказал, что нам следует встать и забраться на вершину холма и встать там на участке, не поросшем кустами. - Не бойся, - сказал он. - я твой друг, и я позабочусь о том, чтобы ничего плохого с тобой не случилось. - Что ты имеешь в виду? - спросил я, встревоженный. У дона Хуана было крайне неприятное свойство перемещать меня из спокойного благодушествования в испуг. - Мир очень необыкновенный в это время дня, - сказал он. - вот что я имею в виду. Что бы ты ни увидел, не пугайся. - Что я такое увижу? - Я еще не знаю, - сказал он, глядя вдаль в сторону юга. Он, казалось, не тревожился. Я также смотрел в том же самом направлении. Внезапно он встрепенулся и указал левой рукой в сторону темного пустынного кустарника. - Это там, - сказал он, как если бы он чего-то ждал, и оно внезапно появилось. - Что там? - спросил я. - Вон оно там, - повторил он. - смотри! Смотри! Я ничего не видел, просто кусты. - Теперь оно здесь, - сказал он со спешкой в голосе. - оно здесь. Неожиданный порыв ветра ударил меня в этот момент, и у меня начало жечь глаза. Я смотрел в ту сторону, о которой говорилось. Там не было абсолютно ничего, только все обычное. - Я ничего не вижу, - сказал я. - Ты только что ощутил это, - сказал он. - прямо сейчас. Оно попало в твои глаза и помешало тебе видеть. - О чем ты говоришь? - Я намеренно привел тебя на вершину холма, - сказал он. - мы здесь очень заметны, и что-то подходит к нам. - Что? Ветер? - Не просто ветер, - сказал он резко. - тебе это может казаться ветром, потому что кроме ветра ты ничего не знаешь. Я напрягал свои глаза, глядя в пустынные кусты. Дон Хуан стоял молча рядом со мной, а затем пошел в ближайший чапараль и начал отламывать большие ветки от окружающих кустов. Он собрал восемь веток и сделал из них охапку. Он велел мне сделать то же самое и извиниться перед растениями громким голосом за то, что я их калечу. Когда у нас было две охапки, он велел мне вбежать с ними на вершину холма и лечь на спину между двумя большими камнями. С огромной скоростью он расположил ветки моей охапки так, чтобы они покрыли все мое тело. Затем он таким же образом покрыл самого себя и прошептал сквозь листья, что я должен следить, как так называемый ветер перестанет дуть после того, как мы стали незаметными. В этот момент, к моему изумлению, ветер действительно прекратил дуть, как предсказывал дон Хуан. Это произошло так постепенно, что я пропустил бы перемену, если бы сознательно не ожидал ее. В течение некоторого времени ветер свистел сквозь листья над моим лицом, а затем постепенно все вокруг нас стихло. Я прошептал дону Хуану, что ветер перестал, и он прошептал в ответ, что я не должен делать никаких резких звуков и движений, потому что то, что я называю ветром, было совсем не ветром, а чем-то таким, что имеет свою собственную волю и действительно может нас узнать. От нервозности я засмеялся. Приглушенным голосом дон Хуан обратил мое внимание на тишину вокруг нас и прошептал, что он собирается встать, и что я должен последовать за ним, сложив ветви осторожно слева от себя. Мы поднялись одновременно. Дон Хуан некоторое время смотрел вдаль в сторону юга, а затем резко повернулся и обратился лицом на запад. - Ищейка, действительно, ищейка, - пробормотал он, указывая в сторону югозапада.
 - Смотри, смотри! - подтолкнул он меня. Я смотрел со всей интенсивностью, на какую был только способен. Я хотел увидеть то, что он говорит, но не видел совершенно ничего. Или, скорее, я не видел ничего такого, чего бы я не видел раньше. Там были только кусты, которые шелестели от мягкого ветра. - Это здесь, - сказал дон Хуан. В этот момент я почувствовал удар ветра прямо в лицо. Казалось, что ветер действительно начал дуть после того, как мы встали. Я не мог в это поверить. Должно было быть какое-нибудь логическое объяснение этому. Дон Хуан мягко усмехнулся и сказал, чтобы я не утруждал свои мозги, пытаясь подвести под это разумную причину. - Давай соберем еще веток, - сказал он. - я терпеть не могу делать это с маленькими растениями, но мы должны остановить тебя. Он поднял ветки, которые мы использовали для того, чтобы укрываться, и навалил на них камней и земли. Затем, повторив все те же движения, которые мы делали раньше, каждый из нас наломал по восемь новых веток. Тем временем ветер продолжал дуть непрерывно. Я мог чувствовать, как он топорщит волосы у меня на висках. Дон Хуан прошептал, что после того, как он меня покроет, я не должен делать ни малейшего движения или звука. Он очень быстро разложил ветки поверх моего тела, а затем лег и покрыл себя тоже. В таком положении мы оставались минут двадцать и за это время произошло необычайное явление. Ветер опять изменился с резкого и порывистого до едва заметной вибрации. Я задерживал дыхание, ожидая сигнала дона Хуана. В определенный момент он мягко снял с себя ветви. Я сделал то же самое, и мы встали. Вершина холма была совершенно спокойна. Лишь едва заметные мягкие колыхания листьев наблюдались в окружающем чапарале. Глаза дона Хуана пристально смотрели на кусты, находящиеся к югу от нас. - Снова он там! - воскликнул он громким голосом. - Я невольно подпрыгнул, чуть не потеряв равновесия, а он приказал мне громким и повелительным голосом смотреть. - Что я должен увидеть? - спросил я в отчаянии. Он сказал, что это ветер или что бы там ни было, было как облако или как смерч, который находится на некотором расстоянии поверх кустов, прокладывая себе путь на вершину холма, где мы находились. Я увидел колыхание кустов в отдалении. - Вон он идет, - сказал дон Хуан мне в ухо. - смотри, как он ищет нас. Как раз в это время сильный устойчивый порыв ветра ударил мне в лицо, как он ударял меня раньше. На этот раз, однако, моя реакция была другой. Я был перепуган. Я не видел того, о чем говорил дон Хуан, но я видел весьма загадочную волну, колыхавшую кусты. Я не хотел поддаваться своему страху и намеренно придумывал всякого рода подходящие объяснения. Я говорил сам себе, что здесь должны быть постоянные воздушные течения в этом районе, и дон Хуан, будучи в совершенстве знаком со всей этой местностью, не только знал о них, но и был способен умственно рассчитать их появление. Все, что ему оставалось делать, это лечь, считать и ждать, пока ветер стихнет. А как только он вставал, то ему опять-таки оставалось ждать его появления. Голос дона Хуана сбил меня с моих умственных рассуждений. Он говорил мне, что время уходить. Я заупрямился. Я хотел остаться, чтобы убедиться, что ветер стихнет. - Я ничего не видел, дон Хуан, - сказал я. - И все же ты заметил что-то необычное. - Может быть, тебе опять следует рассказать мне, что я должен был заметить. - Я уже рассказывал тебе, - сказал он. - нечто, что прячется в ветви и выглядит, как смерч, облако, туман, лицо, которое все время вращается. Дон Хуан сделал жест своими руками, чтобы изобразить горизонтальное и вертикальное движения. - Оно движется в определенном направлении, - продолжал он. - оно или перекатывается или вращается. Охотник должен все это знать для того, чтобы двигаться правильно. Я хотел посмеяться над ним, но он, казалось, так упорно отстаивал свою точку зрения, что я не посмел. Он взглянул на меня на секунду, и я отвел глаза. - Верить в то, что мир вокруг нас только такой, как ты думаешь, глупо, - сказал он. - мир - это загадочное место, особенно в сумерках. Он кивнул в сторону ветра движением подбородка. - Этот может следовать за нами, - сказал он. - он может утомить нас, или он может даже убить нас. - Это ветер? - В это время дня, в сумерках, нет ветра. В это время есть только сила. Мы сидели на вершине холма в течение часа. Все это время ветер дул сильно и непрерывно. Пятница, 30 июня 1961 года. Во второй половине дня, после еды мы с доном Хуаном вышли во двор перед его дверью. Я сел на свое "пятно" и начал работать над моими записками. Он лег на спину, сложив руки на животе. Мы оставались дома в течение всего дня из-за "ветра". Дон Хуан объяснил, что мы побеспокоили ветер намеренно и что лучше не валять с этим дурака. Мне даже пришлось спать, покрытым ветками. Внезапный порыв ветра заставил дона Хуана подняться одним невероятно бодрым прыжком. - Проклятие, - сказал он. - ветер ищет тебя. - На это я не покупаюсь, дон Хуан, - сказал я, смеясь, - действительно, нет. Я не был упрям. Я просто считал невозможным принять идею того, что ветер имеет свою собственную волю и ищет меня, или что он действительно замечал нас и бросался к нам на вершину холма. Я сказал, что идея "ветра, имеющего свою волю", была идеей из мира, который был довольно упрощенным. - Что же тогда такое ветер? - спросил он вызывающим тоном. Я терпеливо объяснил ему, что массы горячего и холодного воздуха продуцируют различные давления и что давление заставляет массы воздуха двигаться вертикально и горизонтально. У меня заняло довольно много времени объяснение всех деталей основ метеорологии. - Ты считаешь, что все, что можно сказать о ветре, так это только горячий и холодный воздух? - спросил он тоном замешательства. - Боюсь, что это так, - сказал я, молчаливо наслаждаясь своим триумфом. Дон Хуан казался оглушенным. Но затем он взглянул на меня и стал громко хохотать. - Твои мнения всегда окончательные мнения, - сказал он с оттенком сарказма. - они всегда твое последнее слово, разве не так? Для охотника, однако, твое мнение сплошная чушь. Нет никакой разницы, будет ли давление один, два или десять. Если бы ты жил среди дикой природы, то ты бы знал, что в сумеречное время ветер становится силой. Охотник, который стоит своей воли, знает это и действует соотве- тственно. - Как он действует? - Он использует сумерки и силу, скрытую в ветре. - Как? - Если ему это удобно, охотник прячется от силы, накрыв себя и оставаясь неподвижным, пока сумерки не минуют. И сила окутывает его своей защитой. Дон Хуан сделал знак, как бы обертывая что-то своими руками. - Ее защита похожа на... Он сделал паузу, подыскивая слово, и я предложил "кокон". - Правильно, - сказал он. - защита силы окутывает тебя как бы в кокон. Охотник может оставаться на открытом месте и никакая пума и никакой койот, и никакой звук не сможет потревожить его. Горный лев может подойти к самому носу охотника и обнюхать его, и если охотник останется неподвижен, горный лев уйдет. Могу тебе это гарантировать. Если охотник, с другой стороны, хочет быть замеченным, то все, что он должен делать, заключается в том, чтобы встать на вершине холма в сумерках, и сила будет следовать за ним и искать его всю ночь. Поэтому, если охотник хочет всю ночь путешествовать или если он хочет оставаться бодрствующим, он должен сделать себя доступным ветру. В этом заключается секрет великих охотников. Быть доступным или недоступным на нужном повороте дороги. Я ощутил легкое замешательство и попросил его повторить. Дон Хуан очень терпеливо объяснил, что он использовал сумерки и ветер для того, чтобы указать на исключительную важность переходов от того, чтобы спрятаться, к тому, чтобы показывать себя. Ты должен научиться сознательно становиться доступным и недоступным, - сказал он. - так, как твоя жизнь течет сейчас, ты безрассудно доступен во всякое время. Я запротестовал. У меня было такое чувство, что моя жизнь становится все более и более секретной. Он сказал, что я не понял того, о чем он говорит, и что быть недоступным не означает прятаться или быть секретным, а значит быть недостижимым. - Давай я это скажу по-другому, - продолжал он терпеливо. - нет никакой разницы, прячешься ты или нет, если каждый знает, что ты прячешься. Твои проблемы как раз сейчас исходят из этого. Когда ты прячешься, всякий знает, что ты прячешься, а когда ты не прячешься, то ты доступен, и любой может ткнуть в тебя. Я начал чувствовать какую-то угрозу и поспешил защитить себя. - Не беспокойся, - сухо сказал дон Хуан, - в этом нет нужды. Мы - дураки, все мы, и ты не можешь быть другим. Однажды в моей жизни я так же, как и ты, сделал себя доступным и делал это вновь и вновь, пока во мне ничего не осталось, кроме плача. И все это я делал точно так же, как и ты. Дон Хуан на секунду обхватил меня, а затем громко вздохнул. - Я был моложе тебя, однако, - продолжал он. - но однажды с меня было довольно, и я переменился. Скажем, что однажды, когда я становился охотником, я узнал секрет того, как быть доступным или недоступным. Я сказал ему, что все, что он говорит, проходит мимо меня. Я действительно не могу понять, что он хочет сказать, говоря "быть доступным". Он использовал испанские идиоматические выражения "понерсе аль альканс" и "понерсе эн эль медио дель самино", "поместить себя в пределах досягаемости" и "поместить себя на середине шоссе". Уйти с середины шоссе, по которому идут машины. Ты весь там, поэтому нет пользы от того, чтобы прятаться. Ты весь там, поэтому ты будешь только воображать, что ты спрятался. Находиться на середине дороги означает, что каждый прохожий и проезжающий наблюдает за тем, как ты приходишь и уходишь. Его метафора была интересна, но в то же время она была расплывчатой. - Ты говоришь загадками, - сказал я. Он секунду пристально смотрел на меня, а затем стал мурлыкать мелодию. Я выпрямил спину и насторожился. Я уже знал, что когда дон Хуан мурлычет мексиканскую мелодию, он собирается чем-нибудь оглушить меня. - Эй, - сказал он, улыбаясь и уставясь на меня, - что стало с твоей подружкой блондинкой? С той девушкой, которая когда-то тебе действительно нравилась? Должно быть, я взглянул на него, как поставленный в тупик идиот. Он рассмеялся с большим облегчением. Я не знал, что сказать. - Ты рассказал мне о ней, - сказал он ободряюще. Но я не помнил, чтобы я когданибудь рассказывал ему о ком-либо, а уж тем более о блондинке. - Никогда ничего подобного я тебе не говорил, - сказал я. - Ну, конечно, говорил, - сказал он, как бы отказываясь от спора. Я хотел возразить, но он остановил меня, сказав, что не имеет значения, откуда он о ней узнал, и что важным является тот момент, что она мне понравилась. Я ощутил волну враждебности по отношению к нему из-за того, что он лезет внутрь меня. - Не упрямься, - сказал дон Хуан сухо. - пришло время, чтобы ты порвал свое чувство важности. - У тебя когда-то была женщина, очень дорогая женщина, и однажды ты ее потерял. Я стал раздумывать, когда же это я рассказал о ней дону Хуану, и пришел к выводу, что никогда такой возможности не было. И однако же я мог. Каждый раз, когда он ехал со мной в машине, мы всегда непрестанно разговаривали с ним. Я не помню всего, о чем мы с ним говорили, потому что не мог записывать, ведя машину. Каким-то образом я почувствовал себя спокойнее, прийдя к таким заключениям. Я сказал ему, что он прав. Была очень важная блондинка в моей жизни. - Почему она не с тобой? - спросил он. - Она ушла. - Почему? - Было много причин. - Не так много было причин. Была только одна. Ты сделал себя слишком доступным. Я очень хотел узнать, что он имеет в виду. Он опять зацепил меня. Он, казалось, понимал эффект своих слов и сложив губы бантиком, скрыл предательскую улыбку. - Всякий знал о вас двоих, - сказал он с непоколебимым убеждением. - Разве это было неправильно? - Это было смертельно неправильно. Она была прекрасным человеком. Я испытал искреннее чувство, что его угадывание впотьмах было неприятным мне, особенно тот факт, что он всегда делает свои заявления с такой уверенностью, как если бы он сам был там и все это видел. - Но это правда, - сказал он с обезоруживающей невинностью. - я "видел" все это. Она была прекрасной личностью. Я знал, что спорить бессмысленно, но сердился на него за то, что он коснулся больного места в моей жизни, и сказал, что девушка, о которой мы говорим, совсем не была таким прекрасным человеком, в конце-концов, и, что, по моему мнению, она была скорее слабой. - Как и ты, - сказал он спокойно. - но это не важно. Что здесь важно, так это то, что ты ее всюду искал. Это делает ее особой личностью в твоем мире. А для особых личностей мы должны иметь только прекрасные слова. Я был раздражен. Огромная печаль начала охватывать меня. - Что ты делаешь со мной, дон Хуан? - спросил я. - ты всегда добиваешься успеха, стараясь сделать меня грустным, зачем? - Теперь ты индульгируешь, ударяясь в сентимента- льность, - сказал он с обвинением. - В чем тут все-таки дело, дон Хуан? - Быть недостижимым, вот в чем дело, - заявил он. - я вызвал в тебе воспоминания об этой личности только как средство прямо показать тебе то, что я не мог показать тебе с помощью ветра. - Ты потерял ее потому, что ты был достижим. Ты всегда был достижимым для нее и твоя жизнь была сплошным размеренным распорядком. - Нет, - сказал я. - ты неправ. Моя жизнь никогда не была распорядком. - Она была распорядком и есть сейчас, - сказал он догматично. - это не обычный распорядок, поэтому возникает впечатление, что его нет и что это не распорядок, но уверяю тебя, что он есть. Я хотел уйти в хандру и погрузиться в печальные мысли. Но каким-то образом его глаза беспокоили меня. Они, казалось, все время толкали меня. - Искусство охотника состоит в том, чтобы быть недостижимым, - сказал он. - в случае с блондинкой это значило бы, что ты должен был стать охотником и встречать ее осторожно, не так, как ты это делал. Ты оставался с ней день за днем, пока единственное чувство, которое осталось, была скука, правда? Я не отвечал. Я чувствовал, что ответа не требуется. Он был прав. - Быть недостижимым означает, что ты касаешься мира вокруг себя с осторожностью. Ты не съедаешь пять куропаток, ты ешь одну. Ты не калечишь растения только для того, чтобы сделать жаровню. Ты не подставляешь себя силе ветра, если это не является оправданным. Ты не используешь людей и не давишь на них, пока они не сморщиваются в ничто, особенно те люди, которых ты любишь. - Я никогда никого не использовал, - сказал я искренне. Но дон Хуан утверждал, что я это делал и поэтому я могу теперь тупо утверждать, что я устал от людей, и они мне надоели. - Быть недоступным означает, что ты намеренно избегаешь того, чтобы утомлять себя и других, - продолжал он. - это означает, что ты не голоден и не в отчаянии, как тот несчастный выродок, который чувствует, что он уже больше никогда не будет есть и поэтому пожирает всю пищу, которую только может, пять куропаток. Дон Хуан определенно бил меня ниже пояса. Я засмеялся, и это, казалось, доставило ему удовольствие. Он слегка коснулся моей спины. - Охотник знает, что он заманит дичь в свои ловушки еще и еще, поэтому он не тревожится. Тревожиться, значит становиться доступным, безрассудно доступным. И как только ты начинаешь тревожиться, ты в отчаянии цепляешься за что-нибудь. А как только ты за что-нибудь уцепился, то ты уже обязан устать или утопить того или то, за что ты цепляешься. Я рассказал ему, что в моей повседневной жизни совершенно невозможно быть недоступным. Я доказывал, что для того, чтобы функционировать, я должен быть в пределах досягаемости всякого, у кого есть ко мне дело. - Я уже говорил тебе, что быть недоступным не означает прятаться или быть секретным, - сказал он спокойно. - точно так же это не означает, что ты не можешь иметь дела с людьми. Охотник пользуется своим миром с осторожностью и с нежностью, вне зависимости от того, будь это мир вещей, растений, животных, людей или силы. Охотник интимно обращается со своим миром, и все же он недоступен для этого самого мира. - Это противоречиво, - сказал я. - он не может быть недоступен, если он там, в своем мире, час за часом, день за днем. - Ты не понял, - сказал дон Хуан терпеливо. - он недоступен, потому что он не выжимает свои мир из его формы. Он касается его слегка, остается там столько, сколько ему нужно и затем быстро уходит, не оставляя следов.	 Глава 8. Ломка распорядка жизни. Воскресенье, 16 июля 1961 года. Все утро мы провели, наблюдая за грызунами, которые были похожи на жирных белок. Дон Хуан называл их водяными крысами. Он указал, что они очень быстры, когда убегают от опасности. Но после того, как они спасутся от хищника, они имеют ужасную привычку остановиться или даже забраться на камень. Подняться на задние ноги, осмотреться и начать чиститься. - У них очень хорошие глаза, - сказал дон Хуан. - ты должен двигаться только тогда, когда они бегут, поэтому ты должен научиться предугадывать, когда и где они остановятся так, чтобы ты мог остановиться в то же самое время. Я был погружен в наблюдение за ними и имел то, что охотники называют полевым днем, так много я выследил. И, наконец, я мог предсказывать их движения почти каждый раз. Затем дон Хуан показал мне, как делать ловушки для того, чтобы ловить их. Он объяснил, что охотнику нужно время для того, чтобы понаблюдать за тем, как они едят или за местами их гнездований для того, чтобы определить, где расставить свои ловушки. Затем он должен расставить их ночью и все, что ему останется сделать на следующий день, так это вспугнуть их так, чтобы они помчались в его ловчие приспособления. Мы собрали разные палочки и приступили к постройке охотничьих ловушек. Я уже почти закончил свою и возбужденно думал над тем, будет ли она работать. Когда внезапно дон Хуан остановился и взглянул на свое левое запястье, как если бы смотря на часы, которых у него никогда не было, и сказал, что, согласно его хронометру, уже время лэнча. Я держал длинную палку, которую старался согнуть в кольцо. Автоматически я положил ее вместе с остальными охотничьими принадлежностями. Дон Хуан взглянул на меня с выражением любопытства. Затем он издал звук завывающей фабричной сирены, призывающей на обед. Я засмеялся. Звук его сирены был совершенен. Я подошел к нему и заметил, что он смотрит на меня. Он покачал головой с боку на бок. - Будь я проклят, сказал он. - Что такое? - спросил я. Он опять издал долгий воющий звук фабричной сирены. - Лэнч кончился, - сказал он. - иди назад работать. На секунду я почувствовал смущение, но затем подумал, что он шутит, наверное потому, что у нас и в самом деле нечего было есть. Я так увлекся грызунами, что позабыл, что у нас нет никакой провизии. Я снова поднял палку и попытался согнуть ее. Через секунду дон Хуан опять продудел свою "сирену". - Время идти домой, - сказал он. Он посмотрел на свои воображаемые часы, затем взглянул на меня и подмигнул. - Уже пять часов, - сказал он тоном человека, выдающего секрет. Я подумал, что он внезапно стал сыт охотой и решил оставить все дело. Я просто положил все на землю и стал готовиться уходить. Я не смотрел на него. Я считал, что он тоже собирает свое имущество. Когда я был готов, я увидел, что он сидит, скрестив ноги в нескольких футах от меня. - Я готов, - сказал я. - мы можем идти в любое время. Он встал и взобрался на скалу. Он стоял там в полуторадвух
 метрах над землей и глядя на меня. Приложив руку ко рту, он издал очень длинный и пронизывающий звук. Это как бы была усиленная фабричная сирена. Он повернулся вокруг себя, издавая завывающий звук. - Что ты делаешь, дон Хуан? - спросил я. Он сказал, что он дает сигнал всему миру идти домой. Я был совершенно ошеломлен. Я не мог понять, шутит он или нет, или он просто так трепет языком. Я внимательно следил за ним и пытался связать то, что он делает с чем-нибудь, что он сказал ранее. Мы почти не говорили все это утро, и я не мог вспомнить что-либо важное. Дон Хуан все еще стоял на скале. Он взглянул на меня, улыбнулся и опять подмигнул. Внезапно я встревожился. Дон Хуан приложил руки ко рту и издал еще один сиреноподобный звук. Он сказал, что уже восемь часов утра и что мне нужно собирать опять свое приспособление, потому что впереди у нас целый день. К этому времени я был в полном замешательстве. За какие-то минуты мой страх вырос до непреодолимого желания удрать со сцены. Я думал, что дон Хуан сошел с ума. Я уже готов был бежать, когда он соскользнул с камня и подошел ко мне, улыбаясь. Ты думаешь, я сошел с ума, да? - спросил он. Я сказал ему, что он испугал меня до потери сознания своим неожиданным поведением. Он сказал, что мы постоянны. Я не понял, что он имел в виду. Я глубоко был погружен в мысли о том, что его поступки кажутся совершенно безумными. Он объяснил, что намеренно старался испугать меня до потери сознания тяжестью своего неожиданного поведения, потому что он сам готов на стену лезть из-за тяжести моего неожиданного поведения. Он сказал, что мой распорядок настолько же безумен, насколько его дудение сиреной. Я был шокирован и стал утверждать, что я на самом деле не имею никакого распорядка. Я рассказал ему, что практически считаю свою жизнь сплошной кашей из-за отсутствия здорового распорядка. Дон Хуан засмеялся и сделал мне жест сесть рядом с ним. вся ситуация опять волшебно переменилась. Мой страх испарился, как только он начал говорить. - Что это за мой распорядок? - спросил я. - Все, что ты делаешь, это распорядок. - Но разве мы не все такие же? - Не все из нас. Я ничего не делаю, исходя из распорядка. - Чем все это вызвано, дон Хуан? Что я сделал или что я сказал, чтобы заставить тебя действовать так, как ты это делал? - Ты беспокоился о лэнче. - Но я ничего не говорил тебе, откуда ты знаешь, что я беспокоился о лэнче? - Ты беспокоишься о еде каждый день примерно около полудня и около шести вечера, и около восьми утра, - сказал он со зловещей гримасой. - в это время ты беспокоишься о еде, даже если ты не голоден. - Все, что мне нужно было сделать, чтобы показать твой распорядоченный дух, так это продудеть тебе сигнал. Твой дух выдрессирован работать по сигналу. Он посмотрел на меня с вопросом в глазах. Я не мог защищаться. - Теперь ты собираешься превратить охоту в распорядок, - Сказал он. - ты уже шагнул в охоту и установил там свои шаги. Ты говоришь в определенное время, ешь в определенное время, и засыпаешь в определенное время. Мне нечего было сказать. То, как дон Хуан описал мои пищевые привычки, было характерной чертой, которую я использовал во всем в своей жизни. И, однако же, я сильно ощущал, что моя жизнь была менее упорядочена, чем жизнь большинства моих друзей и знакомых. - Ты очень много знаешь об охоте, - продолжал дон Хуан. - тебе легко будет понять, что хороший охотник превыше всего знает одну вещь - он знает распорядок своей жертвы. Именно это делает его хорошим охотником. Теперь я хочу обучить тебя последней и очень намного более трудной части. Возможно, пройдут годы, прежде чем ты сможешь сказать, что ты понял ее и что ты охотник. Дон Хуан помолчал, как бы давая мне время. Он снял свою шляпу и изобразил, как расчесывают себя грызуны, за которыми мы наблюдали. Мне показалось это очень забавным. Его круглая голова делала его похожим на одного из этих грызунов. - Быть охотником, это не значит просто поймать дичь, - продолжал он. - охотник, который стоит своей соли, ловит дичь не потому, что он ставит свои ловушки, или потому, что он знает распорядок своей жертвы, а потому, что он сам не имеет распорядка. В этом его преимущество. Он совсем не таков, как те животные, за которыми он охотится, закабаленные прочным распорядком и предсказуемыми поворотами. Он свободен, текуч, непредсказуем. То, что говорил дон Хуан, звучало для меня, как спорная нерациональная идеализация. Я не мог себе представить жизнь без распорядка. Я хотел быть с ним честен, а не просто соглашаться или не соглашаться с ним. Я чувствовал, что то, что он имеет в виду, невозможно было выполнить ни мне, ни кому-либо другому. - Мне нет дел до того, что ты чувствуешь, - сказал он. - Для того, чтобы стать охотником, ты должен сломать распорядок своей жизни. Ты добился хороших успехов в охоте. Ты научился быстро, и теперь ты можешь видеть, что ты такой же, как и твоя жертва - легко предсказуемый. Я спросил у него уточнений, чтобы он дал мне конкретные примеры. - Я говорю об охоте, - сказал он спокойно. - поэтому я говорю о том, что делают животные. О местах, где они едят, месте, манере и времени их сна, о том, где они гнездятся и как они ходят. Именно этот распорядок я указываю тебе, чтобы ты осознал его в себе самом. - Ты наблюдал повадки животных в пустыне. Они едят или пьют в определенных местах. Они гнездятся в особых местах. Они оставляют свои следы особым способом. Фактически все, что они делают, хороший охотник может предвидеть или воссоздать. Как я уже говорил тебе, в моих глазах ты ведешь себя так же, как твоя жертва. Однажды в моей жизни некто указал такую же вещь мне, поэтому ты не одинок в этом. Все мы ведем себя так же, как и та жертва, за которой мы гонимся. Это, разумеется, делает нас жертвой чегонибудь или кого-нибудь еще. Отсюда цель охотника, который знает все это, состоит в том, чтобы перестать самому быть жертвой. Понимаешь, что я имею в виду? Я опять выразил мнение, что его предложение недостижимо. - Это требует времени, - сказал дон Хуан. Ты можешь начать с того, чтобы не есть лэнч через день в 12 часов. Он взглянул на меня и доброжелательно улыбнулся. Его выражение было очень забавным и рассмешило меня. - Есть, однако, некоторые животные, которых невозможно выследить, - продолжал он. - есть определенные типы оленей, например, которых счастливый охотник, может быть, способен путем простого везения встретить однажды в жизни. Дон Хуан сделал драматическую паузу и пронзительно посмотрел на меня. Казалось, он ждал вопроса, но у меня их не было. - Как ты думаешь, что их делает такими уникальными и почему их так трудно найти? - спросил он. - Я пожал плечами, потому что я не знал, что сказать. - У них нет распорядка, - сказал он тоном откровения. - вот что их делает магическими. - Олень должен спать ночью, - сказал я. - разве это не распорядок? - Конечно, если олень спит каждую ночь в определенное время и в определенном месте. Но эти волшебные существа не ведут себя таким образом. Когда-нибудь ты, возможно, сможешь проверить это сам. Может быть твоей судьбой станет охотиться за какимнибудь из них до конца твоей жизни. - Что ты под этим имеешь в виду? - Ты любишь охотиться. Может быть, когда-нибудь в каком-нибудь месте мира твоя тропа может пересечься с волшебным существом, и ты можешь погнаться за ним. Магическое существо - это то, что дух захватывает. Мне достаточно повезло, что моя тропа пересеклась с одним из них. Наша встреча произошла после того, как я научился и на практике освоил очень много из того, что относится к охоте. Однажды я был в густом лесу в центральной Мексике, когда внезапно я услышал тихий свист. Он был неизвестен мне. Никогда за все годы жизни в диких местах я не слышал такого звука. Я не мог определить места, откуда он исходит. Казалось, он шел сразу из нескольких мест.. Я подумал, что, возможно, я окружен стаей или стадом каких-нибудь неизвестных животных. Еще раз я услышал этот захватывающий свист. Казалось, он приходил отовсюду. Я понял тогда, что это моя удача. Я знал, что это волшебное существо - олень. Я знал, что волшебный олень осознает распорядок обычных людей и распорядок охотников. Очень легко рассчитать, что бы стал делать обычный человек в ситуации, подобной этой. Прежде всего его страх немедленно превратит его в жертву. Как только он станет жертвой, у него останутся два пути действия. Или он убежит, или останется на месте. Если он не вооружен, то он обычно побежит на открытое место, спасая свою жизнь. Если он вооружен, то он приготовит свое оружие и затем или застынет на месте, или ляжет на землю. Охотник, с другой стороны, когда он останется в диком месте, никогда не пойдет без того, чтобы не наметить себе точек укрытия. Поэтому он немедленно укроется. Он может бросить свое пончо на землю или же он может повесить его на сук, как отвлечение, а затем спрячется и будет ждать, пока дичь не сделает свой следующий шаг. Поэтому, в присутствии волшебного оленя я не стал вести себя ни как тот, ни как другой. Я быстро встал на голову и начал тихо завывать. Фактически, я плакал горючими слезами и всхлипывал в течение столь долгого времени, что уже готов был потерять сознание. Внезапно я ощутил мягкое дыхание. Кто-то обнюхивал волосы у меня над правым ухом. Я попытался повернуть голову и посмотреть, что это такое, но упал, и сев, увидел переливающееся существо, уставившееся на меня. Олень взглянул на меня, и я сказал ему, что не причиню ему вреда, и олень заговорил со мной. Дон Хуан остановился и взглянул на меня. Я невольно улыбнулся. Мысль о говорящем олене была настолько невероятной, что я не мог принять ее спокойно. - Он заговорил со мной, - сказал дон Хуан с гримасой. - Олень заговорил? - Заговорил. Дон Хуан встал и поднял свою связку охотничьих принадлежностей. - Он что, действительно заговорил? - спросил я в замешательстве. Дон Хуан расхохотался. - Что он сказал? - спросил я полушутя. Я думал, что он дурачит меня. Дон Хуан секунду молчал, как бы пытаясь вспомнить, затем его глаза просветлели, и он сообщил мне, что сказал олень. - Волшебный олень сказал: "хелло, друг!", - продолжал дон Хуан. - и я ответил: "хелло!" Затем он спросил меня: "почему ты плачешь?" И я сказал: "потому что мне грустно". Тогда волшебное существо наклонилось к моему уху и сказало так ясно, как я сейчас тебе говорю: "не грусти". Дон Хуан посмотрел мне в глаза. В них был совершенно предательский отблеск. Он начал громко хохотать. Я сказал, что его диалог с оленем был все равно, что вообще молчание. - Но чего же ты хочешь? - спросил он, все еще смеясь. - ведь я индеец. Его чувство юмора было настолько неземным, что я ничего не мог сделать, как только рассмеяться вместе с ним. - Ты не веришь, что волшебный олень разговаривал, так? - Извини, но я не могу поверить в то, что вещи, подобно этому происходят, - сказал я. - Я не виню тебя, - сказал он ободряюще. - это одна из самых заковыристых вещей.	 Глава 9. Последняя битва на земле. Понедельник, 24 июля 1961 года. Около полудня после того, как мы несколько часов бродили в пустыне, дон Хуан выбрал для отдыха место в тени. Как только мы уселись, он начал говорить. Он сказал, что я уже очень многое узнал об охоте, но я еще не изменился настолько, насколько он хотел. - Недостаточно знать, как делать и ставить ловушки, - сказал он. - охотник должен жить, как охотник для того, чтобы извлекать из жизни максимум. К несчастью, изменения трудны и случаются очень редко и очень медленно. Иногда уходят годы для того, чтобы человек пришел к убеждению необходимости меняться. У меня это заняло годы, но, может, у меня не было склонности к охоте. Я думаю, что для меня самым трудным было в действительности захотеть измениться. Я заверил его, что я понимаю его мысли. В самом деле, с тех пор, как он начал учить меня охотиться, я тоже стал пересматривать свои поступки. Может быть, самым драматиче- ским открытием для меня было то, что мне нравился образ жизни дона Хуана. Мне нравился дон Хуан, как личность. Было что-то солидное в его поведении. То, как он вел себя не оставляло никаких сомнений относительно его мастерства и в то же время он никогда не использовал своего превосходства для того, чтобы потребовать что-либо от меня. Его интерес в перемене моего образа жизни, я чувствовал, выливается большей частью в безличные внушения или же, пожалуй, он выливается в авторитетный комментарий моих неудач. Он заставил меня очень ясно осознавать мои неудачи, и все же я никак не мог понять, каким образом его образ жизни сможет что-либо исправить во мне. Я искренне верил, что в свете того факта, что я хочу сделать с своей жизнью, его образ жизни принесет мне только печаль и трудности. Отсюда и вся моя пассивность. Однако, я научился уважать его мастерство, которое всегда выражалось в терминах красоты и точности. - Я решил изменить свою тактику, - сказал он. Я попросил у него объяснений. Его заявление было расплывчатым, и я не был уверен в том, что оно относится как-либо ко мне. - Хороший охотник меняет свои пути так часто, как ему этого нужно, - ответил он. - ты знаешь это сам. - Что ты задумал, дон Хуан? - Охотник не только должен знать привычки своей жертвы, он должен знать также, что на земле имеются силы, которые ведут людей и животных и все живое. Он замолчал. Я подождал, но он, казалось, закончил фразу или то, что он хотел сказать. - Что это за силы, о которых ты говоришь? - спросил я после долгой паузы. - Силы, которые ведут наши жизни и наши смерти. Дон Хуан замолчал и, казалось, испытывал огромную трудность в том, чтобы решить, что сказать. Он тер руки и качал головой, надувая щеки. Дважды он сделал мне знак, чтобы я замолчал, когда я просил его объяснить свои загадочные заявления. - Ты не сможешь легко остановиться, - наконец, сказал он. - я знаю, что ты упрям, но это не имеет значения. Чем более ты упрям, тем будет лучше, когда ты, наконец, преуспеешь в том, чтобы изменить себя. - Я стараюсь, как только могу, - сказал я. - Нет, я не согласен. Ты не стараешься так, как ты можешь. Ты сказал это просто потому, что это просто хорошо для тебя звучит. На самом деле ты так говорил обо всем, что ты делаешь. Нужно что-либо делать, чтобы исправить это. Я почувствовал себя обязанным, как обычно, защищаться. Дон Хуан, казалось, метил, как всегда, в мои самые слабые места. Я вспомнил, что каждый раз, когда я пытался защищаться против его критики, то кончалось всегда тем, что я чувствовал себя дураком. И я прекратил на середине свою длинную объяснительную речь. Дон Хуан с любопытством осмотрел меня и засмеялся. Он сказал очень добрым тоном, что говорил уже мне о том, что все мы дураки, и я не являюсь исключением. - Ты всегда чувствуешь себя обязанным объяснять свои поступки, как если бы ты был единственным на земле человеком, который делает неправильно, - сказал он. - это твое старое чувство собственной важности. У тебя ее слишком много. У тебя также слишком много личной истории. С другой стороны, ты не принимаешь ответственности за свои поступки. Ты не пользуешься своей смертью, как советчиком м превыше всего ты слишком достижим. Другими словами, твоя жизнь такая же каша, как она была до того, как я тебя встретил. Опять я ощутил искреннее чувство ущемленной гордости и хотел спорить, что это не так. Он сделал мне знак успокоиться. - Следует принимать ответственность за то, что находишься в этом заколдованном мире. Мы находимся в заколдованном мире, знаешь? Я утвердительно кивнул головой. - Мы говорим не об одном и том же, - сказал дон Хуан. - для тебя мир заколдованный, потому что, если ты не утомлен от него, то ты не находишься с ним в согласии. Для меня мир является заколдованным, потому что он поразителен, страшен, волшебен и неизмерим. Я был заинтересован в том, чтобы убедить тебя, что ты должен принять ответственность за нахождение здесь, в этом чудесном мире, в этой чудесной пустыне, в это чудесное время. Я хотел убедить тебя в том, что ты должен научиться делать каждый поступок идущим в счет, поскольку ты будешь здесь только короткое время. Фактически слишком короткое для того, чтобы посмотреть все чудеса этого мира. Я настаивал на том, что быть утомленным миром или же быть с ним несогласным, это общечеловеческое состояние. - Так перемени его, - ответил он сухо. - если ты не ответишь на этот вызов, то ты все равно что уже мертв. Он велел мне назвать тему или момент в моей жизни, который захватывал все мои мысли. Я сказал: "искусство". Я всегда хотел быть артистом и в течение многих лет я пытался им быть. У меня еще сохранилось болезненное воспоминание о моем провале. - Ты никогда не брал на себя ответственности за то, что находишься в этом неизмеримом мире, - сказал он тоном приговора. - поэтому ты никогда не был артистом и, может быть, никогда не будешь охотником. - Но это наибольшее, что я могу, дон Хуан. - Нет, ты не знаешь наибольшего, что ты можешь. - Я делаю все, что могу. - Ты опять ошибаешься. Ты можешь делать лучше. Есть одна простая вещь, которая в тебе неправильна. И ты думаешь, что у тебя масса времени. Он остановился и взглянул на меня, как бы ожидая моей реакции. - Ты думаешь, что у тебя масса времени, - повторил он. - Масса времени для чего, дон Хуан? - Ты думаешь, что твоя жизнь будет длиться всегда. - Нет, я так не думаю. - Тогда, если ты не думаешь, что твоя жизнь будет длиться всегда, чего же ты ждешь. Почему ты тогда колеблешься в том, чтобы измениться? - А не приходило ли тебе когда-либо в голову, дон Хуан, что я могу не хотеть изменяться? - Да, мне приходило это в голову. Я тоже не хотел меняться, совсем, как ты. Однако мне не нравилась моя жизнь. Я устал от нее точно так же, как ты. Теперь мне ее не хватает. Я с убеждением стал утверждать, что его настойчивость в том, чтобы изменить мой образ жизни, была пугающей и спорной. Я сказал, что в действительности согласен с ним на определенном уровне, но уже один тот факт, что он всегда является хозяином положения, делает всю эту ситуацию невыносимой для меня. - Дурак, у тебя нет времени для этой игры, - сказал он жестоким тоном. - то, что ты сейчас делаешь, может оказаться твоим последним поступком на земле. Это вполне может оказаться твоей последней битвой. Нет такой силы, которая бы могла тебе гарантировать, что ты проживешь еще одну минуту. - Я знаю это, - сказал я со сдерживаемым гневом. - Нет, ты этого не знаешь, - сказал он. - если бы ты это знал, то ты был бы охотником. Я утверждал, что осознаю наивысшую смерть, но об этом бесполезно разговаривать или думать, потому что я ничего не смогу тут сделать, чтобы избежать ее. Дон Хуан засмеялся и сказал, что я похож на комедианта, который механически следует написанной для него роли. - Если бы это была твоя последняя битва на земле, то я бы сказал, что ты идиот, - сказал он спокойно. - ты тратишь свой последний поступок на земле на глупые мысли. Минуту мы молчали. Мои мысли бежали хаотично. Он был прав, конечно. - У тебя нет времени, мой друг, нет времени. Ни у кого из нас нет времени, - сказал он. - Я согласен, дон Хуан, но... Не просто соглашайся со мной, - оборвал он. - вместо того, чтобы так легко соглашаться, ты должен действовать согласно этому. Прими вызов, изменись. - Только и всего? - Правильно. Перемена, о которой я говорю, никогда не происходит постепенно. Она случается внезапно. А ты не готовишь себя к такому внезапному действию, которое принесет перемену. Я считал, что он говорит противоречие и объяснил ему, что если бы я готовился к перемене, то я наверняка менялся бы постепенно. - Ты не изменился совершенно, - сказал он. - вот почему ты веришь, что ты меняешься мало-помалу. И, однако же, возможно, что ты сам удивишься когда-нибудь, изменившись внезапно, без единого предупреждения. Я знаю, что это так, и поэтому я не теряю своей заинтересованности в том, что именно я хотел сказать. После секундной паузы дон Хуан продолжал объяснять свою мысль. - Возможно, мне следовало бы сказать иначе, - сказал он. - то, что я рекомендовал тебе делать, заключается в том, чтобы ты заметил, что у нас нет никакой уверенности относительно бесконечного течения наших жизней. Я только что сказал, что изменение приходит внезапно и неожиданно. И точно так же приходит смерть. Как ты думаешь, что мы можем поделать с этим? Я решил, что он задает риторический вопрос, но он сделал бровями знак, подталкивая меня к ответу. - Жить так счастливо, как только возможно, - сказал я. - Правильно, но знаешь ли ты кого-либо, кто живет счастливо? Моим первым побуждением было сказать "да". Мне казалось, что я могу в качестве примера привести целый ряд людей, которых я знал. Однако затем я подумал, что такая моя попытка будет только пустой попыткой оправдать себя. - Нет, - сказал я, - я действительно не знаю. - Я знаю, - сказал дон Хуан. - есть такие люди, которые очень осторожны относительно природы своих поступков. Их счастье состоит в том, чтобы действовать с полным знанием того, что у них нет времени, поэтому их поступки имеют особую силу. В их поступках есть чувство... Дон Хуан, казалось, потерял нужное слово. Он почесал виски и улыбнулся. Затем он внезапно поднялся, как если бы наш разговор был закончен. Я остановил его, чтобы он закончил то, о чем он говорил мне. Он уселся и сложил губы бантиком. - Поступки есть сила, - сказал он. - особенно тогда, когда человек действует, зная, что эти поступки являются его последней битвой. Существует особое всепоглощающее счастье в том, чтобы действовать с полным сознанием того, что этот поступок вполне может быть твоим самым последним поступком на земле. Я рекомендую, чтобы ты пересмотрел свою жизнь и рассматривал свои поступки в этом свете. Я не согласился с ним. Для меня счастье было в том, чтобы предполагать, что имеется наследуемая непрерывность моих поступков и что я смогу продолжать их совершать по желанию, совершать то, что я делаю в данный момент, особенно если это мне нравится. Я сказал ему, что мое несогласие было не просто банальностью, но оно проистекает из того убеждения, что этот мир и я сам имеем определенную длительность. Дона Хуана, казалось, забавляли мои попытки придать смысл моим мыслям. Он смеялся, качал головой, почесывал волосы и, наконец, когда я говорил об "определенной длительности", бросил на землю свою шляпу и наступил на нее. Я кончил тем, что рассмеялся над его клоунадой. - У тебя нет времени, мой друг, - сказал он. - в этом несчастье человеческих существ. Никто из нас не имеет достаточно времени. И твоя длительность не имеет смысла в этом страшном волшебном мире. - Твоя длительность лишь делает тебя боязливым, - сказал он. - твои поступки не могут иметь того духа, той силы, той всеохватывающей силы поступков, выполняемых человеком, который знает, что он сражается в своей последней битве на земле. Иными словами твоя длительность не делает тебя счастливым или могущественным. Я признал, что боюсь думать о том, что я умру, и обвинил его в том, что он вызывает огромное беспокойство во мне своим постоянным разговором о смерти и заботой о ней. - Но мы все умрем, - сказал он. Он указал в направлении холмов вдали. - Там есть нечто, что ожидает меня наверняка, и я присоединюсь к нему также наверняка, но, может быть, ты другой, и смерть не ждет тебя совсем? Он засмеялся над моим жестом отчаяния. - Я не хочу думать об этом, дон Хуан. - Почему? - Это бессмысленно. Если она ждет меня, то почему я должен об этом заботиться? - Я не сказал, что ты должен об этом заботиться. - Что же тогда я должен делать? - Используй ее, сфокусируй свое внимание на связи между тобой и твоей смертью. Без сожалений, без печали, без горевания. Сфокусируй свое внимание на том факте, что у тебя нет времени, и пусть твои поступки текут соответственно. Пусть каждый из твоих поступков будет твоей последней битвой на земле. Только при таких условиях твои поступки будут иметь законную силу. В этом случае сколько бы ты ни жил, они будут поступками боязливого человека. - Разве это так ужасно быть боязливым человеком? - Нет. Это не так, если ты бессмертен. Но если ты собираешься умереть, то у тебя нет времени для того, чтобы быть боязливым просто потому, что твоя боязливость заставляет тебя хвататься за что-либо такое, что существует только в твоих мыслях. Это убаюкивает тебя в то время, как все вокруг спит. Но затем страшный и волшебный мир разинет на тебя свой рот, как он откроет его на каждого из нас. И тогда ты поймешь, что твои проверенные пути совсем не являются проверенными. Быть боязливым не дает нам рассмотреть и использовать нашу судьбу, как судьбу людей. - Но это неестественно - жить с постоянной мыслью о своей смерти, дон Хуан. - Наша смерть ждет, и вот этот самый поступок, который мы совершаем сейчас, вполне может быть нашей последней битвой на земле, - ответил он бесстрастным голосом. - я называю его битвой потому, что это сражение, борьба. Большинство людей переходит от поступка к поступку без всякой борьбы и без всякой мысли. Охотник, напротив, отмеряет каждый поступок. И, поскольку он обладает глубоким знанием своей смерти, он совершает поступки взвешено, как если бы каждый поступок был его последней битвой. Только дурак не сможет заметить преимуществ охотника перед окружающими людьми. Охотник оказывает своей последней битве должное уважение, и это естественно, потому что его последний поступок на земле должен быть его лучшим поступком. Это приятно. Это сглаживает грани его испуга. - Ты прав, - согласился я. - это просто трудно принять. - Это потребует у тебя многих лет, чтобы убедить себя, потом тебе потребуется еще много лет, чтобы соответственно действовать. Я надеюсь только на то, что у тебя осталось достаточно времени. - Я пугаюсь, когда ты так говоришь, - сказал я. Дон Хуан окинул меня взглядом с серьезным выражением на лице. - Я уже говорил тебе, что это заколдованный мир, - сказал он. - силы, которые руководят людьми, непредсказуемы, ужасны, и, однако, великолепны. Тут есть на что посмотреть. Он перестал говорить и опять посмотрел на меня. Он, казалось, собирался что-то сказать мне, но передумал и улыбнулся. - Разве есть что-либо, что руководит нами? - спросил я. Разумеется, есть силы, которые ведут нас. - Можешь ты описать их? - Нет, не могу, разве что назвать их силами, духами, ветрами или чем угодно вроде этого. Я хотел допрашивать его дальше, но прежде, чем я смог спросить его что-либо еще, он поднялся. Я смотрел на него ошеломленный. Он встал одним движением, его тело просто дернулось, а он уже был на ногах. Я все еще размышлял над тем, какая необычайная ловкость нужна для того, чтобы двигаться с таком скоростью, когда он сказал мне сухим тоном команды, чтобы я выследил кролика, поймал его, убил и поджарил мясо до захода солнца. Он взглянул на небо и сказал, что времени у меня достаточно. Я автоматически принялся за дело, так как я это делал уже много раз. Дон Хуан шел рядом со мной и следил за моими движениями пристальным взглядом. Я был очень спокоен, двигался осторожно, и у меня совсем не было никаких трудностей в том, чтобы поймать кролика-самца. - Теперь убей его, - сказал сухо дон Хуан. Я потянулся в ловушку, чтобы ухватиться за кролика. Я взял его за уши и тащил его наружу, когда внезапное ощущение ужаса охватило меня. Впервые, как дон Хуан начал учить меня охотиться, я подумал о том, что он никогда не учил меня, как убивать дичь. За много раз, когда мы ходили по пустыне, сам он убил только одного кролика, двух куропаток и одну гремучую змею. Я уронил кролика обратно и взглянул на дона Хуана. - Я не могу убить его, - сказал я. - Почему? - Я никогда этого не делал. - Но ты убил сотни птиц и других животных. - Из ружья, а не голыми руками. - Но какая разница? Время кролика истекло. Тон дона Хуана шокировал меня. Он был таким авторитетным, таким знающим, что не оставлял у меня в уме никаких сомнений относительно того, что время кролика истекло. - Убей его! - скомандовал он с жестким взглядом в глазах. Я не могу. Он закричал на меня, что кролик должен умереть. Он сказал, что его блуждание по прекрасной пустыне пришло к концу, мне нечего упрямиться, потому что сила или дух, который ведет кроликов, подвел именно этого к моей ловушке как раз перед заходом солнца. Целый ряд смущенных мыслей и чувств охватили меня, как если бы все эти чувства только меня и ждали. Я почувствовал с предельной ясностью трагедию кролика, который вынужден был попасть в мою ловушку. Через какие-то секунды мой ум перешагнул через критические моменты моей собственной жизни. Много раз я сам был кроликом. Я взглянул на него, и он взглянул на меня. Кролик прижался к задней стенке клетки. Он почти свернулся, очень спокойный и неподвижный. Мы обменялись странными взглядами и этот взгляд, который я воспринял, как молчаливое отчаяние, вызвал полную идентификацию с моей собственной участью. - Черт с ним, - сказал я громко. - я никого не хочу убивать. Этот кролик пойдет на свободу. Сильная эмоция заставила меня задрожать. Мои руки тряслись, когда я пытался схватить кролика за уши. Он двигался быстро, и я промахнулся. Я снова попытался и еще раз промахнулся. Меня охватило отчаяние. Я почувствовал приступ тошноты и быстро пнул клетку для того, чтобы сломать ее и выпустить кролика на свободу. Клетка неожиданно оказалась крепкой и не сломалась так, как я ожидал. Мое отчаяние выросло до невыносимого чувства нетерпения. Используя всю свою силу, я пнул в край клетки правой ногой. Палки громко сломались. Я вытащил кролика наружу. Я испытал момент облегчения, который в следующий момент разбился на мелкие кусочки. Кролик вяло висел у меня в руке. Он был мертв. Я не знал, что делать. Я был занят попытками додуматься, почему же он умер. Я повернулся к дону Хуану. Он смотрел на меня. Чувство ужаса ознобом прошло по моему телу. Я уселся рядом с какими-то камнями. У меня страшно болела голова. Дон Хуан положил мне на голову руку и прошептал мне на ухо, что я должен ободрать кролика и поджарить его, прежде чем не кончатся сумерки. Меня поташнивало. Он очень терпеливо разговаривал со мной, как будто разговаривал с ребенком. Он сказал мне, что те силы, которые ведут людей или животных, привели именно этого кролика ко мне, точно так же, как они приведут меня к моей собственной смерти. Он сказал, что смерть кролика была подарком мне совершенно так же, как моя смерть будет подарком чемунибудь или кому-нибудь еще. У меня кружилась голова. Простейшие события этого дня сокрушили меня. Я старался думать, что это всего лишь кролик. И, однако же, я никак не мог стряхнуть с себя то отождествление, которое я имел с ним. Дон Хуан сказал, что мне нужно съесть немного его мяса, хотя бы только кусочек для того, чтобы придать ценность моей находке. - Я не могу этого сделать, - запротестовал я пассивно. - Мы мусор в руках этих сил, - бросил он мне, - поэтому останови свою собственную важность и используй подарок должным образом. Я поднял кролика. Он был теплым. Дон Хуан наклонился и прошептал мне на ухо: - Твоя ловушка была его последней битвой на земле. Я говорил тебе, что у него уже больше не было времени, чтобы прыгать по прекрасной пустыне.	 Глава 10. Стать доступным силе. Четверг, 17 августа 1961 года. Как только я вылез из машины, я пожаловался дону Хуану, что плохо себя чувствую. - Садись, садись, - сказал он мне мягко и почти за руку подвел меня к своему порогу. Он улыбнулся и похлопал меня по спине. За две недели до того, 4 августа, дон Хуан, как он говорил, переменил свою тактику со мной и позволил мне съесть несколько батончиков пейота. Во время моего последнего галлюцинаторного опыта я играл с собакой, которая жила в том доме, где проходила пейотная сессия. Дон Хуан истолковал мои взаимодействия с собакой, как совершенно особенное событие. Он утверждал, что в момент силы, вроде того, в котором я тогда жил, мир обычных поступков не существует, и ничего не может быть принято наверняка. Что собака была не собакой, а воплощением мескалито, силы или духа содержащегося в пейоте. Последующие эффекты опыта были в общем смысле усталостью и меланхолией, а также исключительно живыми снами и кошмарами. - Где твои письменные принадлежности? - спросил дон Хуан, когда я уселся на порог. Я оставил свои записные книжки в машине. Дон Хуан вернулся к машине и, осторожно вытащив мой портфель, принес и положил его рядом со мной. Он спросил, ношу ли я обычно свой портфель, когда я хожу. Я сказал, что да. - Это безумие, - сказал он. - я сказал тебе, чтобы ты ничего не носил в руках, когда идешь. Заведи рюкзак. Я засмеялся. Мысль о том, чтобы носить свои заметки в рюкзаке, была смешной. Я сказал ему, что обычно я ношу костюм, и рюкзак поверх костюма с жилетом будет слишком необычным зрелищем. - Одевай свой пиджак поверх рюкзака, - сказал он. - пусть лучше люди думают, что ты горбат, чем калечить свое тело, таская все это. Он сказал, чтобы я вытащил свою записную книжку и записывал. Казалось, он делал сознательное усилие к тому, чтобы успокоить меня. Я опять пожаловался, что чувствую физическое неудобство и странные ощущения несчастности. Дон Хуан засмеялся и сказал: - Ты начинаешь учиться. Затем у нас был очень долгий разговор. Он сказал, что мескалито, позволив мне играть с ним, указал на меня, как на "избранного" человека. И что, хотя он был ошеломлен этим знаком, поскольку я не был индейцем, он собирается, тем не менее, передать мне некое секретное знание. Он сказал, что он сам имел "бенефактора", который научил его тому, как стать "человеком знания". Я почувствовал, что должно случиться что-то ужасное. Откровение, что я был его избранным человеком плюс совершенно прямая чуждость его жизни и тот разрушительный эффект, который пейот имел на меня, создали состояние невыносимого сопротивления и нерешительности. Однако, дон Хуан не обратил внимания на мои чувства и порекомендовал, чтобы я думал только о том чуде, что мескалито играл со мной. - Ни о чем больше не думай, - сказал он. - все остальное придет само. Он поднялся и мягко погладил меня по голове, а затем сказал очень тихим голосом: - Я собираюсь учить тебя тому, как быть воином. Точно так же, как я учил тебя охотиться. Однако, я должен предупредить тебя, что изучение того, как охотиться, не сделало тебя охотником, точно так же, как изучение, как стать воином, не сделает тебя им. Я испытал чувство замешательства, физического неудобства, которое граничило с нетерпением. Я пожаловался на слишком живые сновидения и ночные кошмары. Он, казалось, минуту раздумывал, а затем снова сел. - Это заколдованные сновидения, - сказал я. - У тебя всегда были заколдованные сновидения, - бросил он в ответ. - Говорю тебе, что на этот раз они действительно более колдовские, чем я когда-либо видел. - Не заботься о том, это просто сны. Точно так же, как сны любого обычного спящего, они не имеют силы. Поэтому, что пользы заботиться о них или говорить о них. - Они заботят меня, дон Хуан. Разве нет чего-нибудь такого, что бы я мог сделать, что остановить их? Ничего. Дай им пройти, - сказал он. - теперь пришло время стать доступным силе, и ты начнешь с того, что ухватишься за с н о в и д е н и я . Тон его голоса, когда он сказал "сновидения", заставил меня думать, что он использует это слово каким-то особым манером. Я раздумывал над тем, какой вопрос ему следует задать, когда он вдруг начал говорить. - Я никогда не рассказывал тебе о видении снов. Потому что до сих пор я был озабочен лишь тем, чтобы научить тебя, как стать охотником, - сказал он. - охотнику нет дела до манипуляции с силой, поэтому его сны, это просто сны. Они могут глубоко затрагивать, но остаются только снами, а не сновидением. Воин, с другой стороны, ищет силу, и одна из широких дорог к силе есть сновидение. Можно сказать, что это различие между охотником и воином состоит в том, что воин находится на своем пути к силе в то время, как охотник ничего о ней не знает или почти ничего. Решение относительно того, кто может быть воином, а кто может быть только охотником - не наше. Это решение находится в царстве сил, которые руководят людьми. Вот почему твоя игра с мескалито была таким важным знаком. Эти силы привели тебя ко мне. Они привели тебя на ту автобусную станцию, помнишь? Какой-то клоун подвел тебя ко мне. Отличный знак - клоун, указывающий на тебя. Поэтому я учил тебя, как быть охотником. А затем еще один отличный знак - сам мескалито, играющий с тобой. Понимаешь, о чем я говорю. Его колдовская логика подавляла. Его слова создавали зрелище меня, поддающегося чему-то страшному и неизвестному. Чему-то такому, чего я не добивался и о существовании чего не подозревал даже в самых диких фантазиях. - Что ты полагаешь, мне следует делать. Стать доступным силе. Уцепиться за свои сны, - ответил он. - ты называешь их сны, потому что у тебя нет силы. Воин, будучи человеком, который ищет силу, не называет их сны. Он зовет их реальным. - Ты хочешь сказать, что он воспринимает свои сны, как реальность? - Он не воспринимает ничего, как что-либо другое. То, что ты называешь снами, является реальностью для воина. Ты должен понять, что воин не дурак. Воин - это не запятнанный охотник, который охотится за силой. Он не пьян, не безумен, у него нет ни времени, ни расположения, чтобы передергивать или лгать себе, или делать неправильный ход. Ставки слишком высоки для этого. Ставки, это его разграниченная упорядоченная жизнь, на которую у него ушло так много времени, чтобы подтянуть ее и сделать совершенной. Он не собирается отбрасывать все это, делая какой-нибудь глупый неправильный расчет, принимая что-либо за что-либо еще. Сновидения - реальность для воина, потому что в них он может действовать сознательно. Он может выбирать или отказываться. Он может выбирать среди различных моментов, которые ведут к силе, и затем он может манипулировать с ними и использовать их, тогда как в обычном сне он не может действовать сознательно. - В таком случае ты хочешь сказать, дон Хуан, что сновидения реальны? - Конечно, реальны. - Так же реальны, как то, что мы делаем сейчас? - Если ты хочешь сравнивать одно с другим, что ж, они, пожалуй, более реальны. В сновидениях ты имеешь силу. Ты можешь изменять вещи, ты можешь находить бесчисленные скрытые факты. Ты можешь контролировать все то, что ты хочешь. Утверждение дона Хуана отзывалось во мне на определенном уровне. Я легко мог понять его любовь к той идее, что можно делать все во сне. Но я не мог принять его серьезно. Прыжок был слишком велик. Секунду мы смотрели друг на друга. Его заявления были безумны, и, тем не менее, он был, согласно всему моему знанию о нем, один из самых здравомыслящих людей, которых я когда-либо встречал. Я сказал ему, что не могу поверить в то, что он принимает свои сны за реальность. Он усмехнулся, как если бы знал размеры моей непоколебимой позиции. Затем он поднялся и, ни слова не говоря, вошел в дом. Я долгое время сидел в состоянии отупения, пока он не позвал меня к задней части дома. Он приготовил какую-то кашу и дал мне чашку. Я спросил его о том времени, когда человек бодрствует. Я хотел узнать, называет ли он как-нибудь его особенно, но он не понял или не захотел ответить. - Как ты называешь это, вот то, что мы делаем сейчас? - спросил я, имея в виду, что то, что мы делаем, было реальностью в противоположность снам. - Я называю это едой, - сказал он, удерживая смех. - Я называю это реальностью, потому что еда наша действительно имеет место. - Сновидение тоже имеет место, - ответил он, посмеиваясь. - точно так же охота, хождение, смех. Я не настаивал на споре, однако я не мог, даже если бы я вышел из себя, принять его идею. Он, казалось, был доволен моим отчаянием. Как только мы кончили есть, он заметил, что мы отправляемся на прогулку. Но мы не будем бродить по пустыне, так, как мы это делали раньше. - На этот раз по-другому, - сказал он. - с этого времени мы будем ходить на места силы. Ты должен научиться делать себя доступным силе. Я опять выразил свое замешательство. Я сказал, что я недостаточно квалифицирован для такого дела. - Продолжай, ты оправдываешь глупый страх, - сказал он низким голосом, поглаживая меня по спине и доброжелательно улыбаясь. - я подбираюсь к твоему охотничьему духу. Ты любишь бродить со мной по этой прекрасной пустыне. Слишком поздно выбывать из игры. Он пошел в пустынный чапараль. Головой он сделал мне знак следовать за ним. Я мог бы пойти спиной к своей машине и уехать, но только мне нравилось бродить по прекрасной пустыне вместе с ним, мне нравилось то ощущение, которое я испытывал только в его компании, что это действительно пугающий, волшебный и все же прекрасный мир. Как он сказал, я сидел на крючке. Дон Хуан отвел меня к холмам, находящимся на востоке. Это была длинная прогулка. Был жаркий день. Жара, однако, хотя она обычно казалась невыносимой для меня, каким-то образом была незаметной. Мы прошли большое расстояние и вошли в каньон, пока, наконец, дон Хуан не остановился и не уселся в тени каких-то камней. Я вынул несколько галет из рюкзака. Но он сказал, чтобы я не беспокоился о них. Он сказал, что я должен сидеть в определенном месте; указав на одинокий почти круглый валун в трех-четырех метрах от нас, и помог мне забраться на его вершину. Я думал, что он тоже собирается сидеть там, но вместо этого он забрался только на половину его высоты для того, чтобы передать мне какие-то кусочки сухого мяса. С очень серьезным выражением он сказал, что это мясо обладающее силой и его нужно жевать очень медленно и его нельзя мешать ни с какой другой пищей. Затем он отошел назад в тень и сел, прислонившись спиной к камню. Он казался расслабленным, почти сонным. В таком положении он оставался до тех пор, пока я не кончил есть. Тогда он выпрямился и склонил голову направо. Казалось, он внимательно слушает. Два-три раза он взглянул на меня, выпрямился и начал обшаривать окружающее глазами так, как это делает охотник. Я автоматически застыл на месте и двигал глазами только для того, чтобы следить за его движениями. Очень осторожно он зашел за камни, как если бы ожидал, что на то место, куда мы пришли, сейчас выйдет дичь. Тут я понял, что мы находились в сухом водном каньоне, в круглом его расширении, окруженном песчаниковыми валунами. Неожиданно дон Хуан вышел из-за камней и улыбнулся мне. он потянулся, зевнул и подошел к валуну, на котором я находился. Я переменил свою напряженную позицию и уселся. - Что случилось? - спросил я шепотом. Он ответил мне чуть не криком, что вокруг ничего нет, о чем беспокоиться. Я почувствовал тотчас же потрясение в животе. Его ответ был неподходящим к обстановке, и я не мог представить себе, чтобы он кричал, если для этого нет специальной причины. Я начал слезать с камня, но он заорал, чтобы я оставался там еще. - Что ты делаешь? - спросил я. Он сел, укрывшись между двумя камнями у основания того валуна, на котором я находился, а затем сказал очень громким голосом, что он просто осматривался, потому что ему показалось, что он слышит что-то. Я спросил его, крупное ли животное он услышал. Он приложил руку к уху и заорал, что не может меня расслышать и что я должен кричать свои слова. Я чувствовал очень большое неудобство в том, чтобы кричать, но он громким голосом велел мне говорить. Я закричал, что хочу знать, что происходит. И он крикнул в ответ, что вокруг ничего нету. Он орал, спрашивая, не вижу ли я чегонибудь особенное с вершины валуна. Я сказал, нет, и он попросил меня описать ему местность, лежащую к югу от нас. Некоторое время мы перекрикивались, а затем он сделал мне знак спуститься вниз. Я присоединился к нему, и он прошептал мне на ухо, что кричать было необходимо для того, чтобы наше присутствие было известно, потому что я должен сделать себя доступным той силе, которая находится именно в этой водяной дыре. Я оглянулся, но не мог нигде увидеть водяной дыры. Он указал, что мы стоим на ней. - Здесь есть вода, - сказал он шепотом. - и также есть сила. Тут есть дух, которого мы должны выманить. Может быть, он польстится на тебя. Я хотел узнать побольше об этом непонятном духе, но он настоял на полном молчании. Он велел мне оставаться совершенно неподвижным, не произносить ни слова и не делать ни малейшего движения, чтобы не выдать нашего присутствия. Для него, очевидно, было легко оставаться неподвижным в течение нескольких часов. Для меня, однако, это была сплошная пытка. Мои ноги затекли, моя спина болела и у меня ломило шею и плечи. Все мое тело онемело и замерзло. Я ощущал страшное неудобство, когда дон Хуан, наконец, поднялся. Он просто вскочил на ноги и протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Когда я пытался распрямить свои ноги, я понял непостижимую легкость, с которой вскочил дон Хуан после нескольких часов неподвижности. Для моих мышц понадобилось довольно много времени, чтобы восстановить эластичность, необходимую для ходьбы. Дон Хуан направился обратно к дому. Он шел очень медленно. Он установил для меня расстояние в три шага, и на этом расстоянии я должен был вести наблюдения, следуя за ним. Он шел, петляя, вдоль нашего обычного пути и пересек его четыре-пять раз в различных направлениях. Когда мы, наконец, подошли к его дому, день клонился к вечеру. Я попытался расспросить его о событиях дня. Он объяснил, что разговор не является необходимым. На некоторое время я должен воздержаться от вопросов, пока мы находимся на месте силы. Мне до смерти хотелось узнать, о чем он говорит, и я пытался задавать ему вопросы шепотом, но он напомнил мне с холодным и жестким взглядом, что он говорит серьезно. Мы сидели на его веранде в течение нескольких часов. Я работал над своими записками, время от времени он давал мне кусочек сухого мяса. Наконец, стало слишком темно, чтобы писать. Я попытался думать о новом развитии событий, но какая-то часть меня самого воспротивилась этому, и я заснул. Суббота, 19 августа 1961 года Вчера утром мы с доном Хуаном съездили в город и позавтракали в ресторане. Он посоветовал мне не менять мои пищевые привычки очень резко. - Твое тело не привыкло к мясу силы, - сказал он. - ты заболеешь, если не будешь есть свою пищу. Сам он ел с удовольствием. Когда я пошутил об этом, он просто сказал: - Мое тело любит все. Около полудня мы опять пошли в водный каньон. Мы начали с того, что стали делать себя заметными для духа при помощи "шумного разговора", а затем насильственной тишиной, которая длилась часами. Когда мы покинули это место, то вместо того, чтобы направиться домой, дон Хуан повернул в сторону гор. Мы достигли каких-то пологих склонов и затем забрались на вершину высокого холма. Там дон Хуан выбрал место на открытом незатененном участке. Он сказал мне, что мы должны ждать до темноты, и что я должен вести себя наиболее естественным образом, что включает в себя задавание вопросов, которые я хочу задать. - Я знаю, что дух шныряет тут, - сказал он очень тихим голосом. - Где? - Вон там, в кустах. - Какого сорта этот дух? Он взглянул на меня с испытующим выражением и заметил: - А сколько сортов всего есть? Мы оба расхохотались. Я задавал вопросы из-за своей нервозности. - Он вернется в сумерках, - сказал он. - нам нужно только ждать. Я замолк, вопросы у меня кончились. - Это время, когда мы должны поддерживать разговор, - сказал он. - человеческий голос привлекает духов. Один тут шныряет вокруг. Мы делаем себя доступными ему, поэтому продолжай говорить. Я испытал идиотское чувство пустоты. Я не мог придумать, что бы такое сказать. Он засмеялся и похлопал меня по спине. - Ты, действительно, штучка, - сказал он. - когда нужно разговаривать, ты проглатываешь свой язык. Давай, трепи языком. Он сделал поразительный жест шлепанья губами, путем открывания и закрывания своего рта с большой скоростью. - Есть ряд вещей, о которых мы с этого времени сможем говорить только в местах силы, - продолжал он. - я привел тебя сюда, потому что это твое первое испытание. Здесь находится место силы и здесь мы можем говорить только о силе. - Я действительно не знаю, что такое сила, - сказал я. - Сила - это нечто такое, с чем имеет дело воин, - сказал он. - сначала это невозможное дело, настолько, что о нем даже трудно думать. Именно это сейчас происходит с тобой. Затем сила становится серьезным делом. Можно не иметь ее, или можно даже полностью не понимать, что она существует, и однако же знать, что что-то такое есть. Что-то такое, что не было заметным раньше. Затем сила проявляет себя, как что-то неконтролируемое, которое приходит само по себе. Я не имею возможности сказать, как она приходит или что это такое в действительности. Это ничто и в то же время это творит чудеса прямо перед твоими глазами. Наконец, сила это что-то такое прямо внутри себя самого. Что-то такое, что контролирует твои поступки и в то же время послушно твоей команде. Наступила пауза. Дон Хуан спросил меня, понял ли я. Я почувствовал себя смешным, говоря, что я понял. Он, казалось, заметил мое неудобство и усмехнулся. - Я собираюсь научить тебя прямо здесь первому шагу к силе, - сказал он, как бы диктуя мне письмо. - я хочу научить тебя, как настраивать сновидения. Он взглянул на меня и вновь спросил меня, понимаю ли я, о чем он говорит. Я не понимал. Я вообще еле-еле мог следить за ним. Он объяснил, что настраивать сновидения означает иметь сознательный и прагматический контроль над общей ситуацией сна, сопоставимый с тем контролем, который имеешь при любом выборе в пустыне, как например, забраться на вершину холма или остаться в тени водного каньона. - Ты должен начать с того, чтобы делать что-либо очень простое, - сказал он. - сегодня в своих снах ты должен смотреть на руки. Я громко рассмеялся. Его тон был таким утвердительным, как если бы он говорил мне о чем-то совсем обычном. - Почему ты смеешься? - спросил он с удивлением. - Как я смогу смотреть на свои руки во сне? - Очень просто, сфокусируй свои глаза на них, вот так, - Он наклонил голову вперед и уставился на свои руки с разинутым ртом.Его жест был таким комичным, что я рассмеялся. - Серьезно, как ты хочешь, чтобы я это сделал? - спросил я. - Так, как я рассказал тебе, - оборвал он. - ты, конечно, можешь смотреть на все, что тебе, черт возьми, захочется: на свои ноги, на свой живот, на свой хер, - это все равно. Я сказал "твои руки", потому что для меня проще всего смотреть на них. Не считай это шуткой. Сновидение так же серьезно, как "видение" или умирание, или любая другая вещь в этом пугающем волшебном мире. Думай об этом, как о чем-нибудь развлекательном. Представь себе все те невообразимые вещи, которые ты сможешь выполнить. Человек, охотящийся за силой, почти не имеет границ в своих сновидениях. Я попросил его дать мне какие-нибудь ключики. - Тут нет никаких ключиков, просто смотри на свои руки. - Но тут должно быть что-то большее, чем ты мог мне рассказать, - настаивал я. Он покачал головой и скосил глаза, глядя на меня короткими взглядами. - Каждый из нас различен, - сказал он, наконец. - то, что ты называешь ключиками, было бы лишь тем, что я сам делал, когда учился. Но мы не одинаковы. Мы даже примерно не одинаковы. - Возможно, что-нибудь из того, что ты мне скажешь, помогло бы мне. - Для тебя было бы проще начать смотреть на свои руки, - он, казалось, организовывал свои мысли и покачивал головой вверх и вниз. - Каждый раз, когда ты смотришь на чтолибо во сне, оно меняет свою форму, - сказал он после долгого молчания. - трюк того, чтобы научиться настраивать сновидения, очевидно, не в том, чтобы просто смотреть на вещи, но в том, чтобы сохранять их изображения. Сновидения реальны, когда добьешься того, что сможешь приводить все в фокус. Тогда не будет разницы между тем, что ты делаешь, когда спишь, и тем, что ты делаешь, когда не спишь. Понимаешь, что я имею в виду? Я признался, что, хотя я и понял то, что он сказал, но я был неспособен ухватить его идею. Я привел пример, что в цивилизованном мире есть масса людей, которые имеют различные иллюзии и неспособны отличить того, что происходит в реальном мире от того, что имеет место в их фантазиях. Я сказал, что такие люди несомненно умственно больны, и мое чувство неловкости возрастает каждый раз, когда он рекомендует, чтобы я поступал, как сумасшедший человек. После моих долгих объяснений дон Хуан сделал комический жест отчаяния, приложив ладони к щекам и громко вздыхая. - Оставь свой цивилизованный мир в покое, - сказал он. - Пусть он будет, как он есть! Никто не просит тебя вести себя так, как безумец. Я уже говорил тебе, что воин должен быть совершенен для того, чтобы иметь дело с теми силами, за которыми он охотится. Как ты можешь предполагать, что воин будет неспособен отличить одну вещь от другой. С другой стороны, мой друг, ты, который знает, что такое реальный мир, споткнешься и погибнешь через очень короткое время, если тебе придется зависеть от своей способности различать, что реально, а что нереально. Очевидно, я не выразил того, что я хотел сказать. Каждый раз, когда я протестовал, я просто выражал словами невыносимое замешательство от того, что нахожусь в ужасном положении. - Я не собираюсь превращать тебя в больного сумасшедшего человека, - продолжал дон Хуан. - это ты можешь сделать и сам, без моей помощи. Но те силы, которые ведут нас, привели тебя ко мне, и я принял решение учить тебя. Изменить твой глупый образ жизни, жить сильной и чистой жизнью. Затем силы привели тебя ко мне снова и сказали мне, что ты должен научиться жить неуязвимой жизнью воина. Очевидно, ты не можешь так жить. Но кто может сказать наверняка? Мы такие же загадочные и такие же пугающие, как этот неизмеримый мир. Поэтому, кто сможет сказать наверняка, на что ты способен? В голосе дона Хуана был оттенок грусти. Я хотел извиниться, но он начал говорить снова. - Тебе нет нужды обязательно смотреть на свои руки, - сказал он. - как я уже сказал, выбери все, что угодно. Но выбери одну вещь заранее и найди ее в своих снах. Я сказал "твои руки", потому что они всегда будут рядом с тобой. Когда они начнут изменять форму, ты должен отвести от них взгляд и выбрать что-либо другое, а затем взглянуть на свои руки опять. Нужно много времени, чтобы усовершенство- вать эту технику. Я настолько ушел в записывание, что не заметил, как стемнело. Солнце уже исчезло за горизонтом. Небо было облачным, и сумерки были густыми. Дон Хуан поднялся и бросил несколько взглядов украдкой в сторону юга. - Пойдем, - сказал он. - мы должны идти на юг до тех пор, пока дух водной дыры не покажет себя. Мы шли наверное, полчаса. Ландшафт резко изменился, и мы вышли на сильно пересеченную местность. Тут были круглые большие холмы на месте выгоревшего чапараля. Один холм выглядел, как лысая голова. Мы пошли к нему. Я думал, что дон Хуан собирается взбираться по пологому склону, но он вместо этого остановился и остался в очень внимательной позе. Его тело, казалось, напряглось, как монолитный предмет, и на секунду вздрогнуло. Затем он вновь расслабился и так стоял. Я не мог понять, каким образом его тело остается прямым, когда все мышцы у него настолько расслаблены. В этот момент очень сильный порыв ветра ударил меня. Тело дона Хуана повернулось в сторону ветра на запад. Он не пользовался своими мышцами для того, чтобы повернуться. Или, по крайней мере, он не пользовался ими так, как я пользовался бы ими для поворота. Тело дона Хуана скорее, казалось, было повернуто извне. Это произошло так, как если бы кто-то другой повернул его тело в новом направлении. Я пристально смотрел на него. Он взглянул на меня уголком глаза. На его лице была написана решимость, целенаправле- нность. Все его существо было внимательным, и я смотрел на него в удивлении. Я никогда не бывал ни в какой ситуации, которая бы требовала такой странной концентрации. Внезапно его тело передернулось, как если бы на него пролился внезапно поток холодной воды. Он еще раз вздрогнул, а затем пошел, как если бы ничего не случилось. Я последовал за ним. Мы направлялись в сторону голых холмов на востоке, пока не оказались среди них. Там он остановился, повернувшись лицом на запад. Оттуда, где мы стояли, вершина холма уже не была такой округлой и гладкой, как она казалась мне с расстояния. Там была пещера или дыра рядом с вершиной. Я пристально смотрел на нее, потому что дон Хуан делал то же самое. Еще один сильный порыв ветра вызвал озноб у меня на спине. Дон Хуан повернулся к югу и обшарил местность своими глазами. - Там, - сказал он шепотом и показал на предмет на земле. Я напрягал глаза, чтобы увидеть. На земле что-то лежало метрах в шести от меня. Оно было светло-коричневым, и, пока я смотрел на него, оно задрожало. Я сфокусировал на нем все свое внимание. Предмет был почти круглым и казался свернувшимся. В самом деле, он походил на свернувшуюся собаку. - Что это? - прошептал я дону Хуану. - Не знаю, - прошептал он в ответ, глядя на предмет. - а чем это тебе кажется? Я сказал ему, что это похоже на собаку. - Слишком велика для собаки, - сказал он, как само собой разумеющееся. Я сделал в этом направлении пару шагов, но дон Хуан остановил меня мягко. Я опять стал всматриваться. Это определенно было какое-то животное или спящее, или мертвое. Я почти мог разглядеть его голову. Его уши торчали, как уши волка. К этому времени я был уже определенно уверен, что это свернувшееся животное. Я подумал, что это может быть коричневый теленок. Я прошептал об этом дону Хуану. Он ответил, что он слишком компактен, чтобы быть теленком, кроме того, у него уши острые. Животное опять задрожало, и тогда я заметил опять, что оно живое. И в самом деле, я мог видеть, что оно дышит. Однако, его дыхание не было ритмичным. Вдохи, которые оно делало, больше походили на нерегулярные вздрагивания. В этот момент мне пришла внезапная мысль. - Если это животное, то оно умирает, - прошептал я дону Хуану. - Ты прав, - прошептал он в ответ. - но что это за животное? Я не мог различить его характерных признаков. Дон Хуан сделал пару осторожных шагов в направлении него. Я последовал за ним. К этому времени было уже совершенно темно, и нам пришлось сделать еще два шага для того, чтобы видеть животное. - Осторожно, - сказал дон Хуан шепотом на ухо мне. - если это умирающее животное, то оно может прыгнуть на нас из последних сил. Животное, кем бы оно ни было, было при последнем издыхании. Его дыхание было нерегулярным. Его тело спазматически вздрагивало, но оно не меняло своего свернутого положения. В определенный момент, однако, страшная судорога приподняла животное с земли. Я услышал нечеловеческий вскрик и животное вытянуло свои ноги. Его когти были более, чем пугающими. От их вида кружилась голова. Животное свалилось на бок, вытянув ноги, а затем перекатилось на спину. Я услышал ужасный стон, а затем голос дона Хуана прокричал: - Беги ради своей жизни! И именно это я в точности и сделал. Я помчался к вершине холма с невероятной скоростью и ловкостью. Когда я был на полпути к вершине, я оглянулся и увидел, что дон Хуан стоит на том же самом месте. Он сделал мне знак спуститься. Я сбежал вниз с холма. - Что случилось? - спросил я, совершенно выдохшись. - Мне кажется, что животное умерло, - сказал он. Мы осторожно приблизились к животному. Оно лежало, вытянувшись на спине. Когда я подошел к нему ближе, то я чуть не завыл от страха. Я понял, что оно еще не совсем мертво. Его тело еще дрожало. Его ноги, которые были вытянуты в воздух, дико дергались, животное находилось явно в последней агонии. Еще одна судорога передвинула тело животного, и я смог увидеть его голову. Я в ужасе повернулся к дону Хуану. Судя по его телу, животное явно было млекопитающим, однако, у него был клюв, как у птицы. Я смотрел на него в полном абсолютном ужасе. Мой рассудок отказывался этому верить. Я был оглушен. Я даже не мог ни слова произнести. Никогда за все свое существование я не был свидетелем ничего подобного. Что-то невосприемлимое было перед моими глазами. Я хотел, чтобы дон Хуан объяснил мне, что это за невероятное животное, но не мог произнести ни слова. Он смотрел на меня. Я взглянул на него, взглянул на животное и затем что-то во мне перестроило мир, и я сразу же знал, чем являлось животное. Я подошел к нему и поднял. Это была большая ветка куста. Она обгорела, и, вероятно, ветер нанес на него всякие обгоревшие обломки и мусор, которые зацепились во всяких ветвях и создали вид крупного и округлого животного. Окраска обгоревшего мусора придавала ему коричневый цвет по контрасту с зеленой растительностью вокруг. Я засмеялся над своим идиотизмом и возбужденно объяснил дону Хуану, что ветер, который продувал эту ветку насквозь, делал ее похожей на живое животное. Я думал, что он будет доволен тем, как я разрешил загадку, но он повернулся и пошел вверх на вершину холма. Я последовал за ним. Он забрался внутрь углубления, похожего на пещеру. Это была не дыра, а неглубокая выемка в песчанике. Дон Хуан взял несколько небольших веток и использовал их для того, чтобы вымести сор, накопившийся на дне углубления. - Нам нужно вымести отсюда клещей, - сказал он. Он сделал мне знак сесть и сказал, чтобы я располагался поудобнее, потому что мы проведем здесь ночь. Я начал говорить о ветке, но он заставил меня замолчать. - То, что ты сделал, это не победа, - сказал он. - ты растратил прекрасную силу, силу, которая вдувала жизнь в сухую ветку. Он сказал, что для меня было бы реальной победой отступиться и следовать за силой, пока мир не перестал бы существовать. Он не был сердит на меня и не был разочарован своими поступками. Он несколько раз повторил, что это все только начало, что требуется время для того, чтобы управлять силой. Он похлопал меня по плечу и пошутил, что всего одним днем раньше я был человеком, который знал, что реально, а что нет. Я почувствовал раздражение. Я начал извиняться за свою тенденцию всегда быть уверенным в своих поступках и своем образе жизни. - Это не имеет значения, - сказал он. - эта ветка была реальным животным, и она была такой живой в тот момент, когда сила тронула ее. Поскольку то, что ее делало живой, было силой, фокус состоял в том, чтобы как в сновидении сохранить его вид. Понимаешь, о чем я говорю? Я хотел спросить что-то еще, но он велел мне замолчать и сказал, что я должен оставаться совершенно молчаливым, но бодрствующим всю ночь и что он один будет говорить в течение некоторого времени. Он сказал, что дух, который знает его голос, может поддаться на его звук и оставить нас одних. Он сказал, что идея того, чтобы сделать себя доступным силе, имеет серьезные обертона. Сила была опустошительной силой, которая легко может привести человека к его смерти, поэтому обращаться с ней нужно с большой осторожностью. Становиться доступным силе следует систематически, но всегда с большой осторожностью. Сюда входило то, чтобы сделать свои присутствие очевидным розыгрышем громкого разговора или другого рода шумной активности, а затем оправданным было соблюдать продолжительную и полную тишину. Контролируемая разрядка и контролируемая тишина были знаками воина. Он сказал, что нужно было бы, чтобы я сохранял вид живого монстра несколько дольше контролируемым образом, не теряя головы и не сходя с ума от возбуждения и страха, я должен был стремиться "остановить мир". Он указал, что после моего побега на холм ради спасения своей дорогой жизни, я был в отличном состоянии для того, чтобы "остановить мир". В этом состоянии были слиты вместе страх, испуг, сила и смерть. Он сказал, что такое состояние будет довольно трудно повторить. Я прошептал ему на ухо: - Что ты имеешь в виду под остановкой мира? Он дал мне яростный взгляд, прежде чем ответил, что это техника, практикуемая теми, кто охотится за силой. Техника, при помощи которой можно заставить мир, как мы его знаем, рухнуть.
	Глава 11. Настроение воина. Я подъехал к дому дона Хуана в четверг 31 августа 1961 года, и еще прежде, чем я успел приветствовать его, он просунул голову через окошко моей машины и сказал, улыбнувшись: - Мы должны проехать довольно большое расстояние к месту силы, а уже почти полдень. Он открыл дверцу машины, сел рядом со мной на переднем сиденье и показал, чтобы я ехал на юг примерно 70 миль. Затем мы повернули на восток по грунтовой дороге и ехали по ней, пока не достигли подножия гор. Я остановил машину у дороги в углублении, которое выбрал дон Хуан потому, что оно было достаточно глубоко для того, чтобы скрыть машину из вида. Отсюда мы направились прямо вниз к вершине низких холмов, пересекающих широкую, плоскую пустынную местность. Когда стемнело, дон Хуан выбрал место для сна. Он требовал полной тишины. На следующий день мы перекусили и продолжили наше путешествие в восточном направлении. Растительность уже не была пустынным кустарником. Это была сочная зелень горных кустов и деревьев. Около полудня мы забрались на вершину гигантского утеса неоднородной скалы, которая была похожа на стену. Дон Хуан сел и сделал мне знак, чтобы я сел также. - Это место силы, - сказал он после секундной паузы. - это место, где давным-давно были захоронены воины. В этот момент ворона пролетела прямо над нами, каркая. Дон Хуан пристально следил за ее полетом. Я рассматривал скалу и размышлял над тем, где тут могут быть зарыты воины, когда он похлопал меня по плечу. - Не здесь, дурень, - сказал он, улыбаясь. - там, внизу. Он указал на поле прямо под нами на дне лощины к востоку и объяснил, что поле, о котором он говорит, окружено естественной каменной изгородью из валунов. С того места, где я сидел, я увидел участок, который может быть был метров двести в диаметре и выглядел правильным кругом. Густые кусты покрывали его поверхность, маскируя валуны. Я бы не заметил ее совершенной округлости, если бы дон Хуан не указал мне на это. Он сказал, что существует множество таких мест, разбросанных в старом мире индейцев, они не обязательно являлись местами силы, как некоторые холмы или горные образования, которые были жилищем духов, но скорее местами просветления, где человек может научиться, где можно найти решения проблем. - Мы собираемся провести здесь всю ночь? - Я так думал, но маленькая ворона только что сказала мне не делать этого. Я хотел разузнать побольше о воронах, но он сделал мне нетерпеливый знак замолчать. - Посмотри на тот круг валунов, - сказал он. - зафиксируй его в своей памяти и потом, когда-нибудь, ворона приведет тебя к другому такому месту. Чем совершеннее его округлость, тем больше его сила. - И что же, кости воинов все еще зарыты здесь? Дон Хуан сделал смешной жест замешательства, а затем широко улыбнулся. - Это не кладбище, - сказал он. - никто не закопан здесь. Я сказал, что воины когда-то были похоронены здесь. Я имел в виду, что они приходили сюда, чтобы схорониться здесь на ночь, на два дня или на тот период времени, какой им было нужно. Я не подразумевал, что кости мертвых людей захоронены здесь. Мне нет дела до кладбищ. В них нет силы. В костях воина есть сила, однако. Но они никогда не бывают похоронены на кладбищах. Еще больше силы в костях человека знания, однако было бы практически невозможно найти их. - Кто такой человек знания, дон Хуан? - Любой может стать человеком знания. Как я уже говорил тебе, воин является неуязвимым охотником, который охотится за силой. Если он добьется успеха в своей охоте, то он может стать человеком знания. - Что ты... Он оборвал мой вопрос движением головы. Он встал и, сделав мне знак следовать за ним, начал спускаться с крутой восточной стороны утесов. Почти незаметная тропинка вела в направлении круглого участка. Мы медленно пробирались по опасной тропе, и когда мы достигли дна, то дон Хуан, совершенно не останавливаясь, повел меня через густой чапараль на середину круга. Там он при помощи толстых сухих веток подмел и очистил место для нас. Это место, на которое мы сели, также было совершенно круглым. - Я собирался похоронить тебя здесь на всю ночь, но сейчас я знаю, что еще не время. У тебя нет силы. Я собираюсь похоронить тебя только на короткое время. Я стал очень нервозен при мысли о том, что меня похоронят, и спросил, как он планирует это сделать. Он хихикнул, как ребенок, и начал собирать сухие ветки. Он не позволил мне помочь ему, сказав, чтобы я сидел и ждал. Собранные ветки он бросил на середину очищенного круга. Затем он заставил меня лечь головой к востоку, подложил мне под голову мой пиджак и построил вокруг моего тела клетку. Он соорудил ее, втыкая кусочки веток длиной около 90 сантиметров в мягкую землю. Те ветки, которые кончались развилкой, служили поддержкой для длинных палок, которые образовали основу клетки и придали ей вид открытого гроба. Он закрыл коробкообразную клетку, поместив небольшие ветки и листья поверх длинных палок, закрыв меня от плечей и вниз. Он оставил мою голову высовываться наружу с пиджаком вместо подушки. Затем он взял толстый кусок сухого дерева и, пользуясь им, как копательным приспособлением, наковырял вокруг меня земли и покрыл ею клетку. Решетка была настолько прочной и листья были так хорошо положены, что ни крупинки земли не свалилось внутрь. Я свободно мог двигать ногами и фактически мог бы влезать и вылезать. Дон Хуан сказал, что обычно воин строит клетку, а затем проскальзывает в нее и заделывает ее изнутри. - А как насчет животных? - спросил я. - не могут ли они раскопать поверхностную землю, пробраться в клетку и поранить человека? - Нет, это не забота для воина. Это забота для тебя, потому что у тебя нет силы. Воин, с другой стороны, руководимый своей несгибаемой целеустремленностью, может отразить все, что угодно. Ни крыса, ни змея, ни горный лев не смогут побеспокоить его. - Для чего они закапывают себя, дон Хуан? - Для просветления и для силы. Я испытывал исключительно приятное чувство мира и удовлетворенности. Мир в этот момент казался спокойным. Спокойствие было исключительным и в то же время облегчающим. Я не привык к такого рода тишине. Я попытался заговорить, но он оборвал меня. Через некоторое время спокойствие места подействовало на мое настроение. Я начал думать о своей жизни и о своей личной истории и испытал знакомое чувство печали и угрызения совести. Я сказал ему, что не заслуживаю того, чтобы быть здесь. Что его мир силен и честен, а я слаб, и что мой дух был искажен обстоятельствами моей жизни. Он засмеялся и пригрозил укрыть мою голову землей, если я буду продолжать говорить в таком же духе. Он сказал, что я человек, и как всякий человек заслуживаю всего, что есть в судьбе человека. Радость, боль, печаль и борьба, и что природа поступков не важна, если он действует, как воин. Понизив свой голос почти до шепота, он сказал, что если я в самом деле чувствую, что мой дух искажен, то я должен просто фиксировать его, собрать его, сделать его совершенным, потому что во всей нашей жизни нет никакой другой задачи, которая была бы более стоящей. Не фиксировать дух, означает искать смерть, а это то же самое, что ничего не искать, поскольку смерть собирается схватить нас вне зависимости от чеголибо.
 Он сделал паузу на долгое время, а затем сказал тоном глубокого убеждения. - Искать совершенства духа воина - это единственная задача, стоящая нас, как людей. Его слова действовали, как катализатор. Я чувствовал груз моих прошлых поступков, как независимую и тянущую назад ношу. Я признал, что для меня нет никакой надежды. Я начал плакать, говоря о своей жизни. Я сказал, что я болтаюсь уже так долго, что я стал нечувствительным к боли и печали за исключением тех редких случаев, когда я осознаю свое одиночество и свою бесполезность. Он не сказал ничего. Он ухватил меня за подмышки и вытащил из клетки. Я сел, когда он меня отпустил. Он тоже уселся. Неловкая тишина установилась между нами. Я думал, что он дает мне время прийти в себя. Я вытащил записную книжку и от нервозности начал строчить в нее. Я чувство- вал... - Ты чувствуешь себя, как лист, отданный на волю ветра, не так ли? - сказал он, глядя на меня. Именно так я себя и чувствовал. Он, казалось, был слит со мной. Он сказал, что мое настроение напомнило ему песню и начал петь ее тихим голосом. Его поющий голос был очень приятен, и слова песни захватили меня: Я так далеко от неба, где я был рожден. Бесконечная ностальгия затопляет мои мысли. Сейчас, когда я так одинок и печален, как листик на ветру, я хочу иногда плакать, иногда я хочу смеяться от тоски /ке лехос эстой дель сьелло донде э насидо. Именса ностальхиа инваде ми пенсамьенто. Аора кээстой там соло и тристэ куаль оха аль вьенто, сисьера льорар, кисьера рэир дэ сентимьенто/. Мы не говорили в течение долгого времени. Наконец, он прервал тишину. - С того времени, как ты был рожден, так или иначе, но кто-нибудь что-нибудь делал для тебя, - сказал он. - Это верно, - сказал я. - И они делали что-то для тебя против твоей воли. - Верно. - А теперь ты беспомощен, как лист на ветру. - Это верно. Все так и есть. Я сказал, что обстоятельства моей жизни временами бывали опустошительными. Он слушал внимательно, но я не мог понять, то ли он просто соглашается, или искренне заинтересован до тех пор, пока не заметил, что он старается скрыть улыбку. - Как бы сильно тебе ни нравилось чувство жалости к самому себе, ты должен изменить это, - сказал он мягким голосом. - это не подходит к жизни воина. Он засмеялся и еще раз спел песню, но изменил интонацию некоторых слов. В результате получился плачущий куплет. Он указал, что причиной того, что мне понравилась песня, было то, что в своей собственной жизни я не делал ничего другого, как только находил во всем недостатки и плакал. Я не мог с ним спорить. Он был прав. Я, однако же, я считал, что у меня достаточно причин, оправдывающих мое чувство того, что я как лист на ветру. - Самая трудная вещь в мире - принять настроение воина., - сказал он. - нет пользы в том, чтобы печалиться, жаловаться или чувствовать себя оправданным в том, что ты так делаешь, и верить в то, что кто-то всегда что-то делает для нас. Никто и ничего никому не делает, а менее всего воину. Ты здесь со мной, потому что ты хочешь быть здесь. Ты должен принять полную ответственность за свои поступки к настоящему времени. Так, чтобы мысль о том, что ты находишься в воли ветра, была неприемлема. Он поднялся и начал разбирать клетку. Он ссыпал землю обратно туда, откуда он ее взял и тщательно рассовал все палки в чапараль. Затем он покрыл чистое место мусором, оставив место таким, как если бы его никогда ничто не касалось. Я сделал замечание относительно его скрытности. Он сказал, что хороший охотник узнает, что мы были здесь вне зависимости от того, какими осторожными мы будем, потому что следы людей не могут быть полностью стерты. Он сел, скрестив ноги, и велел мне сесть как можно удобнее лицом к тому месту, где он закапывал меня, и оставаться в таком состоянии, пока мое настроение печали не рассеется. - Воин закапывает себя для того, чтобы найти силу, а не для того, чтобы плакать от жалости к самому себе. Я сделал попытку объясниться, но он остановил меня нетерпеливым движением головы. Он сказал, что должен был вытащить меня из клетки, как можно быстрее, потому что мое настроение было невыносимым, и он побоялся, что место воспользуется моей мягкотелостью и причинит мне вред. - Жалость к самому себе не уживается с силой, - сказал он. - настроение воина призывает к контролю над самим собой и в то же самое время оно призывает к отрешенности. - Как это может быть? - спросил я. - как он может контролировать самого себя и быть отрешенным в одно и то же время? - Это трудная техника, - сказал он. Он, казалось, раздумывал, продолжать ли говорить. Дважды он, казалось, собирался что-то сказать, но останавливал себя и улыбался. - Ты еще не преодолел своей печали, - сказал он. - ты все еще чувствуешь себя слабым, и поэтому нет возможности говорить о настроении воина сейчас. Почти час прошел в полном молчании. Затем он внезапно спросил меня, как мои успехи в изучении техники сновидения, которой он научил меня. Я практиковал ее очень усердно и после монументальных усилий получил до какой-то степени способность контролировать свои сны. Дон Хуан был очень прав, говоря, что эти упражнения можно рассматривать, как развлечения. Впервые в моей жизни меня еще что-то ждало впереди, когда я ложился спать. Я дал ему детальный отчет о своих успехах. Довольно легко оказалось научиться удерживать изображение своих рук после того, как я научился командовать самому себе смотреть на них. Мои видения, хотя и не всегда моих собственных рук, длились по-видимому долгое время, пока я, наконец, не терял над ними контроля и не погружался в обычные непредсказуемые сны. У меня совсем не было воли над тем, когда я дам себе команду смотреть на свои руки или же смотреть на другие моменты сна. Это просто происходило, и все. В какой-то момент я вспоминал, что я должен посмотреть на свои руки, а затем на окружающее. Были ночи, однако, когда я не мог припомнить, чтобы я что-либо делал совершенно. Он, казалось, был удовлетворен и захотел узнать, какие темы сновидений я обычно находил в своих видениях. Я не мог подумать ни о чем конкретном и стал пересказывать кошмарный сон, который я видел предыдущей ночью. - Не будь таким заинтересованным, - сказал он сухо. Я рассказал ему, что я записывал все детали моих снов. С тех пор, как я начал практиковать смотрение на свои руки, мои сны стали очень впечатляющими, и моя способность вспоминать их увеличилась до такой степени, что я мог помнить малейшие детали. Он сказал, что следить за ними было пустой тратой времени, потому что детали и их живость ни коим образом не были важны. - Обычные сны становятся очень живыми, как только ты начинаешь настраивать сновидение, - сказал он. - эта живость и ясность являются ужасающим барьером, и с тобой тут дело обстоит хуже, чем с кем-либо вообще, кого я встречал в своей жизни. У тебя наихудшая мания. Ты записываешь все, что можешь. Со всей честностью я считал, что делаю то, что нужно. Составляя подробнейшие отчеты о своих снах, я получал до какой-то степени ясность относительно природы явлений, которые проходили передо мной во сне. - Брось это, - сказал он повелительно. - это ничему не помогает. Все, что ты при этом делаешь, это отвлекаешь себя от цели сновидения, которая состоит в контроле и силе. Он лег и закрыл глаза шляпой и говорил, не глядя на меня. - Я собираюсь напомнить тебе всю ту технику, которую ты должен практиковать, - сказал он. - прежде всего, как исходная точка, ты должен фокусировать свой взгляд на руках. Затем переноси свой взгляд на другие предметы и смотри на них короткими взглядами. Фокусируй свой взгляд на как можно большем количестве вещей. Помни, что если ты бросаешь только короткий взгляд, то изображение не смещается. Затем возвращайся обратно к своим рукам. Каждый раз, когда ты смотришь на свои руки, ты возобновляешь силу, необходимую для сновидения. Поэтому вначале не смотри на слишком много вещей. Четырех предметов будет достаточно на один раз. Позднее ты сможешь увеличить их количество, пока не сможешь охватывать все, что ты хочешь. Но как только изображения начнут смещаться и ты почувствуешь, что ты теряешь контроль - возвращайся к своим рукам. Когда ты почувствуешь, что можешь смотреть на вещи неопределенно долгое время, ты будешь готов к тому, чтобы приступить к новой технике. Я собираюсь тебя научить этой новой технике сейчас, но ожидаю, что ты применишь ее только тогда, когда будешь готов. Он молчал примерно четверть часа. Наконец, он сел и взглянул на меня. - Следующий шаг в настройке сновидений состоит в том, чтобы научиться путешествовать, - сказал он. - точно так же, как ты научился смотреть на свои руки, ты должен заставить себя двигаться, перемещаться в различные места. Сначала ты должен установить то место, куда ты хочешь попасть. Выбери хорошо известное место. Может быть, школу или парк, или дом твоего друга. Затем заставь себя отправиться туда. Эта техника очень трудна. Ты должен выполнить две задачи. Ты должен заставить себя переместиться в определенное место и затем, когда ты добьешься совершенства в этой технике, ты должен научиться контролировать точное время своих путешествий. Записывая его заявления, я чувствовал, что я действительно штучка. Действительно, я записываю безумные инструкции, сшибая самого себя с ног для того, чтобы следовать им. Я испытал волну угрызений и раздражения. - Что ты делаешь со мной, дон Хуан? - спросил я, на этот раз имея в виду действительно то, что говорил. Он казался удивленным. Секунду он смотрел на меня, затем улыбнулся. - Этот же самый вопрос ты задавал мне уже множество раз. Я ничего с тобой не делаю. Ты делаешь себя доступным силе, ты охотишься, а я просто веду тебя. Он наклонил голову набок и изучающе смотрел на меня. Он взял меня одной рукой за подбородок, а другой за голову, а затем подвигал моей головой взад и вперед. Мышцы моей шеи были очень напряжены, и движение головы сняло напряжение. Дон Хуан взглянул вверх на небо и, казалось, рассматривал там что-то. - Время уходить, - сказал он сухо и поднялся. Мы пошли в восточном направлении до тех пор, пока не пришли к роще невысоких деревьев в долине между двумя большими холмами. К этому времени было уже почти пять часов вечера. Он сказал, что мы, возможно, проведем ночь на этом месте. Он указал на деревья и сказал, что где-то здесь рядом есть вода. Он напряг свое тело и, как животное, начал нюхать воздух. Я мог видеть, как мышцы его живота сокращались очень быстрыми короткими толчками, когда он вдыхал и выдыхал воздух через нос короткими движениями. Он велел мне делать то же самое, и самому найти, где есть вода. Я охотно попытался подражать ему. Через 5-6 минут быстрого дыхания у меня закружилась голова, но ноздри необычайным образом прочистились, и я действительно ощутил запах речной ивы. Однако я не мог сказать, откуда он идет. Дон Хуан сказал, чтобы я несколько минут отдохнул, а затем вновь включил мое нюханье. Второй раунд был более интенсивен. Я действительно мог выделять запах речной ивы, доносившийся справа от меня. Мы отправились в этом направлении и примерно в четверти мили обнаружили болотистое место со стоячей водой. Мы прошли вокруг него к несколько более высокой плоской площадке. Над этой площадкой и вокруг нее чапараль был очень густой. - Это место кишмя кишит горными львами и другими более мелкими кошками, - сказал дон Хуан невзначай, как если бы это было совсем обычным наблюдением. Я подбежал к нему, и он расхохотался. - Обычно я сюда не прихожу совсем, - сказал он. - но ворона указала в этом направлении. В этом должно быть что-либо особенное. - Нам действительно нужно быть здесь, дон Хуан? - Да, мы здесь будем, иначе бы я избегал этого места.. Я стал исключительно нервозен. Он велел мне внимательно слушать то, что он мне скажет. - Единственная вещь, которую можно делать в таком месте, - сказал он, - это охотиться на горных львов. Поэтому я собираюсь научить тебя, как это делать. Есть особых способ конструирования ловушки для водяных крыс, которые живут вокруг водяных дыр. Они служат приманкой. Бока клетки падают и очень острые шипы высовываются с обеих сторон. Когда клетка собрана, шипы скрыты, и они ничего не могут поранить до тех пор, пока что-либо не упадет на клетку. В этом случае боковые стороны клетки падают, а шипы пронзают то, что ударилось в ловушку. Я не мог понять, что он имеет в виду, но он нарисовал диаграмму на земле и показал мне, что если боковые палки клетки поместить на обманчивых пустых местах рамы, то клетка сломается с обеих сторон, если что-либо обрушится на ее вершину. Шипами были заостренные палочки из твердого дерева, которые размещались вокруг рамы и хорошенько укреплялись. Дон Хуан сказал, что обычно тяжелый груз камней размещается поверх клетки на полках, которые соединялись клеткой и нависали на некотором расстоянии над ней. Когда горный лев приходил к ловушке, приманенный водяными крысами, то он обычно старался сломать ее, ударив лапами со всей силой. При этом шипы проткнут его лапы, и кошка с испугу подпрыгнет, обрушив на себя каскад камней. - Когда-нибудь тебе может понадобиться поймать горного льва, - сказал он. - у них есть особые силы. Они очень осторожны, и единственный способ поймать их, - это обманув их при помощи боли и запаха речных ив. С поразительной скоростью и ловкостью он собрал ловушку и после долгого ожидания поймал трех толстых белкоподобных грызунов. Он велел мне нарвать пучок ивы у края болота и натереть ими свою одежду. Сам он сделал то же самое. Затем быстро и ловко он сплел из прутьев две простые сетки, нагреб из болота большую кучу зеленых растений и грязи и принес их обратно на площадку, на которой укрылся. В это время грызуны, похожие на белок, начали очень громко верещать. Дон Хуан заговорил со мной из своего убежища и сказал, чтобы я, воспользовавшись другой сеткой, собрал побольше ила и растений и грязи и забрался на нижние ветки деревьев рядом с ловушкой, где находились грызуны. Дон Хуан сказал, что он не хочет поранить кошку или грызунов, поэтому он собирается облить льва грязью, как только тот явится к ловушке. Он сказал, чтобы я находился в алертном состоянии и ударил кошку своим свертком после того, как это сделает он, для того, чтобы прогнать ее. Он посоветовал мне быть особенно осторожным, чтобы не свалиться с дерева. Его последние наставления заключались в том, чтобы я сидел так спокойно , что слился бы с ветвями. С{ 2/3 73 Я не мог видеть того места, где был дон Хуан. Визг грызунов стал особенно громким, и, наконец, стемнело настолько, что я едва мог различать общие очертания рельефа. Я услышал внезапно близкий звук мягких шагов и приглушенное кошачье урчание. Затем очень мягкий рык, и грызуны, похожие на белок, перестали визжать. Именно в это время я увидел темную массу животного прямо под тем деревом, на котором я сидел. Прежде, чем я смог разобраться, горный это лев или нет, он прыгнул на ловушку. Но еще прежде, чем он ее достиг, что-то ударило его и заставило взвиться. Я швырнул свой сверток, как советовал мне дон Хуан. Я промахнулся, однако его падение вызвало очень громкий звук. В то же самое мгновение дон Хуан издал целую серию пронизывающих воплей, которые вызвали у меня озноб на спине, и кошка с необычайной живостью спрыгнула на площадку и исчезла. Дон Хуан продолжал издавать пронизывающие звуки еще некоторое время, а затем велел мне спуститься с дерева, взять клетку с белками, забраться на площадку и присоеди- ниться к нему так быстро, как только смогу. В невероятно короткий период времени я был уже рядом с доном Хуаном. Он велел мне имитировать свои завывания как можно лучше для того, чтобы удерживать льва в отдалении, пока он не разберет клетку и не выпустит грызунов. Я стал завывать, но не мог произвести того же самого эффекта. От возбуждения мой голос был грубым. Он сказал, что нужно нужно кричать с действительным чувством и в то же самое время отрешиться от самого себя, потому что лев все еще находится поблизости. Внезапно я действительно понял всю ситуацию. Лев-то был реален. Я издал целую серию великолепных пронзительных воплей. Дон Хуан покатился со смеху. Он дал мне повопить, а затем сказал, что мы должны убраться с этого места как можно тише, потому что лев не дурак и уже, наверное, возвращается туда, где мы были. - Он наверняка последует за нами. - вне зависимости от того, как осторожны мы будем, мы оставляем за собой след такой же широкий, как панамериканская шоссейная дорога. Я шел вплотную к дону Хуану. Время от времени он останавливался и слушал. Однажды он бросился бежать в темноте, и я последовал за ним, выставив руки перед глазами для того, чтобы защитить глаза от ветвей. Наконец, мы добрались до основания утеса, у которого были ранее. Дон Хуан сказал, что если нам удастся забраться на вершину и нас не стащит вниз лев, то мы будем в безопасно- сти. Он полез первый, показывая нам дорогу. Мы начали карабкаться в темноте. Не знаю, как, но я следовал за ним совершенно уверенными шагами. Когда мы были уже у вершины, я услышал особый крик животного. Он был похож немножко на мычание коровы, но длиннее и более грубый. - Наверх, наверх! - взревел дон Хуан. Когда он достиг плоской вершины утеса, я уже сидел, переводя дыхание. Он покалился на землю. На секунду я подумал, что это от напряжения, которое оказалось слишком велико для него, но он хохотал над моим быстрым карабканьем. Мы сидели в полной тишине в течение двух часов, а затем отправились обратно к моей машине. Воскресенье, 3 сентября, 1961 года. Дона Хуана не было дома, когда я проснулся. Я работал над своими заметками, и у меня не было времени для того, чтобы еще собрать немножко топлива в окружающем чапарале до того, как он вернулся. Он начал смеяться над тем, что он называл моим распорядком питания в полдень. Но и сам подсел к моим сэндвичам. Я сказал ему, что случившееся с горным львом озадачивает меня. Оглядываясь назад, все это казалось мне нереальным, как будто бы кто-то все подстроил для моей пользы. Последовательность событий была такой быстрой, что у меня на самом деле не было времени, чтобы испугаться. У меня было достаточно времени для того, чтобы действовать, но недостаточно для того, чтобы размышлять над обстоятельства- ми. Пока я делал свои заметки, мне на ум пришел вопрос: действительно ли я видел горного льва? - Это был горный лев, - сказал дон Хуан повелительно. - Это что, было действительно настоящее животное в плоти и крови? - Конечно. Я сказал ему, что мои подозрения возникли из-за легкости всего этого события. Все было так, как будто лев ждал где-то в сторонке и был выучен поступать именно так, как планировал дон Хуан. Его не затронул каскад моих скептических замечаний. Он стал смеяться надо мной. - Ты забавный парень, - сказал он. - ты видел и слышал этого кота. Он был как раз под тем деревом, где ты находился. Он не почуял тебя и не прыгнул на тебя из-за речных ив. Они отбивают любой другой запах, даже для кошек. И на коленях у тебя была целая куча их. Я сказал, что не то, чтобы сомневаюсь в нем, но все, что случилось той ночью, было совершенно чуждым для событий дней повседневной жизни. На некоторое время, пока я делал свои заметки, у меня даже было чувство, что это дон Хуан сам разыграл роль льва. Однако, мне пришлось отбросить эту идею, поскольку я действительно видел в темноте очертания четырехногого животного, бросившегося на клетку, а потом прыгнувшего на платформу. - Почему ты устраиваешь такой шум? - спросил он. - это был просто большой кот. Там в горах таких котов должны быть тысячи. Большое дело. Ты, как обычно, фокусируешь свои внимание совершенно не на том. Нет никакой разницы в том, был это лев или мои штаны. Твои чувства в этот момент - вот что считается. За всю жизнь я никогда не видел и не слышал большого дикого кота на охоте. Когда я подумал об этом, то я не смог перешагнуть через тот факт, что один из них был всего в нескольких футах от меня. Дон Хуан терпеливо слушал, пока я рассказывал ему обо всем, что случилось. - Почему такой страх перед большим котом? - спросил он с инквизиторским выражением. - ты бывал вблизи от большинства животных, которые живут в этой местности, и ты никогда не был напуган ими до такой степени. Ты любишь кошек? - Нет, не люблю. - Ну и забудь тогда о ней. Во всяком случае, урок состоял не в том, как охотиться на львов. - А в чем же он был? - Маленькая ворона указала именно на это место мне, и на этом месте я "увидел" возможность заставить тебя понять, как действуют, находясь в настроении воина. Все, что ты делал прошлой ночью, было сделано в правильном настроении. Ты контролировал себя и в то же самое время ты был отрешен, когда ты спрыгнул с дерева, чтобы поднять клетку и подбежал ко мне. Ты не был парализован страхом. И потом, у вершины утеса, когда лев взвизгнул сзади, ты двигался очень хорошо. Я уверен, что ты не поверил бы в то, что ты сделал, если бы взглянул на тот утес в дневное время. Ты был в достаточной степени отрешен и в то же время имел в достаточной степени контроль над собой. Ты не оступился и не намочил в штаны, и в то же время ты забрался на эту стену в полной темноте. Ты мог оступиться и убиться; чтобы лезть на эту стену в темноте, требуется держаться за самого себя и отступиться от самого себя в одно и то же время. Именно это я называю настроением воина. Я сказал, что что бы там я ни делал прошлой ночью, все это было продуктом моего страха, а не результатом настроения, контроля и отрешенности. - Я это знаю, - сказал он, улыбаясь. - и я хотел показать тебе, что ты способен подстегнуть себя к тому, чтобы выйти из своих границ, если ты находишься в соответствующем настроении. Страх загнал тебя в настроение воина, но сейчас, когда ты знаешь об этом, все, что угодно, может служить тебе, чтобы войти в него. Я хотел с ним спорить, но мои мысли не были достаточно ясны. Я чувствовал необъяснимое раздражение. - Удобно всегда действовать в таком настроении, - продолжал он. - оно проносит тебя через всякую чушь и оставляет очищенным. Это было большое чувство, когда ты достиг вершины утеса, разве не так? - Я сказал, что понял то, о чем он говорит, и, однако же, чувствую, что было бы глупым пытаться приложить его учение к повседневной жизни. - Настроение воина требуется для каждого отдельного поступка, - сказал он. - иначе становишься рассеянным и неуклюжим. В жизни нет такой силы, в которой отсутствовало бы это настроение. Посмотри на себя. Все обижает и огорчает тебя. Ты хнычешь и жалуешься, и чувствуешь, что каждый заставляет тебя плясать под свою дудку. Ты - листик, отданный на волю ветра. В твоей жизни нет силы. Что за отвратительное чувство, должно быть! Воин, с другой стороны, является охотником. Он рассчитывает все. Это контроль. Но после того, как его расчеты окончены, он действует. Он отступается. Это отрешение. Воин не является листиком, отданным на волю ветра. Никто не может его толкнуть. Никто не может заставить его поступать против самого себя или против того, что он считает нужным. Воин настроен на выживание. И он выживает наилучшим способом из всех возможных. Мне нравились его мысли, хотя я думал, что они нереалистичны. Для того сложного мира, в котором я жил, они казались слишком упрощенными. Он рассмеялся над моими возражениями, а я настаивал на том, что настроение воина, вероятно, не сможет мне помочь преодолеть чувство обиды или действительного вреда, наносимого поступками окружающих меня людей. Как, например, в том гипотетическом случае, когда на тебя нападает жестокий и злобный человек, по своему положению обладающий властью. Он взревел от смеха и согласился, что мой пример уместен. - Воину может быть нанесен физический вред, но он не может быть обижен, - сказал он. - для воина нет ничего обидного в поступках окружающих людей. До тех пор, пока он сам находится и действует в нужном настроении. Предыдущей ночью ты сам не был обижен львом. Тот факт, что он гнался за нами, не рассердил тебя. Я не слышал, чтобы ты ругал его, и я не слышал, чтобы ты говорил, что он не имеет права следовать за нами. А по всему тому, что ты о нем знаешь, он мог быть жестоким и злобным львом. Но это не входило в твои соображения, когда ты старался избежать его. единственная вещь, которая удерживалась в твоем уме - это выжить. И это ты сделал очень хорошо. Если бы ты был один, и лев, поймав тебя, изуродовал бы тебя до смерти, то тебе бы и в голову не пришло жаловаться на него или чувствовать себя оскорбленным его поступками. Настроение воина не так легко переходит в твой или чей-либо еще мир. Оно нужно тебе для того, чтобы прорваться через всю болтовню. Я объяснил свой ход рассуждений. Лев и окружающие меня люди находились не на одной доске, потому что я знал интимные побуждения людей в то время, как я ничего не знал о таковых у льва. Что обижало меня в поступках окружающих людей, это то, что они действовали злобно и знающе. - Знаю, знаю, - сказал дон Хуан терпеливо. - достичь настроения воина - не простое дело. Это революция. Рассматривать льва и водяных крыс и окружающих нас людей, как равных, является великолепным поступком духа воина. Для этого нужна сила.	 Глава 12. Битва силы. Четверг, 28 декабря 1961 года. Мы начали свое путешествие очень рано утром. Мы ехали на юг, а затем на восток к горам. Дон Хуан принес тыквенные фляги с пищей и водой. Мы поели в моей машине, прежде чем отправились в поход. - Держись ближе ко мне, - сказал он. - это неизвестный для тебя район и здесь нет нужды рисковать. Ты идешь на поиски силы, и все, что ты делаешь, идет в счет. Следи за ветром, особенно к концу дня. Следи за тем, когда он меняет направление и меняет свое положение таким образом, чтобы я всегда заслонял тебя от него. - Что мы собираемся делать в этих горах, дон Хуан? - Ты охотишься за силой. - Я имею в виду, что мы в частности будем делать? - Когда дело идет об охоте за силой, не может быть никакого плана. Охотиться за силой или охотиться за дичью - это одно и то же. Охотник охотится на то, что подставляет себя ему, поэтому он всегда должен находиться в состоянии готовности. Ты знаешь о ветре, и сейчас ты можешь охотиться за силой, находящейся в ветре, самостоятельно. Но есть другие вещи, о которых ты не знаешь, которые, как и ветер, являются центром силы в определенное время и в определенных местах. Сила - очень любопытная штука, - сказал он. - невозможно взять ее и сказать, что это действительно есть. Это чувство, которое имеют об определенных местах. Сила является личной. Она принадлежит кому-нибудь одному. Мой бенефактор, например, мог сделать человека смертельно больным, просто посмотрев на него. Женщины дурнели, если он бросит на них взгляд. Однако же, он не делал людей больными все время, но только тогда, когда его личная сила в этом участвовала. - Как он выбирал того, кого он собирался сделать больным? - Этого я не знаю. Он сам не знал. С силой всегда так. Она командует тобой, и в то же время она повинуется тебе. Охотник на силу ловит ее, а затем накапливает ее, как свое личное достояние. Таким образом личная сила растет и можно найти такие случаи, когда воин имеет так много личной силы, что становится человеком знания. - Как накапливают силу, дон Хуан? - Это опять-таки другое чувство. Оно зависит от того, какого сорта личностью обладает воин. Мой бенефактор был человеком жесткой природы. Через это чувство он и накапливал силу. Все, что он делал, было сильным и прямолинейным. Он оставил мне память о чем-то, проламывающимся сквозь вещи. И все, что с ним случалось, происходило таким же манером. Я сказал ему, что не могу понять, как сила накаплива- ется через чувства. - Нет никакого способа объяснить это, - сказал он после долгой паузы. - ты должен делать это сам. Он поднял фляги с пищей и привязал их себе на спину. Протянув мне бечевку с восемью кусочками сухого мяса, он велел мне повесить ее на шею. - Это пища, обладающая силой, - сказал он. - Что делает ее пищей, обладающей силой, дон Хуан? - Это мясо животного, которое имело силу. Оленя, уникального оленя. Моя личная сила привела его ко мне. Это мясо будет поддерживать нас недели, месяцы, если нужно. Жуй медленно маленькие кусочки его время от времени и пережевывай основательно. Пусть сила медленно тонет в твое тело. Мы пошли. Было почти одиннадцать утра, когда дон Хуан еще раз напомнил мне о процедуре, которой я должен следовать. - Следи за ветром, - сказал он. - не позволяй ему сбивать тебя с шага и не давай ему утомлять тебя. Жуй свою пищу силы и прячься от ветра за моим телом. Ветер не нанесет мне вреда. Мы хорошо знаем друг друга. Он привел меня к тропинке, которая шла прямо к высоким горам. День был облачным, и похоже было, что пойдет дождь. Я мог видеть низкие дождевые облака, и туман высоко в горах, спускающихся в ту местность, в которой мы находились. В полной тишине мы шли до трех часов дня. Пережевывание сухого мяса действительно придавало силы. А следить за внезапными изменениями направления ветра было до такой степени мистическим делом, что все мое тело, казалось, ощущало изменения прежде, чем они действительно происходили. У меня было такое чувство, что я могу определять волны ветра, как своего рода давление на верхнюю часть груди, на бронхи. Каждый раз перед порывом ветра я чувствовал раздражение у себя в груди и в горле. Дон Хуан остановился на момент и оглянулся. Казалось, он ориентировался, а затем повернул направо. Я заметил, что он тоже жует сухое мясо. Я чувствовал себя очень свежим и совсем не был уставшим. Задание осознавать перемены ветра было таким всепоглощающим, что я не ощущал хода времени. Мы вошли в глубокий овраг, а затем по одной из его сторон поднялись на небольшое плато на ровной стороне огромной горы. Мы были довольно высоко, почти у самой вершины. Дон Хуан забрался на большую скалу в конце плато и помог мне залезть на нее. Скала располагалась таким образом, что выглядела куполом наверху обрывистых стен. Мы медленно обошли ее. В конце концов я вынужден был передвигаться по скале на своем заду, придерживаясь за поверхность пятками и ладонями. Я обливался потом, и несколько раз мне пришлось вытирать ладони. С противоположной стороны я мог видеть просторную неглубокую пещеру вблизи вершины горы. Она была похожа на зал, который был вырублен в скале. Это был песчаник, который ветры превратили в своего рода балкон с двумя колоннами. Дон Хуан сказал, что мы собираемся там расположиться и что это очень безопасное место, потому что оно слишком неглубоко, чтобы быть логовом льва или других хищников. Очень открыто, чтобы там гнездились крысы и очень ветрено для насекомых. Он засмеялся и сказал, что это идеальное место для людей, поскольку никакое другое живое существо его не потерпит. Он взлетел туда, как горный козел. Я восхищался его поразительной энергичностью. Я медленно сполз со скалы на заду, а затем попытался взбежать на гору для того, чтобы достичь карниза. Последние несколько метров полностью утомили меня. Я ребячески спросил дона Хуана, сколько же ему на самом деле лет. Я считал, что для того, чтобы достичь карниза так, как это делал он, следует быть исключительно сильным и молодым. - Я настолько молод, насколько я хочу, - сказал он. - это, опять-таки, дело личной силы. Если ты накопишь силу в своем теле, то оно сможет выполнять невероятные задачи. С другой стороны, если ты растрачиваешь силу, то через совсем короткое время ты будешь толстым старым человеком. Балкон был расположен в направлении с востока на запад. Открытая часть балконообразного образования выходила на юг. Я прошел на западный конец. Вид был великолепен. Дождь окружал нас. Он казался занавеской из прозрачного материала, повисшей над низкой землей. Дон Хуан сказал, что у нас достаточно времени для того, чтобы построить укрытие. Он велел мне собрать груду камней, таких, какие только я смогу занести на балкон, в то время, как он сам собирал сучья для крыши. Через час он построил стену сантиметров тридцать толщиной на восточном краю выступа. Она была около шестидесяти сантиметров длиной и около метра в высоту. Он сплел и связал несколько охапок сучьев, которые собрал, и сделал крышу, подперев ее двумя длинными палками с развилками на концах. Еще одна такая палка была прикреплена к самой крыше и поддерживала ее на противоположной стороне стены. Все сооружение было похоже на высокий стол с тремя ножками. Дон Хуан сел под ним, скрестив ноги, на самом краю балкона. Он сказал, чтобы я сел рядом с ним справа. Некоторое время мы молчали. Дон Хуан нарушил тишину. Он сказал шепотом, что нам следует действовать так, как будто бы ничего необычного не происходит. Я спросил, что конкретно я должен делать. Он сказал, что я должен заняться писанием и делать это точно так же, как если бы я писал за своим письменным столом, не имея никаких забот в мире, кроме писания. В определенный момент он подтолкнет меня, и тогда я должен взглянуть в ту сторону, куда он мне укажет глазами. Он предупредил меня, что в независимости от того, что я увижу, я не должен издавать ни единого слова. Только он может свободно разговаривать, потому что он известен всем силам этих гор. Я последовал его инструкциям и больше часа писал. Я ушел в свое занятие с головой. Внезапно я почувствовал мягкое постукивание по моей руке и увидел, что глаза и голова дона Хуана движутся, указывая на клок тумана, примерно в 400-х метрах от нас, который спускается с вершины горы. Дон Хуан прошептал мне в ухо голосом, едва слышным даже на таком близком расстоянии: - Передвигай свои глаза взад и вперед по облаку тумана, - сказал он, - но не смотри на него прямо. Моргай и не давай глазам сфокусироваться на тумане. Когда увидишь на облаке зеленое пятно, укажи мне его глазами. Я провел глазами слева направо по облаку тумана, которое медленно спускалось к нам. Прошло, наверное, около получаса. Темнело. Туман двигался исключительно медленно. вдруг в какой-то момент у меня появилось внезапное чувство, что я заметил слабое сияние справа. Сначала мне показалось, что я вижу пятно зеленого кустарника сквозь туман. Когда я смотрел на него прямо, я ничего не замечал. Но когда я смотрел, не фокусируя взгляда, то я мог заметить неясный зеленоватый участок. Я показал его дону Хуану. Он скосил глаза и стал смотреть на него. - Сфокусируй свои глаза на этом пятне, - прошептал он мне в ухо. - смотри, не мигая, пока не будешь видеть. Я хотел спросить, что я должен увидеть, но он взглянул на меня, как бы напоминая, что я не должен разговаривать. Я посмотрел опять. Кусок тумана, который спустился сверху, нависал, как если бы это был кусок плотного вещества. Он был сглажен как раз в том месте, где я заметил зеленый оттенок. Когда мои глаза устали опять, и я скосил их, то я увидел сначала кусок тумана, наложенный поверх облака тумана, а затем я увидел тонкую тесемку тумана, соединяющую эти два куска, которая выглядела, как тонкое, ничем не поддерживаемое сооружение, как мостик, соединяющий гору надо мной и облако тумана передо мной. На секунду я подумал, что могу видеть прозрачный туман, который сдувается с вершины горы и проходит по мостику, не нарушая его. Казалось, что мостик действительно твердый. В какое-то мгновение мираж стал настолько полным, что я действительно смог различать черноту под этим мостиком в противоположность светлой окраске песчаника по его сторонам. Я смотрел на мост ошеломленный, а затем я то ли сам поднялся до его уровня, то ли мост снизился до моего. Внезапно я стал смотреть на прямую дорожку прямо перед собой. Она была бесконечно длинной твердой дорожкой, узкой и без поручней, но достаточно широкой, чтобы по ней можно было идти. Дон Хуан энергично стал трясти меня за руку. Я почувствовал, что голова у меня болтается вверх и вниз, а затем заметил, что глаза у меня сильно воспалились. Совершенно бессознательно я потер их. Дон Хуан продолжал трясти меня до тех пор, пока я не открыл глаза вновь. Из своей фляги он налил немного воды на ладонь и плеснул ее мне в лицо. Ощущение было очень неприятным. Холод воды был настолько исключительным, что ее капли ощущались на коже, как боль. Тут я заметил, что мое тело очень теплое. Я был как в лихорадке. Дон Хуан поспешно дал мне воды напиться, а затем плеснул мне воды на уши и на шею. Я услышал очень громкий, длинный и какой-то неземной птичий крик. Дон Хуан секунду внимательно слушал, а затем толкнул ногой стену и разрушил крышу. Он забросил крышу в кусты и раскидал по сторонам все камни один за другим. Он прошептал мне на ухо: - Выпей воды и жуй свое сухое мясо. Мы не можем здесь оставаться. Этот крик был не птичий. Мы спустились вниз с карниза и пошли в восточном направлении. Очень скоро стало так темно, что перед моими глазами как бы повис полог. Туман был, как непроходимый барьер. Я никогда не думал, что туман ночью может быть таким густым. Я не мог понять, как дон Хуан идет. Сам я держался за его руку, как будто был слепой. Каким-то образом у меня было такое ощущение, что я иду по краю пропасти. Мои ноги отказывались двигаться. Мой рассудок доверял дону Хуану, и умом я хотел идти, но мое тело не хотело. И дону Хуану приходилось тащить меня в полной темноте. Должно быть, он знал эту местность до полного совершенства. В определенном месте он остановился и усадил меня. Я не смел выпустить его руку. Мое тело чувствовало без малейшей тени сомнения, что я сижу на куполообразной горе, и, если я сдвинусь хотя бы на дюйм вправо, то я полечу через край в бездну. Я был абсолютно уверен, что сижу на изогнутом склоне горы, потому что мое тело бессознательно сдвигалось вправо. Я думал, что оно делает это для того, чтобы остаться вертикальным, поэтому я попытался компенсировать наклон, склоняясь влево, к дону Хуану, насколько мог дальше. Дон Хуан внезапно отодвинулся от меня и без поддержки его тела я упал на землю. Прикосновение к земле восстановило мое чувство равновесия. Я лежал на плоском месте. Я начал осознавать то, что меня окружает, на ощупь, и нащупал сухие листья и сучки. В это время внезапно блеснула молния, осветившая весь этот район, и раздался ужасный удар грома. Я увидел, что дон Хуан стоит слева от меня. Я увидел огромные деревья и пещеру в нескольких футах за ними. Дон Хуан велел мне забраться в пещеру. Я забрался в нее и уселся спиной к скале. Я почувствовал, как дон Хуан наклонился и прошептал, чтобы я был совершенно молчалив. Последовали еще три вспышки молнии одна за другой. Мельком я увидел, что дон Хуан сидит, скрестив ноги, слева от меня. Пещера была вогнутым образованием, достаточно большим, чтобы я нем могли сидеть двоетрое людей. Выемка образовалась, казалось, у основания валуна. Я почувствовал, что с моей стороны было действительно умным залезать в нее на четвереньках, потому что если бы я шел во весь рост, то я бы разбил голову о скалу. Блеск молнии вызвал у меня мысль о том, насколько густым было облако тумана. Я заметил стволы огромных деревьев, как темные силуэты на фоне белесоватосветло-серой массы тумана. Дон Хуан прошептал, что туман и молнии были в сговоре один с другим, и я должен был держаться исключительно алертно, поскольку я вовлечен в битву силы. В этот момент потрясающая вспышка молнии волшебным образом осветила всю местность. Туман как бы являлся белым фильтром, который замораживал свет электрического разряда и однообразно рассеивал его. Туман был, как плотная беловатая субстанция, висевшая между высоких деревьев. Но прямо передо мной, на уровне земли, туман редел. Я ясно различал очертания местности. Это было в основном в лесу. Высокие деревья окружали нас. Они были так исключительно высоки, что я мог бы поклясться, что мы находились в секвойевом лесу, если бы я до этого не знал, где мы находимся. Последовал целый каскад молний, длившийся несколько минут. Каждая вспышка делала те очертания, которые я уже заметил, более отчетливыми. Прямо перед собой я видел хорошо заметную дорогу. На ней не было никакой растительности. Казалось, она оканчивается на участке, свободном от деревьев. Вспышек молний было так много, что я не мог проследить, откуда они исходят. Вся местность, однако, так хорошо освещалась, что я почувствовал себя более легко. Мои страхи и неуверенность исчезли, как только стало достаточно света, чтобы приподнять тяжелый занавес темноты. Поэтому, когда между вспышками молний были длинные паузы, я уже больше не был дезориентирован чернотой вокруг меня. Дон Хуан прошептал, что я, пожалуй, уже достаточно понаблюдал, и что я должен сфокусировать свое внимание на звуке грома. К своему изумлению я понял, что не обращал внимания на гром совершенно, несмотря на тот факт, что он действительно был грандиозным. Дон Хуан добавил, что я должен следить за звуком и смотреть в том направлении, откуда, мне покажется, что он исходит. Длинных каскадов молний и грома больше не было. Были лишь спорадические вспышки интенсивного света и звука. Звук всегда, казалось, приходил справа от меня. Туман поднимался, и я, уже привыкнув к полной темноте, мог различать массу растительности. Молнии и гром продолжались и внезапно вся правая сторона открылась, и я смог видеть небо. Электрический шторм, казалось, двигался вправо. Была еще одна вспышка молнии, и на краю справа я увидел отдаленные горы. Свет, осветивший даль, проявил силуэты массивной группы гор. Я видел деревья на их вершинах. Они казались тонкой черной аппликацией, наложенной на ослепительно белое небо. Я даже увидел кучевые облака над горами. Туман полностью рассеялся вокруг нас. Дул постоянный ветер, и я мог слышать шелестение листьев в кронах высоких деревьев слева от меня. Электрический шторм был слишком далек для того, чтобы осветить деревья, но их темные массы оставались различимыми. Свете грозы позволил мне, однако, установить, что справа от меня расположены хребты далеких гор, и что лес находится только слева. Казалось, что я смотрел в темную долину, которую я совсем не мог видеть. Местность, над которой происходил электрический шторм, находилась на противоположной стороне долины. Затем пошел дождь. Я вжался в скалу, как мог дальше. Шляпа моя служила хорошей защитой. Я сидел, прижав колени к груди, и только мои щиколотки и ступни мокли под дождем. Дождь шел долго. Он был довольно теплый. Я чувствовал это своими ногами, и затем я заснул. Голоса птиц разбудили меня. Я оглянулся, ища дона Хуана. Его тут не было. Обычно я стал бы раздумывать над тем, не бросил ли он меня здесь одного, но потрясение от того, что я увидел вокруг себя, почти парализовало меня. Я поднялся. Ноги у меня были совершенно мокрыми. С полей шляпы текло, и в ней еще накопилась какая-то вода, которая вылилась на меня. Я был совсем не в пещере, но под каким-то густым кустом. Я ощутил момент ни с чем не сравнимого замешательства. Я стоял на ровном участке долины между двумя небольшими земляными холмами, покрытыми кустами. Слева от меня не было никаких деревьев, а справа не было никакой долины. Прямо передо мной, там, где я видел дорогу, ведущую в лес, рос гигантский куст. Я отказывался поверить в то, что увидел. Несовмести- мость двух моих версий реальности заставила меня хвататься за какого-либо рода объяснения. Мне пришло в голову, что весьма возможно, что я спал так крепко, что дон Хуан мог отнести меня на спине куда-нибудь в другое место, не разбудив меня. Я осмотрел то место, где спал. Земля там была сухой точно так же, как земля на соседнем пятне рядом, где спал дон Хуан. Я позвал его пару раз, а затем в приступе тревоги заорал его имя так громко, как только мог. Он вышел из-за каких-то кустов. Я тотчас же понял, что он знает о том, что происходит. Его улыбка была такой предательской, что я улыбнулся и сам. Я не хотел тратить время на то, чтобы играть с ним в разные игры. Я тут же излил ему то, что со мной случилось. Я объяснил ему так тщательно, как мог, каждую деталь моих ночных галлюцинаций. Он слушал не прерывая. Однако, он не мог выдержать серьезное лицо, и пару раз начинал смеяться, но восстанавливал серьезное выражение сразу же. Я попросил у него комментариев три или четыре раза. Он только качал головой так, словно все дело было непонятно ему. Когда я закончил свой пересказ, он взглянул на меня и сказал: - Ты выглядишь ужасно, может быть, тебе следует сходить в кусты? Он усмехнулся и добавил, что мне следует снять одежду и развесить ее, чтобы она высохла. Солнечный свет был сверкающим. Облаков почти не было, был ясный ветреный день. Дон Хуан ушел, сказав мне, что он идет поискать какие-то растения, и что я должен прийти в себя и чегонибудь поесть и не звать его, пока я не стану спокойным и сильным. Моя одежда действительно была мокрой. Я сел на солнце сохнуть. Я чувствовал, что единственный способ расслабиться для меня, было достать записную книжку и начать записывать. Я ел, пока работал над заметками. Через пару часов я был более расслаблен и позвал дона Хуана. Он ответил откуда-то рядом с вершины горы. Он велел мне собрать фляги и лезть туда, где он находится. Когда я добрался до места, то увидел, что он сидит на гладкой скале. Я не знал, с чего начать. Так много было вещей, которые я хотел спросить. Он, казалось, понимал мое настроение и засмеялся с полным удовольствием. - Как ты себя чувствуешь? - спросил он отсутствующим тоном. Я ничего не хотел сказать. Я все еще был удручен. Дон Хуан велел мне усесться на плоский булыжник. Он сказал, что этот камень является объектом силы, и что я почувствую себя обновленным, побыв там некоторое время. - Садись! - скомандовал он сухо. Он не улыбался. Его глаза были пронзительными, и я автоматически уселся. Он сказал, что я был неосторожен с силой, действуя в плохом настроении, и что мне следует положить этому конец, иначе сила обернется против нас обоих, и мы никогда не уйдем с этих пустынных холмов живыми. После секундной паузы он как бы невзначай спросил: - Как твои сновидения? - Я объяснил ему, как трудно мне стало давать себе команду смотреть на руки. Сначала это было относительно легко, вероятно, из-за новизны концепции. У меня не было никаких затруднений совершенно в том, чтобы вспоминать, что я должен смотреть на свои руки. Однако, восторг прошел, и в некоторые ночи я уже не мог этого делать совершенно. - Ты должен носить головную повязку, отправляясь спать, - Сказал он. - носить головную повязку - это хитрый маневр. Я не могу тебе дать такую повязку, потому что ты должен сам ее сделать из ленты. Но ты не можешь ее сделать до тех пор, пока не увидишь ее в сновидении. Понимаешь, что я имею в виду? Головная повязка должна быть сделана согласно особому видению, и она должна иметь поперечную ленту, которая плотно прилегает к темени. Или же она может быть, как тугая шапка. Сновидения более легки, когда носишь объект силы на голове. Ты можешь носить свою шляпу или одевать колпак, как фраер, и отправляться спать. Но все эти вещи вызовут только интенсивные сны, а не сновидения. Секунду он молчал, а затем продолжал рассказывать мне быстрым потоком слов, что видение головной повязки происходит не только в сновидении, но может произойти также в состоянии бодрствования, как результат любых проникающих и совершенно не связанных событий. Таких, как слежение за полетом птиц, движение воды, облаков и так далее. - Охотник на силу следит за всем, - продолжал он. - и все говорит ему какой-нибудь секрет. - Но как можно быть уверенным, что вещи говорят секреты? Я думал, что он имеет особую формулу, которая позволяет ему делать "правильные" интерпретации. - Единственный способ быть уверенным, это следовать всем тем инструкциям, которые я давал тебе, начиная с первого дня, когда ты пришел ко мне. Для того, чтобы иметь силу, нужно жить с силой. Он доброжелательно улыбнулся. Он, казалось, потерял свою яростность. Он даже слегка толкнул меня в руку. - Ешь свою пищу силы, - подтолкнул он меня. Я начал жевать сухое мясо, и в этот момент мне пришло внезапное соображение, что, может быть, сухое мясо содержит в себе какую-нибудь психотропную субстанцию, отсюда и галлюцинации. На секунду я почувствовал почти облегчение. Если он что-то положил в мясо, то мои миражи становятся совершенно понятными. Я попросил его сказать мне, было ли чтонибудь в "мясе, обладающем силой". Он засмеялся, но не ответил мне прямо. Я настаивал, заверял его, что я не сержусь и не чувствую даже недовольства, но что я должен знать для того, чтобы я мог объяснить события прошлой ночи к своему собственному удовлетворению. Я его спрашивал, уговаривал, и, наконец, просил его сказать мне истину. - Ты действительно с изъяном, - сказал он, качая головой с жестом недоверия. - у тебя предательская тенденция. Ты настаиваешь на попытках все объяснить к своему собственному удовлетворению. В мясе нет ничего, кроме силы. Сила не была туда положена мной или каким-либо другим человеком, но только самой силой. Это мясо оленя, и этот олень был даром мне, точно так же, как совершенно определенный кролик был даром тебе не так давно. Ни я, ни ты не вкладывали ничего в кролика. Я не просил тебя высушить мясо кролика, потому что это действие требует больше силы, чем у тебя есть. Однако, я говорил тебе, чтобы ты поел мясо. Из-за своей собственной глупости ты ел немного. То, что случилось с тобой прошлой ночью, не было шуткой или шалостью. У тебя была встреча с силой. Туман, темнота, молнии, гром и дождь были частями великой битвы силы. Тебе повезло, как дураку. Воин все бы отдал, чтобы иметь такую битву. Моим возражением было, что все происходившее не могло быть битвой силы, потому что этого не было в реальности. - А что реально? - спросил дон Хуан очень спокойно. - Вот это, на что мы смотрим, реально, - сказал я, указывая на окружающее. - Но такими же реальными были и мост, который ты видел прошлой ночью, и лес, и все остальное. - Но если они были реальны, то где же они сейчас? - Они здесь. Если бы у тебя было достаточно силы, ты мог бы позвать их обратно. Прямо сейчас ты не можешь этого сделать, потому что ты считаешь очень полезным продолжать сомневаться и цепляться за все. Это не так, мой друг, это не так. Есть миры внутри миров, прямо здесь, перед нами. Прошлой ночью, если бы я не схватил тебя за руку, то ты бы пошел по мосту, хотел бы ты того или нет. И еще ранее я должен был защищать тебя от ветра, который искал тебя. - Что бы случилось, если бы ты не защищал меня? - Поскольку у тебя недостаточно силы, ветер заставил бы тебя потерять тропу и, может быть, даже убил бы тебя, столкнув в пропасть. Но туман был действительной вещью прошлой ночью. Две вещи могли с тобой случиться в тумане. Ты мог пройти по мосту на другую сторону или же ты упал бы и убился. Исход зависел бы от силы. Одна вещь, однако, была явной. Если бы я не защитил тебя, то тебе пришлось бы идти по этому мосту в независимости от чего-либо. Такова природа силы. Как я уже говорил тебе раньше, она командует тобой и в то же время она подчинена тебе. Прошлой ночью, например, сила заставила бы тебя перейти через мост, и тогда в твоей воле было бы удерживаться, пока идешь. Я остановил тебя, потому что я знал, что у тебя нет средств для того, чтобы использовать силу, а без силы мост бы разрушился. - А ты сам видел мост, дон Хуан? - Нет, я просто "видел" силу. Она может быть чем угодно. Для тебя на этот раз сила была мостом. Я не знаю, почему мостом. Мы самые загадочные существа. - А ты когда-нибудь видел мост в тумане, дон Хуан? - Никогда. Но это потому, что я не похож на тебя. Я видел другие вещи. Мои битвы силы очень отличались от твоих. - Что ты видел, дон Хуан? Можешь ты мне рассказать? - Я видел своих врагов во время первой битвы силы в тумане. У тебя нет врагов. Ты не ненавидишь людей. Я в то время ненавидел. Я индульгировал в ненависти к людям. Больше я этого не делаю. Я избавился от своей ненависти, но в то же время моя ненависть почти уничтожила меня. Твоя битва силы, с другой стороны, была тонкой. Она поглотила тебя. Ты поглощаешь себя сейчас своими собственными чепуховыми мыслями и сомнениями. Это твой способ индульгировать себя. Туман был неуязвим с тобой. Ты был с ним в дружеских отношениях. Он дал тебе поразительный мост, и этот мост будет там, в тумане, начиная с этих пор. Он будет открываться перед тобой снова и снова до тех пор, пока ты когда-нибудь не перейдешь по нему. Я очень рекомендую, чтобы, начиная с этого дня, ты не ходил один в туманные местности до тех пор, пока не будешь знать, что ты делаешь. Сила является очень колдовским делом. Для того, чтобы иметь ее и управлять ею, нужно сначала уже иметь силу. Возможно, однако, накопить ее мало-помалу, пока ее не будет достаточно, чтобы выстоять в битве силы. - Что такое битва силы? - То, что произошло с тобой прошлой ночью, было началом битвы силы. Сцены, которым ты был свидетелем, были основанием силы. Когда-нибудь они приобретут для тебя смысл. Эти сцены в высшей степени значительны. - Можешь ли ты сам мне рассказать их смысл, дон Хуан? - Нет. Эти сцены - твое личное завоевание. Но то, что произошло прошлой ночью, было лишь началом, только краешком. Настоящая битва произойдет, когда ты пересечешь мост. Что на другой стороне, только ты будешь знать. И только ты будешь знать, что находится на конце той дороги, которая вела в лес. Но все это нечто такое, что может или не может случиться с тобой. Для того, чтобы путешествовать по этим неизвестным дорогам или мостам, нужно иметь достаточно собственной силы. - Что случится, если не будешь иметь достаточной силы? -смерть всегда ждет, и когда сила воина исчезает, смерть просто дотрагивается до него. Таким образом отправиться в неизвестное без всякой силы - глупо. Найдешь только смерть. Я не слушал на самом деле. Я продолжал забавляться с идеей, что сухое мясо могло быть причиной, вызвавшей галлюцинации. Меня удовлетворяло индульгировать в этой мысли. - Не утруждай себя, пытаясь прояснить все это, - сказал он, как бы читая мои мысли. - мир - это загадка. То, на что ты смотришь, это еще не все, что здесь есть. В мире есть намного больше. Очень намного больше. Фактически до бесконечности. Поэтому, когда ты пытаешься прояснить себе все это, то на самом деле ты пытаешься сделать мир знакомым. И я и ты прямо здесь, в мире, который ты называешь реальным, находимся просто потому, что мы оба знаем его. Ты не знаешь мира силы, поэтому ты не можешь включить его в знакомую сцену. - Ты знаешь, что я в самом деле не могу оспорить твою точку зрения, но в то же время мой ум отказывается принять ее. Он засмеялся и слегка коснулся моей головы. - Ты действительно безумен, - сказал он. - но все в порядке. Я знаю, как это трудно жить, как воин. Если бы ты следовал моим инструкциям и выполнял все те действия, которым я тебя научил, то ты бы в настоящее время имел достаточно силы, чтобы пересечь мост. Достаточно силы, чтобы остановить мир. - Но почему я должен хотеть силы, дон Хуан? - Сейчас ты не можешь придумать причин, однако, если ты накопишь достаточно силы, то сама сила найдет в тебе хорошую причину. Звучит странно, не так ли? - Почему ты сам хочешь силы, дон Хуан? - Я похож на тебя. Я не хотел. Я не могу найти причину, чтобы ее иметь. У меня были все те же сомнения, которые имеешь ты, и я никогда не следовал тем инструкциям, которые мне давались, или же я никогда не думал, что следую им. И, однако же, несмотря на мою глупость, я накопил достаточно силы, и однажды моя личная сила заставила мир разрушиться. - Но зачем кто-либо будет хотеть остановить мир. - Никто не хочет, в том-то все и дело. Это просто случается. А когда ты уже знаешь, что это такое - остановить мир, то ты понимаешь, что для этого есть причины. Видишь ли, одним из искусств воина является умение заставить мир разрушиться по особой причине, а затем восстановить его вновь для того, чтобы продолжить жить. Я сказал ему, что, может быть, самый верный способ помочь мне был бы дать мне пример особой причины для разрушения мира. Некоторое время он молчал. Казалось, он обдумывает, что сказать. - Я не могу сказать тебе этого, - сказал он. - нужно слишком много силы для того, чтобы знать это. Когда-нибудь ты будешь жить, как воин, несмотря на самого себя. Тогда, может быть, ты накопишь достаточно личной силы, чтобы самому ответить на этот вопрос. Я обучил тебя почти всему тому, что нужно знать воину, чтобы начать жить в мире, накапливая силу самому. Однако я знаю, что ты не можешь этого делать, и я должен быть терпелив с тобой. Я знаю наверняка, что для того, чтобы быть самим собой в мире силы, нужна целая жизнь борьбы. Дон Хуан взглянул на небо и на горы. Солнце уже клонилось к западу, и на горах быстро собирались дождевые облака. Я не знал, сколько времени. Я забыл завести свои часы. Я спросил его, не может ли он сказать, сколько времени, и у него был такой приступ смеха, что он скатился с камня в кусты. Он встал и потянулся, зевая. - Еще рано, - сказал он. - мы должны ждать, пока туман не соберется на вершине горы, а затем ты должен встать на этот камень и поблагодарить туман за его одолжение. Пусть он придет и обнимет тебя. Я буду рядом, чтобы помочь, если понадобится. Каким-то образом перспектива того, чтобы стоять одному в тумане, перепугала меня. Я чувствовал себя идиотски из-за того, что реагирую таким нерациональным образом. - Ты не можешь уйти из этих уединенных гор, не выразив им своей благодарности, - сказал он твердым тоном. - воин никогда не поворачивает спины к силе без того, чтобы отдать должное за полученное одолжение. Он лег на спину, положив руки под голову, и накрыл лицо шляпой. - Как я должен ждать тумана, что я должен делать? - спросил я. - Пиши, - сказал он сквозь шляпу. - но не закрывай глаза и не поворачивайся спиной. Я попытался писать, но не мог сконцентрироваться. Я встал и стал беспокойно ходить. Дон Хуан поднял свою шляпу и посмотрел на меня с оттенком раздражения - Садись! - приказал он мне. Он сказал, что битва силы еще не окончена и что я должен научить свой дух не быть пассивным. Ничего из того, что я делаю, не должно выдавать моих чувств, разве что я хочу остаться пойманным в этих горах. Он сел и шевельнул рукой с выражением срочности. Он сказал, что я должен действовать так, как если бы все было обычным, потому что места силы, как то, в котором мы находимся, имеют потенциальную возможность опустошать людей, если они беспокойны, и поэтому человек может развить странные и вредные узы с этим местом. - Эти узы приковывают человека к месту силы иногда на всю жизнь, - сказал он. - а это не твое место. Ты не нашел его сам, поэтому подтяни свой пояс и не теряй штанов. Его предупреждение подействовало на меня, как заговор. Я работал в течение нескольких часов без передышки. Дон Хуан отправился обратно спать и не просыпался до тех пор, пока туман не приблизился на каких-то двести метров. Он поднялся и посмотрел на окрестности. Я оглянулся, не поворачивая спины. Туман уже залепил низину, спускаясь с гор справа от меня. Слева от меня ландшафт был чистым. Однако ветер начинал дуть справа и гнал туман в низину, как бы окружая нас. Дон Хуан прошептал, что я должен оставаться бесстрастным стоя там, где я есть, и не закрывая глаз, и что я не должен поворачиваться до тех пор, пока я не буду полностью окружен туманом. Только тогда можно будет начать спуск. Он укрылся у основания скал в нескольких футах от меня. Тишина этих гор была какой-то величественной и в то же самое время пугающей. Мягкий ветер, который нес туман, давал мне ощущение, что туман свистит у меня в ушах. Большие клочки тумана спускались с холма, как плотные образования беловатого вещества, катящиеся на меня. Я чувствовал запах тумана. Это была любопытная смесь сырости и свежести, затем я был охвачен туманом полностью. У меня было такое ощущение, что туман действует на веки моих глаз. Они отяжелели, и я хотел закрыть глаза. Мне было холодно, горло мое воспалилось. Я хотел кашлянуть, но не смел. Я поднял подбородок и вытянул шею для того, чтобы не кашлянуть. И когда я поднял свой взгляд вверх, у меня было такое ощущение, что я действительно мог видеть плотность туманного образования. Как будто бы мои глаза могли оценить его толщину, проходя сквозь него. Мои глаза начали закрываться, и я не мог больше бороться с желанием заснуть. Я чувствовал, что сию минуту упаду на землю. В этот момент дон Хуан подскочил ко мне, встряхнул за руки и потряс. Потрясение было достаточным, чтобы восстановить ясность. Он прошептал мне на ухо, что я должен бежать вниз так быстро, как только смогу. Он сказал, что последует сзади, потому что не хочет быть поражен теми камнями, которые я спихну на своем пути. Он сказал, что ведущий - я, поскольку это моя битва силы, и что я должен иметь ясную голову и быть отрешенным для того, чтобы благополучно вывести нас отсюда. - Это так, - сказал он громким голосом. - если у тебя не будет настроения воина, мы никогда не покинем тумана. Секунду я колебался. Я не был уверен, смогу ли я найти путь с этих гор. - Беги, кролик, беги! - завопил дон Хуан и слегка толкнул меня вниз по склону.	 Глава 13. Последняя стоянка воина. Воскресенье, 28 января 1962 года. Около 10 часов утра дон Хуан вошел в дом. Он уходил на рассвете. Я приветствовал его. Он усмехнулся и шутовским манером пожал мне руку и приветствовал меня. - Мы собираемся отправиться в небольшое путешествие, - сказал он. - ты собираешься отвести нас в весьма особое место в поисках силы. Он развернул две переметные сумы и положил в каждую из них по две тыквенные фляги, наполненные едой, связал их тонкой веревкой и вручил мне. Мы спокойно ехали на север каких-нибудь 400 миль, а затем свернули с панамериканской шоссейной дороги и поехали по грунтовой к западу. В течение многих часов моя машина казалась единственной на дороге. Пока мы ехали, я заметил, что не могу видеть сквозь ветровое стекло. Я отчаянно старался взглянуть на окружающее, но было слишком темно, а ветровое стекло было заляпано раздавленными насекомыми и пылью. Я сказал дону Хуану, что должен остановиться и прочистить ветровое стекло. Он велел мне продолжать ехать, даже если мне придется тащиться со скоростью две мили в час, высовывая голову из окна, чтобы видеть впереди. Он сказал мне, что мы не можем остановиться, пока не достигнем того места, куда едем. В определенном месте он велел мне повернуть направо. Было так темно и пыльно, что даже фары мало помогали. Я съехал с дороги с дрожью в коленках. Я боялся мягких кюветов. Но почва была слежавшейся. Я проехал около двухсот метров на самой тихой скорости, держа дверцу открытой, чтобы можно было выглядывать. Наконец, дон Хуан сказал остановиться. Он сказал, чтобы я остановился как раз позади огромной скалы, которая скроет машину из виду. Я вышел из машины и обошел ее вокруг, ориентируясь на свет фар. Я хотел рассмотреть окрестности, потому что не имел никакого представления, где мы находимся, но дон Хуан выключил фары. Он громко сказал, что мы не можем терять времени и что я должен запереть машину, потому что мы отправимся в путь. Он вручил мне мою сумку с флягами. Было так темно, что я споткнулся и чуть не уронил их. Дон Хуан мягким и повелительным голосом приказал мне сесть, пока мои глаза не привыкнут к темноте. Но с глазами моими проблемы не было. Как только я вышел из машины, я мог видеть довольно хорошо. Неладно было с моей особой нервозностью, которая заставила меня действовать так, как совершенно рассеянного. Я все пытался выразить словами. - Куда мы идем? - спросил я. - Мы собираемся прогуляться в полной темноте к особому месту. - Для чего? - Чтобы определить наверняка, способен ли ты охотиться за силой. Я спросил его, является ли то, что он предлагает мне, испытанием, и если я провалюсь на этом испытании, будет ли он продолжать рассказывать мне о своем знании и разговари- вать со мной. Он слушал, не прерывая. Он сказал, что то, что мы делаем, не является испытанием, но что мы ждем знака, и если знака не будет, то отсюда последует, что я не добился успеха в охоте на силу. И в этом случае я буду свободен в дальнейшем от всяких обязательств. Свободен быть таким глупым, каким хочу. Он сказал, что в независимости от того, что случится, он - мой друг, и всегда будет разговаривать со мной. Каким-то образом я знал, что провалюсь. - Знак не появится, - сказал я шутя. - я знаю это, у меня есть маленькая сила. Он засмеялся и похлопал меня по спине. - Не горюй, - ответил он. - знак появится. Я знаю это, у меня силы больше, чем у тебя. Он нашел свое заявление забавным. Он хлопнул себя по ляжкам, сжал ладони и расхохотался. Дон Хуан привязал мою переносную суму мне на спину и сказал, что я должен идти на один шаг позади него и, насколько возможно, наступать на его следы. Очень драматическим тоном он прошептал: - Это поход за силой, так что все идет в счет. Он сказал, что если я буду идти по его следам, то та сила, которую он рассеивает во время ходьбы, будет передаваться мне. Я взглянул на часы. Было одиннадцать часов вечера. Он заставил меня выпрямиться, как солдата по стойке смирно, затем он толкнул мою правую ногу вперед и установил меня так, как если бы я только что шагнул. Он встал передо мной в такую же позу, а затем пошел, повторив предварительно наставление, что я должен стараться идти по его следам как можно лучше. Он сказал ясным шепотом, что я не должен ни о чем заботиться и смотреть только за тем, чтобы наступать в его следы. Я не должен смотреть ни вперед, ни по сторонам, но только на землю, где он шел. Он отправился очень спокойным шагом. Мне совсем не составляло трудов следовать за ним. Мы шли по довольно твердому грунту. Метров 60 я выдерживал его шаг и точно наступал в его следы. Затем я на секунду взглянул в сторону и в тот же момент наткнулся на него. Он засмеялся и заверил меня, что я совсем не поранил его пятку, когда наступил на нее своими большими сапогами, но если я буду продолжать натыкаться, то к утру один из нас будет калекой. Он сказал, смеясь, очень тихим, но твердым голосом, что не намерен получать увечья из-за моей глупости и отсутствия концентрации, и если я еще раз наступлю на него, то мне придется идти босиком. - Я не могу идти без сапог, - сказал я громким хриплым голосом. Дон Хуан согнулся вдвое от смеха, и мы вынуждены были ждать, пока он кончит. Он заверил меня опять, что действительно имел в виду то, что сказал. - Мы путешествуем, чтобы коснуться силы, и все должно быть совершенным поэтому. Перспектива идти по пустыне без сапог испугала меня до невероятности. Дон Хуан пошутил, что моя семья, наверное, была фермерами такого типа, которые не снимают своих сапог, даже ложась в постель. Конечно, он был прав. Я никогда не ходил босиком, и идти по пустыне без сапог было бы для меня самоубийственно. - Эта пустыня излучает силу, - прошептал дон Хуан мне на ухо. - для того, чтобы быть боязливым, нет времени. Мы опять пошли. Дон Хуан выдерживал легкий шаг, через некоторое время я заметил, что мы сошли с твердого грунта и идем по мягкому песку. Ноги дона Хуана тонули в нем и оставляли глубокие следы. Мы шли несколько часов, прежде чем дон Хуан остановился. Он не остановился внезапно, а предупредил меня заранее, что собирается остановиться и чтобы я не налетел на него. Почва снова была твердой и казалось, что мы движемся вверх по склону. Дон Хуан сказал, что если мне нужно сходить в кусты, то мне следует это сделать, потому что в дальнейшем у нас будет солидный участок пути без единой остановки. Я взглянул на часы. Был час ночи. После 10-15 минутного отдыха дон Хуан опять установил меня в позицию, и мы пошли. Он был прав. Это был ужасный отрезок пути. Я никогда не делал ничего, что требовало бы такой концентрации. Походка дона Хуана была такой быстрой, и напряжение от того, что я следил за каждым шагом, выросло до таких высот, что в какой-то момент я уже не мог больше ощущать, что я иду, я не мог больше чувствовать своих ног. Казалось, я иду по воздуху, и какая-то сила несет и несет меня вперед. Моя концентрация была настолько полной, что я не заметил постепенной смены освещения. Внезапно я осознал, что могу видеть дона Хуана перед собой. Я мог видеть его ступни и его следы, вместо того, чтобы полуугадывать их, как я это делал большую часть ночи. В какой-то момент он неожиданно отпрыгнул в сторону, а моя инерция протащила меня еще метров сорок. Когда я сбросил скорость, мои ноги ослабели и стали дрожать, и в конце концов я свалился на землю. Я взглянул на дона Хуана, который спокойно меня рассматривал. Он совсем не казался уставшим. Я мучился одышкой и обливался холодным потом. Дон Хуан покатал меня в лежачем положении, таская меня за руку. Он сказал, что если я хочу восстановить свою силу, то я должен лечь головой к востоку. Мало-помалу я расслабил свое больное тело. Наконец, энергии у меня хватило для того, чтобы подняться. Я хотел посмотреть на часы, но он помешал мне, положив свою руку на мое запястье. Очень мягко он повернул меня лицом к востоку и сказал, что нет никакой нужды в моем проклятом хронометре, что мы находимся в магическом времени и собираемся узнать наверняка, способен ли я преследовать силу. Я оглянулся. Мы находились на вершине очень большого высокого холма. Я хотел пойти в направлении чего-то похожего на край или выступ скалы и посмотреть, что это, но дон Хуан подскочил и опустил меня на землю. Он повелительно приказал мне оставаться на месте, где я упал, до тех пор, пока солнце не выйдет из-за черных пиков гор и не поднимется от них на какое-то расстояние. Он указал на восток и привлек мое внимание к тяжелой гряде облаков над горизонтом. Он сказал, что это будет хорошим знаком, если ветер разгонит облака к тому времени, когда первые лучи солнца осветят мое тело на вершине холма. Он сказал, чтобы я спокойно стоял, выставив правую ногу вперед, как если я иду, и смотрел на горизонт не пристально, а без фокусирования взгляда. Мои ноги были очень напряжены и щиколотки болели. Это была очень неудобная поза, и мышцы моих ног были слишком уставшими, чтобы меня поддерживать. Я держался, сколько мог. Я уже почти падал. Мои ноги непроизвольно дрожали, когда дон Хуан все это отменил. Он помог мне сесть. Гряда облаков не сдвинулась, и мы не видели солнца, поднимающегося из-за горизонта. Единственным комментарием дона Хуана было: "слишком плохо". Я не хотел сразу же спрашивать, каковы осложнения моей неудачи, но зная дона Хуана, я был уверен, что он последует указаниям своих знаков, а этим утром знаков не было. Боль в щиколотках исчезла, и я почувствовал прилив хорошего самочувствия. Я начал бег на месте, чтобы расслабить мышцы. Дон Хуан мягко сказал мне, чтобы я сбегал на соседний холм, нарвал немножко листьев с особого куста и натер свои ноги для того, чтобы избавиться от мышечной боли. С того места, где я стоял, я очень ясно мог видеть большой и сочный зеленый куст. Листья казались очень влажными. Я уже пользовался ими раньше. Я никогда не ощущал, чтобы они помогали мне, но дон Хуан настаивал на том, что воздействие действительно дружественных растений было таким незаметным, что его едва отмечаешь. Однако оно всегда приносит ожидаемый результат. Я сбежал с холма и поднялся на соседний. Когда я уже был на вершине, я сообразил, что напряжение оказалось чуть ли не непосильным для меня. Мне понадобилось некоторое время, чтобы успокоить дыхание, и в животе у меня было неспокойно. Я присел на корточки до тех пор, пока не расслабился. Затем я поднялся и пошел, чтобы нарвать листьев, о которых он меня просил, но я не мог найти куста. Я оглянулся, я был уверен, что нахожусь на правильном месте, но на всей вершине этого холма не было ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало нужное растение. Однако же это должно быть то самое место, где я его видел. Любое другое место не попадало бы в поле зрения, если смотреть с того места, где стоит дон Хуан. Я отказался от поисков и пошел обратно на другой холм. Дон Хуан доброжелательно улыбнулся, когда я объяснил ему свою ошибку. - Почему ты называешь это ошибкой? - спросил он. - Но куста там явно нет, - сказал я. - Но ты его видел, не так ли? - Мне казалось, что да. - Что ты видишь на его месте сейчас? - Ничего. На том месте, где, как я думал, видел растение, не было абсолютно никакой растительности. Я попытался объяснить то, что я видел, как зрительное расстройство, своего рода мираж. Я действительно был утомлен, и из-за своего утомления я мог легко поверить, что вижу что-то такое, что ожидал увидеть там, но чего там в действительности не было. Дон Хуан мягко засмеялся и на короткую секунду посмотрел на меня. - Я не вижу никакой ошибки, - сказал он. - растение там, на вершине холма. Теперь пришла моя очередь смеяться. Я осмотрел весь район очень тщательно. Нигде в виду не было таких растений и то, что я испытал, было просто галлюцинацией, по всему тому, что я знал. Дон Хуан очень спокойно начал спускаться с холма и сделал мне знак следовать за ним. Мы вместе забрались на другой холм и остановились там, где, как я думал, видел растение. Я посмеивался в абсолютной уверенности, что я прав. Дон Хуан также посмеивался. - Сходи на противоположную сторону холма, - сказал он. - ты найдешь растение там. Я сказал, что другая сторона холма находилась вне поля моего зрения. Что растение может там быть, но это ничего не означает. Дон Хуан сделал мне знак движением головы следовать за ним. Он обошел вершину холма вместо того, чтобы идти прямо через нее, и драматически остановился перед зеленым кустом, не глядя на него. Он повернулся и посмотрел на меня. Это был пронизывающий взгляд. - В окрестности должны быть сотни таких кустов, - сказал я. Дон Хуан терпеливо спустился с противоположной стороны холма вместе со мной. Мы повсюду искали такой же куст, но нигде в виду его не было. Мы прошли около четверти мили, прежде чем наткнулись на другое растение. Мы стояли там секунду, а затем он повел меня в еще одну экскурсию поискать растение в противоположном направлении. Мы прочесали весь район и нашли еще два куста на расстоянии около мили. Они росли вместе и выделялись, как пятно интенсивно богатой зелени, более сочной, чем окружающие кусты. - Дон Хуан взглянул на меня с серьезным выражением. Я не знал, что об этом думать. - Это очень странный знак, - сказал он. Мы вернулись на вершину холма, сделав широкий круг, чтобы подойти к нему с нового направления. Он, казалось, нарочно идет другим путем, чтобы доказать мне, что в окрестностях редко встречаются такие растения. По пути мы не встретили ни одного из них. Когда мы достигли вершины холма, мы уселись в полном молчании. Дон Хуан развязал свои фляги. - После еды ты будешь чувствовать себя лучше, - сказал он. Он не мог скрыть свое удовольствие. Он лучезарно улыбнулся, поглаживая меня по голове. Я чувствовал себя дезориентированным. Новое развитие событий было беспокоящим, но я был слишком голоден и слишком устал, чтобы действи- тельно раздумывать над этим. После еды меня сильно потянуло в сон. Дон Хуан сказал, чтобы я использовал технику смотреть, не фокусируя взгляда, для того, чтобы найти подходящее место для сна на той вершине, где я видел куст. Я выбрал такое место. Он убрал мусор оттуда и выложил им круг по размеру моего тела. Очень осторожно он сорвал несколько веток с кустов и подмел ими землю внутри круга. Фактически, он не коснулся земли ветками. Он только делал подметающие движения. Затем он убрал все камни с поверхности земли внутри круга и положил их в центре после тщательной сортировки по размеру на две кучки равного количества. - Что ты делаешь с этими камнями? - спросил я. - Это не камни, - сказал он. - это струны. Они будут удерживать твое место подвешенным. Он взял маленькие камешки и разложил их по окружности круга. Он разложил их через равные промежутки и с помощью палки твердо укрепил каждый камень в земле, как если бы он был каменщиком. Он не позволил мне войти внутрь круга, но сказал, чтобы я ходил вокруг и следил, что он делает. Он отсчитал восемнадцать камней, располагая их против часовой стрелки. - Теперь сбеги к подножию холма и жди, - сказал он. - а я подойду к краю и посмотрю, на подходящем ли месте ты стоишь. - Что ты собираешься делать? - Я собираюсь сбросить тебе каждую из этих струн, - сказал он, указывая на кучу более крупных камней. - а ты должен поместить их в земле на том месте, где я скажу, тем же способом, как я поместил эти камни. Ты должен быть бесконечно внимательным. Когда имеешь дело с силой, следует быть совершенным. Ошибки здесь смертельны. Каждый из этих камней является струной. Струной, которая может убить нас, если мы оставим ее валяться незакрепленной, поэтому ты просто не можешь делать никаких ошибок. Ты должен остановить свой пристальный взгляд на том месте, куда я брошу струну. Если ты хоть чем-нибудь отвлечешься, то струна станет обычным камнем, и ты не сможешь отличить ее от других камней, валяющихся вокруг. Я предложил, было бы проще, если бы я перетаскал "струны" к подножию холма по одной. Дон Хуан засмеялся и отрицательно покачал головой. - Это струны, - настаивал он. - и они должны быть брошены мною и подняты тобой. Несколько часов потребовалось, чтобы выполнить эту задачу. Степень концентрации, которая требовалась при этом, была мучительной. Дон Хуан каждый раз напоминал мне, чтобы я был внимательным и фокусировал свой взгляд. Делая это, он был прав. Поднять нужный камень, который катился вниз, захватывая по пути другие камни, действительно было занятием, сводящим с ума. Когда я полностью закрыл круг и взошел на холм, я думал, что сейчас упаду мертвым. Дон Хуан поднял какие-то маленькие веточки и устлал ими круг. Он вручил мне несколько листьев и сказал, чтобы я положил их под штаны на кожу живота. Он сказал, что они будут меня согревать и что мне не нужно будет одеяла для сна. Я свалился внутри круга. Ветки делали постель довольно мягкой, и я заснул моментально. Была вторая половина дня, когда я проснулся. Дул ветер, и было облачно. Нависшие тучи состояли из плотных кучевых облаков, но к западу они становились тонкими перистыми облаками, и солнце время от времени проглядывало на землю. Сон обновил меня. Я ощущал оживленность и счастье. Ветер не беспокоил меня. Мне не было холодно. Я подпер голову руками и осмотрелся. Раньше я этого не заметил, но холм был довольно высоким. Вид, открывавшийся к западу, был внушительным. Я мог видеть широкую панораму низких холмов, а за ними пустыню. К северу и востоку были видны гребни темно-коричневых гор, а на юг - бесконечная протяженность холмов и низин и далекие синие горы. Я сел. Дона Хуана нигде не было видно. Я почувствовал внезапный приступ страха. Я подумал, что он, может быть, покинул меня одного, а я не знаю дорогу обратно к своей машине. Я лег обратно на подстилку из сучьев, и, как ни странно, моя тревога исчезла. Я вновь испытал чувство спокойствия и исключительное чувство хорошего самочувствия. Для меня это было совершенно новое ощущение. Мои мысли, казалось, были выключены. Я был счастлив. Я чувствовал себя здоровым. Очень спокойная бодрость наполняла меня. С запада дул мягкий ветер и прокатывался по всему моему телу, не охлаждая меня. Я чувствовал его на своем лице и вокруг ушей, как нежную волну теплой воды, которая купала меня, затем отступала и купала снова. Это было очень странное состояние, не имевшее никакой параллели в моей занятой и неустроенной жизни. Я начал плакать. Не от печали или жалости к самому себе, но от какой-то огромной необъяснимой радости. Я хотел остаться на этом месте навсегда, и я мог бы это сделать, если бы не пришел дон Хуан и не сдернул меня с него. - Ты отдохнул достаточно, - сказал он, сталкивая меня. Он очень спокойно прогулял меня по окрестностям холма. Мы шли медленно и в полном молчании. Он, казалось, был заинтересован в том, чтобы я осмотрел ландшафт, окружающий нас. Движением глаз и движением подбородка он указал на облака и горы. Пейзаж во второй половине дня был великолепен. Он пробуждал ощущение испуга и отчаяния во мне. Он напоминал мне сцены моего детства. Мы забрались на самую высокую точку холма, на вершину заостренной скалы и удобно уселись, прислонившись спиной к камню и глядя на юг. Бесконечная протяженность земли к югу поистине была величественной. - Зафиксируй все это в своей памяти, - прошептал мне дон Хуан на ухо. - это место - твое. Этим утром ты "видел", и это был знак. Ты нашел это место при помощи "видения". Знак был неожиданным, но он был. Ты будешь охотиться за силой, хочешь ты этого или нет. Это не человеческое решение и не твое, и не мое. Теперь, правильно говоря, вершина этого холма - твое место, твое любимое место. Все, что находится вокруг тебя, подлежит твоей заботе. Ты должен здесь смотреть за всем, и все, в свою очередь, будет смотреть за тобой. Я шутливо спросил, действительно ли все мое. Очень серьезным тоном он сказал "да". Я засмеялся и сказал ему, что то, что мы делаем, напомнило мне историю о том, как испанцы, которые завоевали новый мир, делили землю именем своего короля. Они обычно забирались на вершину горы и провозглашали своей всю землю, которую они могли увидеть в каком-либо направлении. - Это хорошая мысль, - сказал он. - я собираюсь отдать тебе всю землю, которую ты сможешь увидеть не в одном направлении, а повсюду вокруг тебя. Он поднялся и указал вытянутой рукой, поворачиваясь вокруг, чтобы охватить полный круг. - Вся эта земля - твоя, - сказал он. Я громко засмеялся. Он усмехнулся и спросил меня: - Почему бы нет? Почему я не могу дать тебе всю эту землю? - Ты не владеешь этой землей, - сказал я. - Ну так что ж, испанцы тоже не владели ею, однако они делили ее и отдавали ее. Поэтому, почему я не могу отдать тебе ее во владение тем же самым способом? Я пристально его рассматривал, стараясь обнаружить, что в действительности скрывается за его улыбкой. На него накатил приступ смеха, и он чуть не упал со скалы. - Вся эта земля, насколько ты ее видишь - твоя, - продолжал он, все еще улыбаясь. - не для пользования, а для того, чтобы запомнить. Вершина этого холма, однако, является твоей, чтобы ты ею пользовался до конца твоей жизни. Я отдаю ее тебе, потому что ты сам нашел ее. Она - твоя. Принимай ее. Я засмеялся, но дон Хуан казался очень серьезным. Если исключить его странную улыбку, то он, казалось, действи- тельно верил, что он может отдать мне вершину этого холма. - Почему же нет? - спросил он, как будто читая мои мысли. - Я принимаю ее, - сказал я, наполовину шутя. Его улыбка исчезла. Он скосил глаза, глядя на меня. - Каждый камень и каждая галька, и каждый куст на этом холме, особенно на его вершине, находятся под твоей заботой, - Сказал он. - каждый червяк, который здесь живет, является твоим другом. Ты можешь использовать их, и они могут использовать тебя. Несколько минут мы молчали. У меня было необычно мало мыслей. Я смутно чувствовал, что его внезапное изменение настроения являлось мне предупреждением, но не был испуган или встревожен. Я просто не хотел больше разговаривать. Слова каким-то образом казались неточными, и их значение трудно было вычленить. У меня никогда не было такого ощущения относительно разговора, и, поняв свое необычное настроение, я поспешно начал говорить. - Но что я могу делать с этим холмом, дон Хуан? - Зафиксируй каждую его черту в своей памяти. Это место, куда ты будешь приходить в сновидениях. Это место, где ты будешь встречаться с силами, где когда-нибудь тебе будут раскрыты секреты. - Ты охотишься за силой, и это твое место. Место, где ты будешь хранить свои ресурсы. Сейчас это не имеет для тебя смысла, поэтому пусть на какое-то время это будет оставаться бессмыслицей. Мы спустились со скалы, и он провел меня к небольшому чашевидному углублению на западной стороне вершины. Там мы сели и поели. Без сомнения, было что-то неописуемо приятное для меня на вершине этого холма. Еда, как и отдых, были неизвестным поглощающим ощущением. Свет заходящего солнца бросал богатый почти медный отсвет, и все вокруг, казалось, было покрашено золотой краской. Я полностью отдался любованию пейзажем. Я даже не хотел думать. Дон Хуан заговорил со мной почти шепотом. Он сказал, чтобы я следил за каждой деталью вокруг, в независимости от того, какой бы маленькой или тривиальной она мне ни казалась. Особенно за чертами того ландшафта, который простирался в западном направлении. Он сказал, чтобы я смотрел на солнце, не фокусируя на нем взгляда до тех пор, пока оно не исчезнет за горизонтом. Последние минуты света как раз перед тем, как солнце спряталось за одеялом низких туч или тумана, были в полном смысле величественными. Солнце, казалось, подожгло землю, превратив ее в большой костер. Я почувствовал красный отсвет у себя на лице. - Встань! - крикнул дон Хуан и дернул меня вверх. Он отпрыгнул от меня и приказал мне повелительным, но срочным голосом бежать на том месте, где я стоял. Пока я бежал на одном и том же месте, я начал ощущать тепло, заполняющее мое тело. Это была какая-то медная теплота. Я чувствовал ее на небе и на "крыше" моих глазниц. Казалось, верхняя часть моей головы горит холодным огнем и излучает медный свет. Что-то внутри меня заставило меня бежать все быстрее и быстрее, когда солнце начало исчезать. В определенный момент я действительно почувствовал, что стал таким легким, что мог бы улететь. Дон Хуан очень твердо ухватил меня за правое запястье. Ощущение, вызванное давлением его руки, вернуло чувство трезвости и собранности. Я повалился на землю, и он сел рядом со мной. Через несколько минут отдыха он спокойно поднялся, похлопал меня по плечу и сделал мне знак следовать за собой. Мы опять забрались на вершину заостренной скалы, где сидели до этого. Скала заслоняла нас от холодного ветра. Дон Хуан нарушил тишину. - Это был прекрасный знак, - сказал он. - как странно! Это произошло в конце дня. Мы с тобой такие различные. Ты более ночное существо. Я предпочитаю молодое сияние утра или скорее сверкание утреннего солнца, ищущего меня. Но оно скрывается от тебя. С другой стороны, садящееся солнце искупало тебя. Его пламя охватило тебя и не обожгло. Как странно! - Почему это странно? - Я никогда не видел, чтобы это бывало. Знак, когда он происходит, всегда бывает в царстве молодого солнца. - Почему это так, дон Хуан? - Сейчас не время говорить об этом, - сказал он отрывисто. - знание - это сила. Нужно долгое время для того, чтобы накопить достаточно силы, чтобы даже говорить о нем. Я попытался настаивать, но он резко переменил тему. Он спросил меня о моем прогрессе в "сновидениях". Я начал видеть сны о различных местах, таких, как университет или дома нескольких друзей. - Ты бывал в этих местах в дневное или ночное время? - спросил он. Мои сны соответствовали времени дня. То есть тому времени, когда я привык посещать эти места: в университете в дневное время, дома друзей - в вечернее. Он предложил, чтобы я попытался совершать сновидения во время короткого дневного сна, и посмотрел, не могу ли я действительно визуализировать выбранное место, как это было в то время, когда у меня шли "сновидения". Если "сновидения" бывали ночью, то мое видение местности должно относиться к ночному времени. Он сказал, что то, что испытываешь в "сновидении", должно соответствовать тому времени дня, когда "сновидение" имеет место. В противном случае видения будут не "сновидениями", а обычными снами. - Для того, чтобы помочь самому себе, ты должен избрать особый предмет, относящийся к тому месту, куда ты хочешь отправиться, и сфокусировать свое внимание на нем, - продолжал он. - здесь, на этой вершине, например, у тебя есть особый куст, который ты сможешь наблюдать, пока у тебя в памяти есть для него место. Ты можешь возвращаться сюда во время сновидения, просто вспомнив этот куст или же эту скалу, где мы сидим, или вспомнив любую другую вещь здесь. Во время сновидений путешествовать легче, когда ты фокусируешь свое внимание на месте силы, таком, как это место. Но если ты не хочешь сюда приходить, ты можешь выбрать любое другое место. Может быть, университет, куда ты ходишь, является для тебя местом силы. Используй его. Сфокусируй свое внимание на любом предмете там и затем найди его в сновидении. От этого особого предмета, который ты вспомнишь, ты должен возвратиться обратно к своим рукам, затем к другому предмету и так далее. Но сейчас ты должен фокусировать свое внимание на всем, что находится на этом холме, потому что это самое важное место в твоей жизни. Он взглянул на меня, как бы судя об эффекте своих слов. - Это место, где ты умрешь, - сказал он мягким голосом. Я нервно отпрянул, меняя положение, и он улыбнулся. - Я вместе с тобой буду приходить на эту вершину вновь и вновь, - сказал он. - а затем ты должен приходить сюда сам, пока ты не насытишься ею. До тех пор, пока вершина не пропитает тебя. Ты будешь знать время, когда вершина наполнит тебя. Вершина этого холма так, как она есть сейчас, будет тогда местом твоего последнего танца. - Что ты имеешь в виду под моим последним танцем, дон Хуан? - Это место твоей последней стоянки, - сказал он. - ты умрешь здесь, независимо от того, где ты будешь находиться. У каждого воина есть место, чтобы умереть. Место его предрасположения, которое пропитано незабываемыми воспоми- наниями, где могущественные события оставили свой след. место, где он был свидетелем чудес, где ему были открыты секреты, место, где он хранил свою личную силу. Воин имеет обязательство возвращаться назад к этому месту своего предрасположения каждый раз, как он коснется силы, для того, чтобы хранить ее здесь. Он идет туда или пешком или при помощи сновидения. И, наконец, однажды, когда его время на земле окончится, и он почувствует, что смерть хлопнула его по левому плечу, его дух, который всегда готов, летит к месту его предрасположения, и там воин танцует для своей смерти. Каждый воин имеет специальную позу силы, которую он развивает в течение всей жизни. Это своего рода танец. Движения, которые он исполняет под влиянием своей личной силы. Если у умирающего воина сила ограничена, то его танец короток, если его сила грандиозна, его танец величественен. Но в независимости от того, мала его сила или величественна, смерть должна остановиться и быть свидетелем его последней стоянки на земле. Смерть не может одолеть воина, который пересчитывает оружие своей жизни в последний раз, пока он не закончит свой танец. Слова дона Хуана вызвали у меня озноб. Тишина, сумерки, величественный пейзаж, все, казалось, было помещено здесь, как иллюстрация картины последнего танца силы воина. - Можешь ты научить меня этому танцу, хотя я и не воин? - спросил я. - Любой человек, который охотится за силой, должен знать этот танец, - сказал он. - однако, я не могу тебя научить ему сейчас. Скоро у тебя будет стоящий противник, и я покажу тебе тогда первые движения силы. Ты должен сам добавить другие движения в ходе своей жизни. Каждое новое движение должно быть достигнуто в битве силы, поэтому, точно говоря, поза, форма воина, является историей его жизни, танцем, который растет по мере роста его личной силы. - И смерть действительно останавливается для того, чтобы посмотреть на танец воина? - Воин - только человек, смиренный человек. Он не может изменить планов своей смерти, но его неуязвимый дух, который накопил силу после поразительных трудностей, действительно может удержать смерть на какое-то время. Время, достаточно долгое, чтобы он мог в последний раз порадовать себя использованием своей силы. Мы можем сказать, что это тот договор, который имеет смерть с людьми неуязвимого духа. Я ощутил захватывающее любопытство и говорил просто для того, чтобы удовлетворить его. Я спросил его, не знал ли он воинов, которые умерли, и каким образом их последний танец повлиял на их умирание. - Выбрось это из головы, - сказал он сухо. - умирание - это монументальное дело. Это больше, чем подрыгать ногами и застыть. - Буду ли я тоже танцевать до своей смерти, дон Хуан? - Наверняка. Ты охотишься за личной силой, даже несмотря на то, что еще не живешь, как воин. Сегодня солнце дало тебе свой знак. Лучшее, что ты сделаешь в работе своей жизни, будет сделано к концу дня. Очевидно, ты не любишь молодого сверкания раннего света. Утреннее путешествие не зовет тебя. Твоей чашкой чая является заходящее солнце, старое, желтоватое и таящее. Ты не любишь жара, ты любишь тепло. И поэтому ты будешь танцевать перед своей смертью здесь, на вершине этого холма, в конце дня, и в своем последнем танце ты расскажешь о своей борьбе, о тех битвах, которые выиграл, и о тех, которые проиграл. Ты расскажешь о своей радости и замешательстве при встрече с личной силой. такой танец расскажет тебе о секретах и чудесах, которые ты накопил. И твоя смерть будет сидеть здесь и следить за тобой. Заходящее солнце будет заливать тебя, не обжигая, как это сделано было сегодня. Ветер будет мягким и тающим, и твоя вершина будет дрожать. Когда ты подойдешь к концу твоего танца, ты взглянешь на солнце, потому что больше ты его никогда не увидишь ни в бодрствующем состоянии, ни в сновидениях. А затем твоя смерть покажет на юг, в бесконечность.	 Глава 14. Бег силы. Суббота, 8 апреля 1962 года. - Смерть - это личность, дон Хуан? - спросил я, как только сел на веранду. Во взгляде дона Хуана был оттенок замешательства. Он держал мешок с продуктами, который я ему привез. Он осторожно положил его на пол и сел передо мной. Я почувствовал себя ободренным и объяснил, является ли смерть личностью или в роде личности, когда она наблюдает за танцем воина. - Ну, какая тебе разница? - спросил дон Хуан. Я сказал ему, что эта картина была очень захватывающей для меня, и я захотел узнать, каким образом он к ней пришел. Откуда он узнал, что это так. - Все это очень просто, - сказал он. - человек знания знает, что смерть является последним свидетелем, потому что он видит. - Ты хочешь сказать, что ты сам наблюдал последний танец воина? - Нет, нельзя быть таким свидетелем. Только смерть может это. Но я видел, как моя собственная смерть наблюдала за мной, и я танцевал для нее, как будто умирая. В конце моего танца смерть не указала ни в каком направлении, и место моего предрасположения не дрожало, прощаясь со мной. Так что мое время на земле еще не окончилось, и я не умер. Когда все это имело место, у меня была ограниченная сила, и я не понимал планов своей собственной смерти, поэтому я считал, что умираю. - Была ли твоя смерть похожа на личность? - Ты забавная птичка. Ты думаешь, что ты можешь понять, задавая вопросы. Я не думаю, что ты поймешь, но кто я такой, чтобы говорить? Смерть не похожа на личность, это скорее присутствие. Но можно также сказать, что это ничто, и в то же время это все. И так и так будешь прав. Смерть - все, что захочешь. Мне легко с людьми, поэтому для меня смерть - личность. Я также склонен к мистике, поэтому для меня у смерти пустые глаза. Я могу смотреть сквозь них. Они как два окошка, но в то же время они движутся, как движутся глаза. И поэтому я могу сказать, что смерть с ее пустыми глазами смотрит, пока воин танцует в последний раз на земле. - Но является ли это только для тебя так, дон Хуан? Или это для каждого воина так же? - Это точно так же для каждого воина, у которого есть танец силы, и в то же время это не так. Смерть наблюдает за последним танцем воина, но то, как воин видит свою смерть, является личным делом. Это может быть все, что угодно. Птица, свет, личность, куст, галька или неизвестное присутствие. Картины смерти, нарисованные доном Хуаном, встревожили меня. Я не мог найти подходящих слов, чтобы задать свои вопросы, и замолчал. Он смотрел на меня, улыбаясь, и уговаривал меня говорить дальше. Я спросил его, является ли то, как воин видит свою смерть, зависящим от условий, в которых он вырос. Как пример, я привел индейцев юма и яки. Моей собственной мыслью было то, что культура определяет манеру, в которой видят смерть. - Не имеет никакого значения, где человек вырос, - сказал он. - определяющим в том, как человек делает что-либо, является личная сила. Человек является только суммой своей личной силы. И эта сила определяет, как он живет, и как умирает. - Что такое личная сила? - Личная сила - это чувство, - сказал он. - что-то вроде того, как быть удачливым. Или это можно назвать настроением. Личная сила - это нечто такое, что приобретаешь в независимости от своего происхождения. Я уже говорил тебе, что воин - это охотник за силой, и что я учу тебя, как охотиться за ней и хранить ее. Трудность с тобой, что является трудностью и со всеми нами, состоит в том, чтобы тебя убедить. Ты должен верить, что личная сила может быть использована, и что ее можно хранить, но до сих пор ты не был в этом убежден. Я сказал ему, что он доказал свою точку зрения, и что я убежден настолько, насколько я вообще могу быть убежденным. Он засмеялся. - Это не тот тип убеждения, о котором я говорю, - сказал он. Он два-три раза слегка похлопал меня по плечу с усмешкой. - Меня не требуется смешить, ты же знаешь. Я почувствовал себя обязанным заверить его, что говорю серьезно. - Я не сомневаюсь в этом, - сказал он. - но быть убежденным означает, что ты можешь действовать сам. От тебя еще потребуются огромные усилия для того, чтобы делать это. Намного больше еще должно быть сделано. Ты только начал. Секунду он был спокоен. Его лицо приобрело застывшее выражение. - Забавно, насколько ты мне иногда напоминаешь меня самого, - продолжал он. - я тоже не хотел избирать тропу воина. Я считал, что вся эта работа ни к чему, и поскольку мы все так или иначе умрем, какая разница - быть воином или не быть им. Я ошибался. Но я должен был найти это сам. Как только ты поймешь, что ты ошибаешься и что тут действительно есть целый мир разницы, тогда только ты сможешь сказать, что ты убежден. И тогда ты сможешь идти дальше сам. И самостоятельно ты даже сможешь стать человеком знания. Я просил его объяснить, что он имеет в виду под словами "человек знания". - Человек знания - это тот, кто правдиво прошел трудности учения, - сказал он. - человек, который без спешки и медлительности прошел настолько далеко, насколько смог, в раскрытии секретов личной силы. В кратких словах он очертил эту концепцию, а затем бросил ее, как тему разговора, сказав, что мне следует заботиться лишь о том, как сохранять личную силу. - Но это совершенно непонятно, - запротестовал я. - я действительно не могу сообразить, к чему ты ведешь. - Охота за силой - любопытное явление, - сказал он. - сначала она должна быть идеей, затем она должна быть установлена шаг за шагом, а затем - бомц! - она происходит. - Как она происходит? - Дон Хуан поднялся. Он стал вытягивать руки и выгибать спину, как кот. Его кости, как обычно, издали серию хрустящих звуков. - Пойдем, - сказал он. - впереди у нас длинное путешествие. - Но я хочу тебя спросить еще так много вещей, - сказал я. - Мы идем к месту силы, - сказал он, входя в дом. - почему ты не побережешь свои вопросы до того времени, как мы туда войдем? Нам может представиться случай поговорить. Я думал, что мы поедем, поэтому поднялся и подошел к машине, но дон Хуан отозвал меня из дома и велел мне взять мою сетку с флягами. Он ждал меня за домом на краю пустынного чапараля. - Нам нужно спешить, - сказал он. Мы достигли нижних склонов гор Сьерра Мадре около трех часов дня. День был теплый, но во второй половине дня ветер похолодал. Дон Хуан сел на камень и сделал мне знак сделать так же. - Что мы собираемся здесь делать на этот раз, дон Хуан? - Ты очень хорошо знаешь, что мы здесь для того, чтобы охотиться за силой. - Это я знаю. Но что именно мы собираемся здесь делать? - Ты знаешь, что я не имею ни малейшей идеи. - Ты хочешь сказать, что ты никогда не следуешь какому-либо определенному плану? - Охота за силой - это очень серьезное дело, - сказал он. - нет никакого способа распланировать ее наперед. Именно это в ней интересно. Тем не менее, воин действует так, как будто бы у него есть план, потому что он доверяет своей личной силе. Он знает наверняка, что она заставит его действовать наиболее подходящим способом. Я указал, что его заявления были до какой-то степени противоречивы. Если у воина уже есть личная сила, то зачем ему охотиться за ней? Дон Хуан поднял брови и сделал жест подчеркнутого отвращения. - Ты - человек, который охотится за личной силой, - сказал он. - а я - воин, который уже ее имеет. Ты спросил меня, был ли у меня план. И я сказал, что я доверяю своей личной силе в том, чтобы она руководила мной, и что мне не нужно иметь плана. Мы помолчали, а затем пошли дальше. Склоны были очень крутыми, и забираться на них было весьма трудным и исключительно утомительным для меня. С другой стороны, выносливости дона Хуана, казалось, не будет конца. Он не бежал и не спешил, его ходьба была постоянной и неустанной. Я заметил, что он даже не вспотел. Даже после того, как взобрался на огромный почти вертикальный склон. Когда я достиг вершины, дон Хуан уже был там, ожидая меня. Когда я уселся рядом с ним, я почувствовал, что мое сердце готово разорваться и выскочить из моей груди. Я лег на спину, и пот буквально фонтаном потек у меня из бровей. Дон Хуан расхохотался и некоторое время катал меня туда-сюда. Это движение помогло мне восстановить дыхание. Я сказал, что просто испуган его физической энергией. - Я все время старался привлечь твое внимание к этому, - сказал он. - Ты совсем не стар, дон Хуан! - Конечно, нет, я старался, чтобы ты заметил это. - Как ты это делаешь? - Я ничего не делаю. Мое тело прекрасно себя чувствует, и это все. Поэтому я хорошо с собой обхожусь. У меня нет никакой причины чувствовать себя усталым или больным. Секрет совсем не в том, что ты делаешь с собой, но скорее в том, чего ты не делаешь. Я ждал объяснения. Он, казалось, понимал мою неспособность понять. Он знающе улыбнулся и встал. - Это место силы, - сказал он. - найдем нам место, чтобы расположиться на этой вершине. Я запротестовал. Я хотел, чтобы он объяснил, чего я не должен делать со своим телом. Он сделал повелительный знак. - Прекрати болтовню, - сказал он мягко. - на этот раз просто действуй для разнообразия. Неважно, сколько времени у тебя займет, чтобы найти подходящее место для отдыха. Может быть, у тебя уйдет на это вся ночь. Точно так же неважно, найдешь ли ты это место. Важным моментом является то, что ты попытаешься его найти. Я отложил свой блокнот и поднялся. Дон Хуан напомнил мне, как он делал бесчисленное множество раз, когда просил меня найти место для отдыха, что я должен смотреть, не фокусируя взгляда ни на каком определенном месте и скашивая глаза до тех пор, пока предметы не будут расплываться. Я пошел, обшаривая землю полузакрытыми глазами. Дон Хуан шел в нескольких футах справа и на пару шагов позади меня. Сначала я прошел по всей периферии вершины холма. Моим намерением было продолжить путь по спирали к центру, но после того, как я завершил круг на вершине, дон Хуан остановил меня. Он сказал, что я позволяю своему предпочтению к распорядку одерживать надо мной верх. С сарказмом он добавил, что я наверняка охватываю весь район систематически,
 но таким определенным образом, что не смогу ощутить подходящего места. Он добавил, что сам он знает, где оно находится, поэтому для меня нет никакой возможности импровизировать. - Что же я должен делать вместо этого? - спросил я. Дон Хуан заставил меня сесть. Затем он сорвал по одному листу с нескольких кустов и дал их мне. Он велел мне лечь на спину, расстегнуть пояс и положить листья на кожу живота. Он наблюдал за моими движениями и указал, чтобы я прижимал листья к телу обеими руками. Затем он приказал мне закрыть глаза и предупредил, что, если я хочу совершенных результатов, то я не должен ни отпускать листьев, ни открывать глаза, ни пытаться сесть в то время, как он будет поворачивать мое тело в положение силы. Он взял меня за правую подмышку и развернул. У меня было неодолимое желание взглянуть сквозь полуприкрытые веки, но дон Хуан положил мне ладонь на глаза. Он скомандовал мне, чтобы я сконцентрировал свое внимание только на том чувстве тепла, которое будет исходить из листьев. Секунду я лежал неподвижно, а затем почувствовал странное тепло, исходящее из листьев. Сначала я его почувствовал ладонями рук, затем тепло распространилось на мой живот и, наконец, оно буквально затопило все мое тело. Через несколько минут мои ноги горели от жара, который мне напоминал те времена, когда у меня была высокая температура. Я сказал дону Хуану о неприятном ощущении и о своем желании снять обувь. Он сказал, что собирается помочь мне подняться и что я не должен открывать глаз до тех пор, пока он мне не скажет, а также я должен прижимать листья к животу до тех пор, пока не найду подходящее место. Когда я был на ногах, он прошептал мне на ухо, что мне следует открыть глаза и идти без всякого плана, позволяя силе листьев подталкивать и вести меня. Я начал бесцельно ходить. Жар моего тела был неудобен. Мне казалось, что у меня поднимается высокая температура, и я ушел в попытки понять, каким способом дон Хуан вызвал ее. Дон Хуан шел позади меня. Внезапно он издал такой вопль, который почти парализовал меня. Он объяснил, смеясь, что внезапные звуки отпугивают неприятных духов. Я скосил глаза и ходил взад и вперед около получаса. За это время неприятная жара в моем теле превратилась в приятную теплоту. Я ощутил чувство легкости, прохаживаясь по вершине холма. Однако, я чувствовал разочарование. Каким-то образом я ожидал, что замечу какого-то рода зрительное явление, но на периферии моего зрения не было никаких изменений: ни необычной окраски, ни сияния, ни темных масс. Наконец, я устал от скашивания глаз и открыл их. Я стоял перед маленькой площадкой песчаника, которая была одним из каменистых выступов на вершине холма. Все остальное было просто землей с широко раскиданными небольшими кустами. Казалось, что ранее растительность время от времени выгорала, и что новый подрост еще не созрел. В течение некоторого времени я стоял перед площадкой песчаника, по какой-то причине она казалась мне прекрасной, а затем я просто сел на нее. - Хорошо, хорошо, - сказал дон Хуан и похлопал меня по спине. Затем он сказал, чтобы я осторожно вынул листья из-под одежды и положил их на камень. Как только я снял листья с кожи, я начал остывать. Я пощупал свой пульс. Казалось, он был нормальным. Дон Хуан рассмеялся и назвал меня "доктор Карлос", и спросил, не могу ли я пощупать его пульс тоже. Он сказал, что то, что я ощущал, было силой листьев, что эта сила очистила меня и дала мне возможность выполнить свою задачу. Я очень искренне убеждал его, что не сделал ничего особенного и что я сел на это место, потому что устал и потому, что находил окраску песчаника очень призывной. Дон Хуан ничего не сказал. Он стоял в нескольких футах от меня. Внезапно он отпрыгнул назад с невероятной энергией, побежал и перепрыгнул какие-то кусты, вскочив на высокий гребень скальной породы в стороне. - В чем дело? - спросил я испуганно. - Следи за направлением, в котором ветер понесет твои листья, - сказал он. - быстро пересчитай их. Ветер приближается. Половину листьев возьми и опять приложи к своему животу. Я насчитал двадцать листьев. Десять я засунул себе под рубашку, а затем сильный порыв ветра бросил остальные десять в западном направлении. У меня было странное ощущение, когда я наблюдал за улетающими листьями, что реальное существо вещей намеренно бросило их в аморфную массу зеленой растительности. Дон Хуан прошел назад к тому месту, где я находился, и сел рядом со мной лицом к югу. Долгое время мы не говорили ни слова. Я не знал, что сказать. Я был измучен. Я хотел закрыть глаза, но не смел. Дон Хуан, должно быть, заметил мое состояние и сказал, что все в порядке, и я могу заснуть. Он сказал, чтобы я положил руки на живот поверх листьев и постарался почувствовать, что я лежу подвешенный на постели "струн", которые он сделал для меня на "месте моего предрасположения". Я закрыл глаза и воспоминания о покое и полноте ощущения, которые я испытал во время сна на вершине того холма, наполнили меня. Я хотел понять, действительно ли я чувствую себя подвешенным, но заснул. Проснулся я как раз перед заходом солнца. Сон освежил меня и дал бодрости. Дон Хуан тоже спал. Он открыл глаза в одно время со мной. Было ветрено, но холода я не чувствовал. Листья на моем животе, казалось, действовали, как печка, своего рода грелка. Я осмотрел окрестности. Место, которое я выбрал для отдыха, было похоже на небольшой постамент. Тут действи- тельно можно было сидеть как на длинной веранде. Сзади было достаточно камня, чтобы служить спинкой. Я увидел так же, что дон Хуан принес мой блокнот и положил его мне под голову. - Ты нашел правильное место, - сказал он, улыбаясь. - и все это произошло так, как я тебе о нем говорил. Сила привела тебя сюда без всякого плана с твоей стороны. - Что это за листья ты мне дал? - спросил я. Теплота, которая исходила из листьев и поддерживала меня в таком удобном состоянии без одеяла и теплой одежды была явлением естественно поглощавшим мои мысли. - Это были просто листья , - сказал дон Хуан. - Ты хочешь сказать, что я могу нарвать листья с любого куста, и они будут оказывать тот же эффект на меня? - Нет. . Я не говорю, что ты сам это можешь сделать. У тебя нет личной силы. Я говорю, что любые листья помогут тебе при условии, что лицо, которое их дает, имеет силу. Сегодня тебе помогли не листья, а сила. - Твоя сила, дон Хуан? - Ты, я думаю, можешь сказать, что это была моя сила, хотя это не будет совсем точным. Сила не принадлежит никому. Некоторые из нас могут собрать ее, а затем она может быть прямо передана кому-нибудь еще. Видишь ли, ключом к запасенной силе является то, что она может быть использована только для того, чтобы помочь еще кому-нибудь накопить силу. Я спросил, означает ли это, что его сила лимитирована только помощью другим. Дон Хуан терпеливо объяснил, что он может использовать свою личную силу когда захочет и на что сам захочет. Но когда дело доходит до того, чтобы передать ее непосредственно другому лицу, то это невозможно сделать за исключением тех случаев, когда это лицо использует ее на поиски своей собственной личной силы. - Все, что человек делает, связано с его личной силой, - Продолжал дон Хуан. - поэтому для того, у кого ее нет, дела сильного человека кажутся невероятными. Сила нужна даже для того, чтобы понять, что такое сила. Вот что я все время пытался тебе объяснить. Но я знаю, что ты не понимаешь, и не потому, что не хочешь, но потому, что у тебя очень мало личной силы. - Что я должен делать, дон Хуан? - Ничего. Просто продолжай то, что ты делаешь сейчас. Сила найдет путь. Он поднялся и повернулся вокруг себя, глядя на все, что его окружало. Его тело двигалось одновременно с движением его глаз. Впечатление было как от заводной игрушки, которая повернулась вокруг себя одним точным нераздельным движением. Я смотрел на него с разинутым ртом. Он улыбнулся, понимая мое удивление. - Сегодня ты будешь охотится за силой в темноте дня, - сказал он и уселся. - Извини, я не понял. - Этой ночью ты отправишься в эти неизвестные холмы. В темноте они не являются холмами. - А что они такое? - Они нечто другое. Нечто невообразимое для тебя, поскольку ты никогда не был свидетелем их существования. - Что ты хочешь сказать, дон Хуан? Ты всегда пугаешь меня своим загадочным разговором. Он засмеялся и легка лягнул мою щиколотку. - Мир - это загадка, - сказал он. - и он совсем не такой, как ты его себе рисуешь. Он, казалось, задумался на минуту. Его голова двигалась вверх и вниз в ритмичном покачивании. Затем он улыбнулся и добавил: "что ж, он в то же время и такой, как ты его рисуешь себе. Но это еще не весь мир. Есть еще очень многое. Ты все время находил это и может быть сегодня ночью ты добавишь еще кусочек". Его тон вызвал озноб в моем теле. "Что ты планируешь делать?" - спросил я. - Я ничего не планирую. Все решено той же самой силой, которая позволила тебе найти это место. Дон Хуан поднялся и указал на что-то в отдалении. Я решил, что он хочет, чтобы я встал и посмотрел. Я попытался вскочить на ноги, но прежде, чем я полностью встал, дон Хуан с большой силой толкнул меня вниз. - Я не просил тебя следовать за мной, - сказал он резким голосом. Затем он смягчил свой тон и добавил. - у тебя сегодня будет трудная ночь, и тебе понадобится вся личная сила, какую ты можешь собрать. Оставайся там, где находишься и побереги себя для дальнейшего. Он объяснил, что ни на что не указывал, а просто удостоверялся в местонахождении некоторых вещей. Он заверил меня, что все в порядке и сказал, что я должен сидеть спокойно и быть занятым, потому что у меня есть масса времени для записи, прежде чем полная темнота опустится на землю. Его улыбка была выразительной и очень приятной. - Но что мы собираемся делать, дон Хуан? Он покачал головой с боку на бок в преувеличенном жесте недоверия. - Пиши, - скомандовал он и повернулся ко мне спиной. Мне больше нечего было делать. Я работал над своими заметками пока не стало слишком темно, чтобы писать. Все время, пока я писал, дон Хуан сохранял одну и ту же позу. Он, казалось, ушел в наблюдения за далью на западе. Но как только я окончил, он повернулся ко мне и сказал шутливым тоном, что единственный способ заткнуть мне рот, это дать мне что-нибудь поесть или заставить меня писать, или уложить меня спать. Он вынул небольшой сверток из рюкзака и церемониально открыл его. Там были кусочки сухого мяса. Кусок он дал мне, а другой взял себе и начал жевать его. Он сообщил, что это мясо, обладающее силой, в которой в данном случае мы оба нуждаемся. Я был слишком голоден, чтобы думать о той возможности, что сухое мясо может содержать психотропное вещество. Мы ели в полной тишине, пока не было съедено все мясо, и к этому времени стало совсем темно. Дон Хуан поднялся и потянулся руками и спиной. Он предложил, чтобы я сделал то же самое. - Распрямить все тело после сна, сидения или хождения - хорошая практика, - сказал он. Я последовал его совету и некоторые из листьев, которые я держал у себя под рубашкой, упали через штанины моих брюк. Я раздумывал, следует ли мне поднять их, но он сказал, чтобы я забыл о них, что в них нет больше никакой нужды, и что я должен дать им падать так, как они падают. Затем дон Хуан очень близко подошел ко мне и прошептал мне на правое ухо, что я должен следовать вплотную за ним и подражать всему, что он будет делать. Он сказал, что мы находимся в безопасности на том месте, где стоим, потому что мы были, так сказать, на краю ночи. - Это не ночь, - прошептал он, топнув по камню, на котором мы стояли. - ночь там. Он указал на темноту вокруг нас. Затем он проверил мою переносную сетку, посмотрев, хорошо ли закреплены фляги и мой блокнот и мягким голосом сказал, что все находится в полном порядке не потому, что он верит в то, что останется живым в том деле, которое собирается предпринять, но потому, что это часть его неуязвимого поведения. Вместо того, чтобы дать мне чувство облегчения, его объяснения создали во мне полную уверенность, что мой рок приближается. Я хотел выть. Дон Хуан, я уверен, полностью осознавал эффект своих слов. - Доверяй своей личной силе, - сказал он мне на ухо. - это все, что человек имеет в этом волшебном мире. Он слегка подтолкнул меня, и мы пошли. Он шел впереди меня примерно на два шага. Я следовал за ним, устремив глаза на землю. Каким-то образом я не смел смотреть вокруг. А то, что я фокусировал взгляд на земле, придавало мне чувство странного спокойствия. Это почти гипнотизировало меня. После короткого перехода дон Хуан остановился. Он прошептал, что полная темнота рядом и что он собирается двигаться впереди меня, вернее, собирался, а теперь собирается уступить свое место мне, подражая крику особой маленькой совы. Он напомнил мне, что я знаю его имитацию, как хриплую вначале, а затем становящуюся такой же звучной, как крик настоящей совы. Он предупредил меня, чтобы я очень строго отличал крики других сов, в которых нет этой отметки. К тому времени, как дон Хуан окончил давать мне все эти инструкции, я практически был охвачен паникой. Я схватил его за руку и не отпускал. Мне понадобилось две-три минуты, чтобы успокоиться достаточно для того, чтобы что-либо произнести. Нервная дрожь сотрясала мой живот, и я не мог говорить внятно. Спокойным мягким голосом он попросил меня взять себя в руки, потому что темнота была такой же, как и ветер - неизвестным существом, которое может одурачить меня, если я не буду осторожен. А я должен быть совершенно спокоен, чтобы иметь с ней дело. - Ты должен отступить от себя, чтобы твоя личная сила слилась с силой ночи, - сказал он мне на ухо. Он сказал, что собирается пойти впереди меня и на меня напал еще один приступ нерационального страха. - Это безумие, - запротестовал я. Дон Хуан не рассердился и не потерял терпения. Он спокойно засмеялся и сказал мне на ухо что-то такое, что я не совсем расслышал. - Что ты сказал? - спросил я громко сквозь стучащие зубы. Дон Хуан приложил мне ко рту руку и прошептал, что воин действует так, как если бы он знал, что он делает, тогда как на самом деле он не знает ничего. Он повторил одно и то же заявление три или четыре раза, как если бы хотел, чтобы я его запомнил. Он сказал: - Воин неуязвим, если он доверяет своей личной силе вне зависимости от того, маленькая она или громадная. Немного подождав, он спросил меня, пришел ли я в себя. Я кивнул, и он быстро исчез из виду совершенно беззвучно. Я постарался осмотреться. Казалось, я стою среди густой растительности. Все, что я мог различить, была темная масса кустов или, может быть, небольших деревьев. Я сконцентриро- вал свое внимание на звуках, но ничего выдающегося не было. Гудение ветра заглушало все остальные звуки за исключением отдельных пронзительных криков крупных сов и посвистывания других птиц. Некоторое время я ждал в состоянии величайшей внимательности. И затем послышался хриплый и длительный крик небольшой совы. У меня не было сомнения, что это дон Хуан. Он донесся сзади меня. Я повернулся и пошел в том направлении. Я двигался медленно, потому что чувствовал себя глубоко погруженным и опутанным темнотой. Я шел, наверное, минут десять. Внезапно какая-то темная масса выпрыгнула передо мной. Я взвизгнул и упал на ягодицы. В ушах у меня звенело. Испуг был так велик, что у меня перехватило дыхание. Мне пришлось открыть рот, чтобы вдохнуть. - Встань, - сказал дон Хуан мягко. - я не собирался пугать тебя. Я просто пошел встретить тебя. Он сказал, что наблюдал за моей ходьбой калеки, и что когда я двигался в темноте, то я был похож на хромую старую леди, пытающуюся пройти между грязных луж. Эта картина ему показалась забавной, и он громко засмеялся. - Затем он приступил к демонстрации особого способа ходьбы в темноте. Способа, который он назвал "бег силы". Он встал передо мной и заставил меня провести руками по его спине и коленям, чтобы иметь представление о положении его тела. Туловище дона Хуана было слегка согнуто вперед, но спина оставалась прямой. Его колени также были слегка согнуты. Он медленно прошелся передо мной так, чтобы я отметил, что он поднимает колени каждый раз почти до груди, а затем он действительно убежал из виду и вернулся снова. Я не мог понять, как он бегает в полной темноте. - Бег силы существует для беганья ночью, - прошептал он мне на ухо. Он сказал, чтобы я попробовал это сам. Я сказал ему, что уверен в том, что сломаю ноги, упав в расщелину или стукнувшись о скалу. Дон Хуан совершенно спокойно сказал, что "бег силы" совершенно безопасен. Я указал, что единственно, каким способом я могу понять его поступки, так это предположив, что он знает эти холмы в совершенстве, и таким образом избегает рытвин. Дон Хуан взял мою голову в руки и с силой прошептал: - Это ночь! И это сила! Он выпустил мою голову и затем мягким голосом добавил, что ночью мир совсем иной и что его способность бегать в темноте ничего общего не имеет с его знанием этих холмов. Он сказал, что ключ к этому лежит в том, что твоя собственная личная сила вытекает свободно так, что она может слиться с силой ночи, и что как только эта сила берет верх, уже не остается никакого шанса для того, чтобы оступиться. Он добавил тоном чрезвычайной серьезности, что, если я сомневаюсь в этом, то я должен на секунду представить себе то, что происходит. Для человека его возраста бегать в этих холмах в этот час было бы самоубийственным, если бы сила ночи не вела его. - Смотри, - сказал он и быстро убежал в темноту и затем вернулся назад. То, как двигалось его тело, было столь необычно, что я не мог поверить в то, что я вижу. Он вроде как топтался на одном месте секунду. Манера, в которой он поднимал свои ноги, напомнила мне спринтера, делающего предварительные разминочные упражнения. Затем он велел мне следовать за ним. Я сделал это с очень большой скованностью и трудом. С исключительным старанием я пытался смотреть, куда ступаю, но невозможно было определить расстояния. Дон Хуан вернулся и бежал сбоку от меня. Он прошептал, что я должен отрешиться от себя и отдаться силе ночи, и доверять тому маленькому клочку личной силы, которой я имел, иначе я никогда не буду способен свободно двигаться. Что темнота связывает только потому, что я полагаюсь на свое зрение во всем, что я делаю, не зная, что другим способом двигаться - было позволить силе быть вожатым. Я пытался несколько раз без всякого успеха. Я просто не мог отступиться от себя. Страх покалечить ноги был всепобеждающим. Дон Хуан приказал мне двигаться на одном и том же месте и попытаться почувствовать, что я будто бы действительно пользуюсь "бегом силы". Затем он сказал, что собирается бежать впереди и что я должен ждать его совиного крика. Он исчез в темноте прежде, чем я успел что-либо сказать. Я временами закрывал глаза и бежал на одном и том же месте с согнутым туловищем и коленями, пожалуй, в течение часа. Мало-помалу мое напряжение начало слабеть, пока я не почувствовал себя, наконец, довольно удобно. Тогда я услышал крик дона Хуана. Я пробежал десять-двенадцать метров в том направлении, откуда донесся крик, пытаясь "отрешиться от себя", как советовал дон Хуан. Но то, что я наткнулся на куст, немедленно вернуло мое чувство опасности. Дон Хуан ждал меня и поправил мою позу. Он настоял, чтобы я прежде всего прижал пальцы к ладоням, вытянув большие и указательные пальцы на каждой руке. Затем он сказал, что, по его мнению, я просто индульгирую в своем чувстве неприспособленности, поскольку я знаю как факт, что я всегда могу хорошо видеть в независимости от того, как темна ночь. Если я не буду ни на чем останавливать взгляд, а буду сканировать землю перед собой. "Бег силы" был похож на поиски места для отдыха. И то и другое требовало чувства отрешенности и чувства веры. "Бег силы" требовал, чтобы глаза были направлены на землю перед собой, потому что даже мимолетный взгляд в сторону дает изменение потока движения. Он объяснил, что наклон туловища вперед необходимо для того, чтобы опустить глаза, а причина поднимания коленей до груди была в том, что шаги должны быть очень короткими и безопасными. Но предупредил меня, что сначала я буду много спотыкаться, но заверил, что с практикой я смогу бегать так же быстро и так же безопасно, как могу бегать в дневное время. Несколько часов я пытался подражать его движениям и попасть в то настроение, которое он рекомендовал. Он то очень терпеливо бежал на месте передо мной, то отбегал на небольшие расстояния и возвращался туда, где я стоял, так, чтобы я мог увидеть, как он движется. Иногда он даже толкал меня и заставлял пробежать несколько метров. Затем он убежал и позвал меня серией совиных криков. Каким-то необъяснимым способом я двигался с неожиданной степенью уверенности в себе. Насколько я знал, я ничего не сделал для того, чтобы пробудить это чувство. Но мое тело, казалось, знало о существовании разных предметов, не думая о них. Например, я не мог в действительности видеть расщелин в скале на своем пути, но мое тело всегда ухитрялось наступать на края и никогда в трещины. За исключением нескольких неудач, когда я терял равновесие из-за того, что рассеивался. Концентрация, необходимая, для сканирования участка земли прямо перед собой, должна была быть совершенной. Как и предупреждал меня дон Хуан, малейший взгляд в сторону или слишком далеко вперед изменял бег. После долгих поисков я нашел дона Хуана. Он сидел вблизи каких-то темных очертаний, которые казались деревьями. Когда я приблизился к нему, он сказал, что я делаю хорошие успехи, но сейчас время с этим закончить, потому что он уверен, что он уже достаточно долго пользовался своим свистом и к этому времени ему уже могут подражать другие. Я согласился, что время остановиться. Я был почти совсем измучен своими попытками. Почувствовав облегчение, я спросил его, кто мог бы подражать его крику. - Силы, олли, духи, кто знает, - сказал он шепотом. Он объяснил, что "существа ночи" обычно издают очень мелодичные звуки, но находясь в невыгодном положении, воспроизводя хриплоту человеческих криков или птичьего свиста. Он предупредил меня, чтобы я всегда останавливался, если услышу такой звук и держал в уме все, что он сказал, потому что когда-нибудь в другой раз мне может понадобиться сделать точное определение. Ободряющим тоном он сказал, что у меня теперь очень хорошее представление относительно того, что такое "бег силы" и что для того, чтобы в совершенстве освоить его, мне нужен лишь легкий толчок, который я смогу получить в другой раз, когда мы вновь отправимся в ночь. Он похлопал меня по плечу и заявил, что собирается покинуть меня. - Давай уберемся отсюда, - сказал он и побежал. - Подожди, подожди, - взвизгнул я испуганно, - давай пойдем шагом. Дон Хуан остановился и снял шляпу. - Черт возьми, - сказал он тоном замешательства, - мы с тобой в пиковом положении. Ты знаешь, что я не могу ходить в темноте. Я могу только бежать. Я сломаю себе ноги, если я буду идти шагом. У меня было такое чувство, что он улыбается, когда говорит это, хотя я не мог видеть его лица. Доверительным тоном он добавил, что уже слишком стар для того, чтобы ходить шагом, и что то немногое в "беге силы", чему я научился этой ночью, должно быть растянуто, раз есть такой случай. - Если мы не используем "бег силы", то нас сомнут как траву, - прошептал он мне на ухо. - Кто? - В ночи есть вещи, которые действуют на людей, - прошептал он таким тоном, который послал дрожь по всему моему телу. Он сказал, что не важно, буду ли я поспевать за ним, потому, что он будет давать повторяющиеся сигналы четырех совиных криков за раз, так, чтобы я мог следовать за ним. Я предложил, чтобы мы остались в этих холмах до рассвета, а затем уже покинули их. Очень драматическим тоном он отметил, что оставаться здесь будет самоубийством. И даже если мы выберемся живыми, то ночь высосет нашу личную силу до такой степени, что мы станем жертвами первой же опасности дня. - Давай не будем больше терять времени, - сказал он с ноткой срочности в голосе. - давай убираться отсюда. Он вновь заверил меня, что будет двигаться как можно медленнее. Последним его наставлением было, что я не должен пытаться издавать какой-нибудь звук, даже ахнуть, что бы ни случилось. Он указал мне общее направление, в котором мы собираемся двигаться, и побежал заметно замедленным шагом. Я последовал за ним, но как бы медленно он не двигался, я не мог за ним поспеть, и скоро он исчез в темноте впереди меня. Оставшись один, я осознал, что уже приспособился к довольно быстрому движению, не отдавая себе в этом отчета, и это меня потрясло. Я пытался выдерживать такой шаг так долго, как только смогу и затем услышал зов дона Хуана немножко справа от меня. Он просвистел четыре раза подряд. Через очень короткий промежуток я опять услышал его совиный крик на этот раз совсем справа. Для того, чтобы следовать за ним, я должен был повернуться на 45 градусов. Я начал двигаться в новом направлении, ожидая, что остальные три крика из сигнала дадут мне более хорошую ориентацию. Я услышал новый свист, который поместил дона Хуана почти в том направлении, откуда мы отправились. Я остановился и прислушался. На небольшом расстоянии я услышал очень резкий звук, что-то вроде того, как если бы две скалы стукнулись вместе. Я напряженно прислушивался и отметил серию мягких звуков, как если бы две скалы слегка постукивали друг о дружку. Послышался еще один крик совы, и тогда я понял, что дон Хуан имел в виду. Было что-то действительно мелодичное в этом крике. Он был значительно длиннее и даже более звонкий, чем крик настоящей совы. Я ощутил странное чувство испуга. Мой живот сжался, как будто бы что-то давило меня вниз из средней части моего тела. Я повернулся и полубегом отправился в противоположном направлении. Я услышал слабый крик совы на расстоянии. За ним быстро последовали еще три крика. Это были крики дона Хуана. Я побежал в их направлении. Я почувствовал, что он, должно быть, уже находится в добрых четверти мили от меня, и если он продолжит так же бежать, то я скоро останусь безысходно один в этих холмах. Я не мог понять, зачем дону Хуану понадобилось убегать вперед, если он мог бегать вокруг меня, раз ему нужно выдерживать эту скорость. Тут я заметил, что слева от меня, кажется, что-то двигается. Я почти мог это видеть, по крайней периферии своего поля зрения. Я уже собирался удариться в панику, но отрезвляющая мысль пришла мне на ум. Я наверняка ничего не могу видеть в темноте. Я хотел посмотреть в том направлении, но боялся потерять свою инерцию. Еще один крик совы выбил меня из моих размышлений. Он пришел слева. Я последовал за ним, потому что он был без всякого сомнения самым нежным и мелодичным криком, какой я когда-либо слышал. Однако он не напугал меня. Было что-то очень привлекательное или зовущее, или даже печальное в нем. Затем очень быстро темная масса пересекла мой путь слева направо. Внезапность ее движения заставила меня взглянуть вперед, и я, потеряв равновесие, с шумом упал на какие-то кусты. Я свалился на бок и услышал мелодичный крик в нескольких шагах слева. Я поднялся, но прежде, чем я смог начать движение вперед, послышался другой крик, более требовательный и захватывающий, чем первый. Казалось, что-то хотело, чтобы я стоял и слушал. Звук совиного крика был таким длительным и нежным, что он ослабил мои страхи. Я бы действительно остановился, если бы как раз в этот момент не услышал четырех хриплых криков дона Хуана. Я вскочил и отправился в этом направлении. Через секунду я опять заметил какое-то мелькание или волну в темноте слева. Нельзя было даже сказать, что это видение, скорее чувство, и, однако же, я был почти уверен, что я воспринимаю его своими глазами. Оно двигалось быстрее меня и вновь пересекло мой путь слева направо, заставив меня потерять равновесие. На этот раз я не упал, и, как ни странно, то, что я не упал, вызвало во мне волну раздражения. Я внезапно рассердился, и неуместность моих чувств бросила меня в настоящую панику. Я попытался ускорить свой шаг. Я хотел сам крикнуть совой, чтобы дать дону Хуану знать, где я нахожусь, но не посмел ослушаться его инструкций. В этот момент какая-то ужасающая вещь привлекла мое внимание. Слева от меня, почти меня касаясь, действительно было что-то вроде животного. Я невольно подпрыгнул, отскочив направо. Испуг прервал мое дыхание. Я был настолько сильно охвачен страхом, что в голове у меня не было никаких мыслей, когда я двигался в темноте так быстро, как только мог. Мой страх, казалось, был телесным ощущением, которое ничего общего не имело с мыслями. Я нашел такое состояние очень необычным. В ходе своей жизни мои страхи всегда нагроможда- лись на умственную матрицу и усугублялись общественными ситуациями или же людьми, ведущими себя определенным образом в отношении меня. Однако, на этот раз мой страх был действительно новостью. Он исходил из неизвестной части мира и ударил меня в неизвестную часть меня самого. Я услышал совиный крик очень близко и слегка слева. Я не мог уловить детали его оттенков, но, казалось, это был крик дона Хуана, поэтому я двинулся быстрее. Третий крик пришел с очень короткого расстояния, я мог различить темную массу камней или, возможно, деревьев. Я услышал еще один крик совы и подумал, что дон Хуан, должно быть, меня ждет, потому что мы уже находимся вне поля опасности. Я уже был почти на краю темного участка, когда пятый крик заставил меня застыть на месте. Я попытался всмотреться в темный участок, но внезапный шелестящий звук слева от меня, как раз вовремя, чтобы заметить черный предмет, более черный, чем все окружающее, не то катящийся, не то скользящий сбоку от меня. Я ахнул и отпрыгнул. Я услышал щелкающий звук, как если бы кто-то чмокнул губами, а затем очень большая темная масса выметнулась из затемненного участка. Она была квадратной, вроде двери, вероятно, около трех метров высотой. Внезапность ее появления заставила меня завизжать. На секунду мой испуг был вне всяких масштабов, но еще через секунду я обнаружил себя пугающе спокойным, смотрящим на темную массу. Моя реакция была, насколько это касалось меня, еще одной новостью. Какая-то часть меня, казалось, подталкивала меня к тому участку с неуемной настойчивостью, в то время, как другая моя часть сопротивлялась. Казалось, с одной стороны, я хотел во всем наверняка убедиться, а с другой стороны, я хотел истерически бежать отсюда. Я едва услышал совиные крики дона Хуана. Они, казалось, были недалеко и, казалось, были испуганными. Они были более длинными и более хриплыми, как если бы он свистел во время бега в моем направлении. Внезапно я обрел над собой контроль, смог повернуться кругом и какое-то время я бежал точно так, как дон Хуан хотел от меня. - Дон Хуан, - заорал я, когда нашел его. Он приложил мне руку ко рту и сделал мне знак следовать за собой. Мы вместе побежали очень удобным шагом до тех пор, пока не прибыли к песчаниковой плите, где находились раньше. В абсолютном молчании мы сели на плиту и сидели около часа до восхода солнца. Затем мы поели пищу из фляг. Дон Хуан сказал, что нам следует оставаться на этом камне до полудня и что мы совсем не будем спать и будем разговаривать так, как будто ничего необычного не произошло. Он попросил меня детально изложить ему все, что со мной случилось с того момента, как он меня покинул. Когда я закончил свой рассказ, он некоторое время молчал. Казалось, он погрузился в очень глубокие думы. - Не оченьто
 хорошо это выглядит, - сказал он, наконец. - то, что с тобой случилось прошлой ночью, было очень серьезным. Таким серьезным, что ты не можешь больше бродить ночью один. С этого времени существа ночи не оставят тебя в покое. - Что со мной случилось прошедшей ночью, дон Хуан? Ты наткнулся на каких-то существ из тех, которые есть в мире и которые действуют подобно людям. Ты о них ничего не знаешь, потому что с ними никогда не встречался. Пожалуй, самым правильным будет назвать их существа гор. В действительности, они не принадлежат ночи. Я называю их существа ночи, потому что воспринимать их можно только в темноте с большой легкостью. Они тут, вокруг нас во всякое время. Днем, однако, их более трудно воспринимать, просто потому что мир знаком нам. А то, что знакомо, имеет прецеденты. В темноте, напротив, все одинаково незнакомо и очень мало вещей имеют прецеденты. Поэтому ночью мы более чувствительны к этим существам. - Но они реальны, дон Хуан? - Конечно! Они настолько реальны, что обычно они убивают людей, особенно тех, кто заблудится в дикой местности и не имеет личной силы. - Если ты знал, что они так опасны, почему ты оставил меня одного? - Есть только один способ учиться. И этот способ - войти самому в дело. Один только разговор о силе бесполезен, если ты хочешь узнать, что такое сила, и если ты хочешь накапливать ее, ты должен сам все пощупать. - Дорога знания и силы очень трудна и очень длинна. Может быть, ты заметил, что я не позволял тебе до сих пор одному отправляться в темноту вплоть до последней ночи. Для этого у тебя недостаточно силы. Теперь у тебя ее достаточно, чтобы заработать хорошую битву, но недостаточно, чтобы самому оставаться в темноте. - Что случится, если я останусь? - Ты умрешь. Существа ночи раздавят тебя, как букашку. - Означает ли это, что я не могу один провести ночь? - Ты можешь один провести ночь в своей постели, но не в горах. - А как насчет равнин? - Это относится только к диким местам, тем, где нет людей поблизости. Особенно к диким местам в высоких горах. Поскольку естественным местом обитания существ ночи являются скалы и трещины, то с этих пор ты не можешь ходить в горы, если не накопишь достаточно личной силы. - Но как я могу накопить личную силу? - Ты делаешь это, живя так, как я тебе рекомендовал. Мало-помалу ты затыкаешь все свои течи. Тебе не нужно об этом раздумывать, потому что сила всегда находит путь. Возьми, например, меня. Я не знал, что коплю силу, когда впервые начал учиться образу жизни воина. Так же, как и ты, я считал, что ничего особенного не делаю. Но это было не так. Особенность силы в том, что она незаметна, когда ее накапливают. Я попросил его объяснить, как он пришел к заключению, что мне опасно одному оставаться в темноте. - Существа ночи двигались слева от тебя. Они пытались слиться с твоей смертью. Особенно та дверь, которую ты видел. Это было отверстие, знаешь? И оно тянуло бы тебя, пока ты не был бы вынужден войти в него, а это было бы твоим концом. Я заметил, как мог осторожно, что мне кажется очень странным тот факт, что со мной все случается, когда он находится где-то неподалеку, и что все это похоже на то, что он сам создал и подстроил события. В тех случаях, когда я бывал в диких местах один ночью, все всегда было нормально и обычно. Я никогда не испытывал ни встреч с тенями, ни странных звуков. И в самом деле ничто меня никогда не пугало. Дон Хуан мягко засмеялся и сказал, что все это является доказательством, что у него достаточно личной силы для того, чтобы вызвать себе на помощь миллиарды всяких вещей. У меня мелькнуло чувство, что он, возможно, намекнет на то, что он действительно пригласил нескольких человек, как своих доверенных. Дон Хуан, казалось, прочел мои мысли и громко расхохотался. - Не обременяй себя объяснениями, - сказал он. - то, что я сказал, не имеет для тебя смысла просто потому, что у тебя еще недостаточно личной силы. Однако у тебя ее сейчас больше, чем тогда, когда ты начинал. Поэтому с тобой начали случаться разные вещи. У тебя уже была мощная встреча с туманом и молниями. Неважно, что ты не понял того, что случилось с тобой той ночью. Важно то, что ты приобрел память об этом. Мост и все остальное, что ты видел той ночью, повторится когда-нибудь, когда у тебя будет достаточно личной силы. - С какой целью все это будет повторено, дон Хуан? - Я не знаю. Я не ты. Только ты можешь ответить на это. Мы все различны. Вот почему я должен был оставить тебя одного прошлой ночью, хотя я знал, что это смертельно опасно. Ты должен был сам испытать себя против этих существ. Причина, по которой я выбрал крик совы, состояла в том, что совы являются посланницами этих существ, имитируя крик совы, выводишь их наружу. Они стали опасными для тебя не потому, что они по природе своей зловредны, но потому, что ты не был неуязвимым. Есть в тебе что-то от дешевки. И я знаю, что это такое. Ты просто смеешься надо мной. Ты смеялся над всеми всегда, что, конечно, автоматически помещало тебя выше всех и выше всего. Но ты сам знаешь, что это не может быть так. Ты всего лишь человек, и твоя жизнь слишком коротка, чтобы ухватить все чудеса и все ужасы этого чудесного мира. Поэтому твоя насмешка - дешевка. Она уменьшает тебя до пустяковых размеров. Я хотел возражать. Дон Хуан поймал меня, как он это делал десятки раз раньше. На какой-то момент я рассердился. Но так же, как это случалось раньше, писание отвлекло меня настолько, что я смог остаться бесстрастным. - Я думаю, что у меня есть от этого лекарство, - продолжал дон Хуан после длинного перерыва. - даже ты можешь согласиться со мной, если вспомнишь, что ты делал прошлой ночью. Ты побежал так же быстро, как и любой маг, лишь после того, как твой противник стал невыносимым. Мы оба это знаем, и я полагаю, что уже нашел для тебя стоящего противника. - Что ты собираешься делать, дон Хуан? Он не ответил. Он поднялся и потянулся всем телом. Казалось, он потягивается каждой мышцей. Мне он велел делать то же самое. - В течение дня ты должен много раз растягивать свое тело, - сказал он. - чем больше, тем лучше. Но только после длинных периодов работы или длинных периодов отдыха. - Что это за противника ты собираешься найти для меня? - спросил я. - К несчастью, только окружающие нас люди являются стоящими противниками. Все другие существа не имеют собственных желаний и нужно идти встречать их и выманивать. Окружающие нас люди, напротив, злопамятны. - Мы достаточно долго поговорили, - сказал дон Хуан резким тоном и повернулся ко мне. - прежде, чем мы уйдем, ты должен сделать еще одну вещь, самую важную из всех. Я собираюсь кое-что сказать тебе прямо сейчас для того, чтобы успокоить твой ум относительно того, для чего ты здесь. Причина, по которой ты продолжаешь приезжать и встречаться со мной, очень проста. Каждый раз, когда ты видишь меня, твое тело научается определенным вещам, даже против твоего желания. И теперь, наконец, твое тело уже нуждается в том, чтобы возвращаться ко мне и учиться дальше. Скажем так, что твое тело знает, что оно умрет, даже несмотря на то, что ты никогда не думаешь об этом. Поэтому я рассказывал твоему телу, что я тоже умру. Но прежде, чем я умру, мне хотелось бы показать твоему телу некоторые вещи, такие вещи, которых сам ты не можешь твоему телу дать. Например, твоему телу нужен испуг, оно любит его. Твоему телу нужны темнота и ветер. Твое тело теперь знает бег силы и не может дождаться возможности попробовать его. Твое тело нуждается в личной силе и не может дождаться того времени, когда она у него будет. Поэтому скажем так, что твое тело возвращается навещать меня, поскольку я его друг. Дон Хуан долгое время молчал. Казалось, он боролся со своими мыслями. - Я уже говорил тебе, что секрет сильного тела не в том, что ты делаешь для него, а в том, чего ты не делаешь, - сказал он, наконец. - теперь для тебя пришло время не делать того, что ты делаешь всегда. Садись здесь, пока мы не уйдем, и н е д е л а й . - Я не понял тебя, дон Хуан. Он положил руки на мои записки и забрал их от меня. Он осторожно сложил страницы блокнота, прихватил их резиновой ленточкой, а затем забросил блокнот, как метательный диск, далеко в чапараль. Я был шокирован и начал протестовать. Но он приложил руку к моему рту. Он указал на большой куст и сказал, чтобы я сконцентрировал свое внимание не на листьях, а на тени от листьев. Он сказал, что бег в темноте не обязательно должен вызваться страхом, но он может также быть и естественной реакцией здорового тела, которое знает, как "не делать". Он повторял вновь и вновь шепотом мне на правое ухо, что "не делать" то, что я знал, как делать, является ключом к силе. В случае наблюдения за деревом то, что я знал, как делать, было немедленным фокусированием взгляда на листве. Тени от листьев или же промежутки между листьями никогда меня не заботили. Его последним наставлением было, чтобы я начал фокусировать взгляд на тени листьев одной-единственной ветви, а затем постепенно расширил охват до всего дерева. Чтобы я не возвращал глаза обратно к листьям, потому что первым осмысленным шагом к накоплению личной силы было позволить телу "не делать". Возможно, из-за соей усталости или моего нервного возбуждения я так погрузился в тени от листьев, что к тому времени, когда дон Хуан поднялся, я уже почти мог воспринимать группу темных масс тени так же эффективно, как в нормальных условиях я группировал листву. Общий эффект был поразительным. Я сказал дону Хуану, что я хотел бы остаться еще. Он засмеялся и похлопал меня по шляпе. - Я же сказал тебе, - сказал он, - телу нравятся подобные вещи. Затем он сказал, что я должен позволить своей накопленной энергии провести меня через кусты к моему блокноту. Он мягко толкнул меня в чапараль. Какоето время я шел бесцельно и затем наткнулся на него. Я подумал, что, должно быть, бессознательно запомнил направление, в котором дон Хуан бросил его. Он объяснил события, сказав, что я шел прямо к блокноту, потому что мое тело долгое время пропитывалось "неделанием".	 Глава 15. Н е д е л а н и е . Среда, 11 апреля 1962 года. Возвратившись к своему дому, дон Хуан посоветовал, чтоб я занялся своими записками, как будто бы со мной ничего не произошло, и чтобы я не думал и не упоминал ни об одном из тех событий, которые я испытал. После дневного отдыха он заявил, что нам следует покинуть это место на несколько дней, потому что желательно иметь какое-то расстояние между нами и "теми существами". Он сказал, что они глубоко на меня повлияли, хотя я еще и не заметил их эффекта, потому что мое тело недостаточно чувствительно. Однако, через короткое время я серьезно заболею, если не поеду к "месту своего предрасположения", чтобы укрепиться и восстановить силы. Мы уехали перед восходом, держа путь на север, и после утомительной езды и быстрой ходьбы мы прибыли на вершину того холма во второй половине дня. Дон Хуан, как он делал это раньше, покрыл то место, где я уже однажды спал, веточками и листьями. Затем он дал мне горсть листьев, чтобы я их положил на кожу живота, и велел лечь и отдохнуть. Он подготовил другое место для себя немножко слева от меня, примерно в полутора метрах от моей головы и тоже лег. Через какие-то минуты я начал ощущать растекающуюся теплоту и чувство превосходного самочувствия. Это было ощущение физического удобства. Такое ощущение, будто я был подвешен в воздухе. Я полностью мог согласиться с доном Хуаном, что "постель из струн" будет поддерживать меня парящим. Я сказал о невероятном качестве своих чувственных восприятий. Уверенным тоном дон Хуан заявил, что для этой самой цели и сделана была "постель". - Я не мог поверить, что это возможно! - воскликнул я. Дон Хуан принял мое заявление буквально и укорил меня. Он сказал, что устал от того, что я действую, как крайне важное существо, которому вновь и вновь следует давать доказательства того, что мир неизвестен и чудесен. Я попытался объяснить, что мое риторическое восклицание не имело значения. Он заявил, что если бы это было так, то я бы выбрал другое замечание. Казалось, он был серьезно раздражен из-за меня. Я наполовину сел и стал извиняться. Но он засмеялся и, подражая своей манере говорить, предложил целый ряд высокопарных риторических восклицаний, которые я мог бы использовать. В конце концов я засмеялся над рассчитанной абсурдностью некоторых из предлагаемых им альтернатив. Он усмехнулся и мягким тоном напомнил мне, что я должен отрешиться от себя и отдаться ощущению парения. Убаюкивающее чувство мира и полноты, которое я испытывал на этом заколдованном месте пробудило какие-то глубоко погребенные эмоции во мне. Я начал говорить о своей жизни. Я признался, что я никогда не уважал и не любил никого, даже самого себя, и что я всегда чувствовал себя врожденно злым, поэтому мое отношение к другим всегда прикрывалось определенной бравадой и наглостью. - Верно, - сказал дон Хуан. - ты не любишь себя совершенно. Он хохотнул и сказал, что он видел в то время, как я говорил. Его рекомендацией было, что я не должен сожалеть ни о чем из того, что я сделал, потому что выделять чьи-то поступки, как плохие, некрасивые или злые, значило принимать на себя ничем не обоснованную важность. Я нервно шевельнулся, и постель из листьев издала шуршащий звук. Дон Хуан сказал, что если я хочу отдохнуть, я не должен раздражать свои листья и что я должен подражать ему, то есть лежать и не делать никаких движений. Он сказал, что в своем видении наткнулся на одно из моих настроений. Какое-то время он колебался, видимо подыскивая подходящее слово и затем сказал, что то настроение, о котором он говорит, являлось рамкой ума, в которую я постоянно впрыгиваю. Он объяснил это, как своего рода ловчую дверь, которая неожиданно открывается и проглатывает меня. Я попросил его быть более точным. Он сказал, что невозможно быть конкретным, говоря о "видении". Прежде, чем я смог сказать еще что-либо, он велел мне расслабиться, но не засыпать, и находиться в состоянии внимательности так долго, как только смогу. Он сказал, что постель из струн сделана исключительно для того, чтобы позволить воину прийти к определенному состоянию покоя и хорошего самочувствия. Драматическим тоном дон Хуан заявил, что хорошее самочувствие являлось состоянием, за которым следует ухаживать, которое следует холить. Состояние, с которым следует познакомиться для того, чтобы искать его. - Ты не знаешь, что такое хорошее самочувствие, потому что ты никогда не испытывал его, - сказал он. Я не согласился с ним, но он продолжал настаивать, что хорошее самочувствие является достижением, которое ищут сознательно. Он сказал, что единственная вещь, которую я умел искать, - чувство дезориентации, плохого самочувствия и замешательства. Он издевательски засмеялся и заверил меня, что для того, чтобы выполнить задачу, состоящую в том, чтобы сделать себя жалким, я вынужден был работать самым интенсивным образом, и что большим абсурдом является то, что я не понял возможности работать точно так же для того, чтобы сделать себя цельным и сильным. - Трюк состоит в том, на что человек делает ударение, - сказал он. - мы или делаем себя жалкими, или мы делаем себя сильными. Количество работы одно и то же. Я закрыл глаза и опять расслабился, почувствовав, что парю. Какое-то время мне действительно казалось, что я двигаюсь сквозь пространство, как лист; хотя это было бесконечно приятным, ощущение напомнило мне каким-то образом те времена, когда я бывал больным, когда у меня кружилась голова и я испытывал ощущение вращения. Я подумал, что я чегонибудь съел нехорошее. Я слышал, что дон Хуан говорит мне, но не делал никакого усилия прислушаться. Я пытался умственно перебрать все то, что я съел за сегодняшний день, но не смог заинтересоваться этим. Казалось, что это не имеет значения. - Следи за тем, как меняется солнечный свет, - сказал он. Его голос был ясным. Я подумал, что он похож на воду, текучий и теплый. К западу небо было совершенно свободным от облаков, и солнечный свет был захватывающим. Возможно, тот факт, что дон Хуан настроил меня, сделал желтоватый отблеск вечернего солнца поистине величественным. - Пусть этот отсвет купает тебя, - сказал дон Хуан. - прежде, чем солнце зайдет сегодня, ты должен стать совершенно спокойным и восстановленным, потому что завтра или послезавтра ты собираешься учиться "неделанию". - Учиться не делать что? - спросил я. - Не думай об этом сейчас, - сказал он. - подожди, пока мы не окажемся вон в тех горах. Он указал на какие-то далекие, зубчатые, темные, угрожающе выглядевшие пики на севере. Четверг, 12 апреля 1962 года. Мы достигли горной пустыни вблизи гор во второй половине дня. Вдалеке темно-коричневые горы выглядели почти враждебными. Солнце было очень низко над горизонтом и отсвечивало на западной поверхности отвердевшей лавы, отсвечивая ее темную коричневатость раздражающими бликами желтых отражений. Я не мог отвести глаз. Эти пики были действительно гипнотизирующими. К концу дня нижние склоны гор показались в виду. В горной пустыне было очень мало растительности. Все, что я видел, были кактусы и какая-то высокая трава, которая росла кустиками. Дон Хуан остановился отдохнуть. Он уселся, осторожно прислонил свои фляги с пищей к скале, и сказал, что на этом месте мы собираемся провести ночь. Он выбрал довольно высокое место. С того места, где я стоял, я мог видеть очень далеко кругом. День был облачный, и сумерки быстро охватили местность. Я был погружен в наблюдения за той скоростью, с которой розовые облака на западе меняли свою окраску на однообразную темно-серую. Дон Хуан поднялся и пошел в кусты. К тому времени, когда он вернулся, силуэт лавовых гор был темной массой. Он уселся рядом со мной и привлек мое внимание к тому, что, казалось, было естественным образованием в горах к северо-востоку. Это было место, окраска которого была намного светлее окружающего. В то время, как весь гребень лавовых гор выглядел в сумерках однообразно темно- коричневым, место, на которое он указывал, действительно было желтоватым или темно-бежевым. Я не мог понять, что это может быть. Долгое время я смотрел. Казалось, оно двигалось, мне показалось, что оно пульсирует. Когда я скосил глаза, оно действительно стало дрожать, как если бы его колыхал ветер. - Смотри на него пристально, - скомандовал дон Хуан. В какойто
 момент, когда я уже довольно долго выдерживал пристальный взгляд, я почувствовал, что весь горный хребет движется ко мне. Это чувство сопровождалось необычным возбуждением внизу моего живота. Неудобство было таким острым, что я поднялся. - Садись! - крикнул дон Хуан, но я уже был на ногах. С моего нового положения желтоватое образование оказалось ниже, на предгорьях. Я вновь уселся, не отрывая глаз, и образование переместилось на более высокое место. Секунду я смотрел на него, а затем внезапно восстановил все в правильной перспективе. Я сообразил, что то, на что я смотрел, находилось не в горах, а было в действительности куском желтоватозеленой материи, свисавшей с кактуса прямо передо мной. Я громко рассмеялся и объяснил дону Хуану, что сумерки помогли создать оптическую иллюзию. Он поднялся и, подойдя к тому месту, где висел лоскут, снял его, сложил и положил в свою сумку. - Для чего ты это делаешь? - спросил я. - Потому что этот лоскут имеет силу, - сказал он спокойно. - какое-то время у тебя с ним шло неплохо, и нельзя сказать, что бы случилось, если бы ты остался сидеть. Пятница, 13 апреля 1962 года. На рассвете мы направились в горы. Они были удивительно далеко. К полудню мы вошли в один из каньонов. В неглубоких лужах там была вода. Мы сели отдохнуть в тени нависшей скалы. Горы были с латками монументального лавового потока. За тысячелетия отвердевшая лава превратилась в пористый темно-коричневый камень. Лишь несколько чахлых травинок росло между камней в трещинах. Глядя вверх, на почти отвесные стены каньона, я ощутил неприятное чувство внизу живота. Стены были сотни метров высотой и давали мне ощущение, что они замыкаются надо мной. Солнце находилось почти над головой, слегка клонясь к юго-западу. - Стань тут, - сказал дон Хуан и повернул мое тело так, чтобы я смотрел в направлении солнца. Он велел мне пристально смотреть на стены горы надо мной. Вид был ошеломляющим. Величественная высота лавового потока захватила мое воображение. Я стал думать о том, каково же должно быть извержение. Несколько раз я просмотрел стены каньона сверху донизу. Я погрузился в богатство красок каменной стены. Там были краски всех вообразимых оттенков. Были пятна светло-зеленого мха или лишайника на каждой скале. Я посмотрел прямо вверх и заметил, что солнечный свет продуцирует крайне захватывающие отражения, когда касается блестящей поверхности отвердевшей лавы. Я смотрел на тот участок гор, где отражался солнечный свет. По мере движения солнца интенсивность его уменьшалась и, наконец, пропала полностью. Я взглянул через каньон и увидел еще один участок с такими же захватывающими отражениями света. Я сказал дону Хуану о том, что происходит, и затем заметил еще один участок света, затем еще один в различных местах. И еще, пока весь каньон не был захвачен большими пятнами света. У меня закружилась голова. Даже если я закрывал глаза, я продолжал видеть блестящий свет. Я сжал голову руками и попытался заползти под нависший гребень, но дон Хуан твердо схватил меня за руку, повелительно сказав, чтобы я смотрел на стену горы и попытался выделить пятна тяжелой темноты среди полей света. Я не хотел смотреть, потому что сияние беспокоило мои глаза. Я сказал, что то, что со мной происходит, похоже на то, как если смотришь на солнечную улицу через окно, а затем видишь оконную раму, как черный силуэт повсюду. Дон Хуан покачал головой сбоку набок и начал смеяться. Он выпустил мою руку, и мы опять уселись под нависшим гребнем. Я переваривал свои впечатления от окружающего, когда дон Хуан после долгого молчания заговорил внезапно драматическим тоном. - Я привел тебя сюда для того, чтобы научить тебя одной вещи, - сказал он и остановился. - ты собираешься учиться неделанию. Мы точно так же можем начать говорить об этом, потому что для тебя никак невозможно иначе начать. Я думал, что ты не можешь схватиться за неделание без того, чтобы я говорил об этом. Я ошибался. - Я не понимаю, о чем ты говоришь, дон Хуан. - Это не имеет значения, - сказал он. - я тебе собираюсь рассказать о том, что очень просто, но очень трудно в выполнении. Я собираюсь рассказать тебе о неделании. Несмотря на тот факт, что нет никакого способа говорить об этом, потому что делает его тело. Он бросил на меня несколько взглядов и сказал затем, что я должен уделить особое внимание тому, что он собирается сказать. Я закрыл свой блокнот, но к моему изумлению он настоял на том, чтобы я продолжал писать. - Неделание столь трудно и столь могущественно, что ты не должен говорить об этом, - сказал он. - до тех пор, пока ты не остановил мир. Только после этого ты можешь свободно говорить об этом, если это именно то, что ты хочешь делать. Дон Хуан оглянулся и указал на большую скалу. - Эта скала является скалой из-за делания, - сказал он. Мы взглянули друг на друга, и он улыбнулся. Я ждал объяснения, но он молчал. Наконец, я вынужден был сказать, что не понимаю того, что он имеет в виду. - Это является деланием! - воскликнул он. - Извини меня? - Это тоже делание. - О чем ты говоришь, дон Хуан? - Делание является тем, что делает скалу скалой, а куст кустом. Делание является тем, что делает тебя тобой, а меня мной. Я сказал ему, что его объяснения ничего не объясняют. Он засмеялся и почесал виски. - С разговором тут всегда проблема. Он всегда заставляет все перепутать. Если начинаешь говорить о неделании, то всегда кончаешь, говоря о чем-нибудь другом. Лучше просто действовать. Возьмем, например, эту скалу. Смотреть на нее - делание, но видеть ее - неделание. Я хотел признаться, что его слова не имеют для меня смысла. - О, конечно, они имеют! - воскликнул он. Но ты убежден, что они не имеют смысла, потому что это твое делание. Именно таким способом ты действуешь в отношении меня и в отношении мира. Он опять указал на скалу. - Эта скала является скалой из-за всего того, что ты знаешь о ней, - сказал он. - и то, что с ней можно делать. Я называю это деланием. Человек знания, например, знает, что скала является скалой только из-за делания. Поэтому, если он хочет, чтобы скала не была скалой, то все, что ему нужно для этого - это неделание. Понимаешь, что я имею в виду? Я не понимал его совершенно. Он засмеялся и сделал еще одну попытку объяснить. - Мир является миром, потому что ты знаешь то делание, которое делает его таким, - сказал он. - если бы ты не знал его делания, то мир был бы другим. Он с любопытством осмотрел меня. Я перестал писать. Я хотел просто слушать его. Он продолжал объяснять, что без этого некоего делания ничего бы знакомого вокруг не осталось бы. Он наклонился и поднял небольшой камешек двумя пальцами левой руки, подержав его перед моими глазами. - Это галька, потому что ты знаешь делание, нужное для того, чтобы делать его галькой, - сказал он. - О чем ты говоришь? - спросил я с чувством неподдельного замешательства. Дон Хуан улыбнулся. Казалось, он пытался скрыть предательское удовольствие. - Не знаю, почему ты так смущен, - сказал он. - слова - это твое предрасположение, ты должен быть на седьмом небе. Он бросил на меня загадочный взгляд и два-три раза поднял брови. Затем опять указал на маленький камешек, который держал перед моими глазами. - Я говорю, что ты превращаешь его в гальку, потому что ты знаешь то делание, которое нужно для этого. Ну а для того, чтобы остановить мир, ты должен остановить делание. Он, казалось, знал, что я все еще ничего не понял и улыбался, качая головой. Затем он взял прутик и указал на неровный край гальки. - В случае этого маленького камешка, - продолжал он, - первое, что делает с ним делание, так это сжимает его до этих размеров. Поэтому правильной вещью, которую делает воин, если он хочет остановить мир, является увеличить камешек или любую другую вещь неделанием. Он поднялся и, положив камешек на валун, попросил меня подойти поближе и рассмотреть его. Он сказал, чтобы я взглянул на дырочки и вмятины на камне и постарался заметить мельчайшие детали в них. Он сказал, что если я смогу остановиться на деталях, то поры и вмятины исчезнут, и я пойму, что означает неделание. - Эта проклятая галька сведет тебя сегодня с ума, - сказал он. Должно быть, на лице у меня отразилось замешательство. Он взглянул на меня и громко расхохотался. Затем он притворился, что рассержен на гальку и два-три раза ударил ее шляпой. Я упрашивал его прояснить, что он имеет в виду. Я уговаривал его, что если он только сделает усилие, то он сможет объяснить все, что угодно. Он бросил на меня взгляд и покачал головой, как если бы положение было безнадежным. - Конечно, я могу все объяснить, - сказал он, смеясь. - но сможешь ли ты это понять? Я опешил от его выпада. Делание заставляет тебя отделять гальку от большего по размеру валуна. Если ты хочешь научиться неделанию, то ты, скажем, должен слить их вместе. Он показал на маленькую тень, которую галька бросала на валун, и сказал, что это не тень, а клей, который сливает их вместе. Затем он повернулся и отошел, сказав, что позднее придет проведать меня. Долгое время я смотрел на гальку. Я не мог остановить свое внимание на мельчайших деталях и дырочках и углублениях, но небольшая тень, которую галька отбрасывала на валун, стала очень интенсивной вещью. Дон Хуан был прав. Она была, как клей. Она двигалась и смещалась. У меня было ощущение, что она вытекает из гальки. Когда вернулся дон Хуан, я изложил ему все, что наблюдал и что увидел в тени. - Неплохое начало, - сказал он. - по тени воин может сказать всякого рода вещи. Затем он сказал, что мне следует взять гальку и похоронить ее где-нибудь. - Почему? - спросил я. - Ты долгое время следил за ней. В ней теперь есть что-то от тебя. Воин всегда пытается повлиять на силу делания, меняя ее в неделание. Оставить гальку валяться было бы деланием, потому что это просто маленький камешек. Неделанием будет обращение с галькой, как если бы она являлась далеко не простым камнем. В этом случае галька пропиталась тобой за долгий период времени и сейчас это ты, и как таковую ты не можешь оставить ее валяться, но должен похоронить ее. Если бы у тебя была личная сила, однако, то неделанием было бы превратить эту гальку в объект силы. - Могу я сделать это сейчас? - Для этого твоя жизнь недостаточно туга. Если бы ты видел, то ты бы знал, что твое пристальное внимание изменило эту гальку в нечто весьма некрасивое, поэтому лучшее, что ты можешь сделать, так это выкопать ямку, похоронить ее и дать земле впитать ее тяжесть. - И все это правда? - Ответить на твой вопрос да или нет будет деланием, но, поскольку ты учишься неделанию, то я должен сказать тебе, что фактически никакого значения не имеет то, правда все это или нет. Именно здесь воин имеет точку преимущества перед средним человеком. Среднему человеку есть дело до того, правильны вещи или ложны, а воину до этого дела нет. Средний человек особым образом обращается с теми вещами, которые он знает, как правдивые, и совсем другим образом с вещами, которые он знает, как ложные. Если о вещах сказано, что они правдивы, он действует и верит в то, что он делает. Но если о вещах сказано, что они ложны, то он не старается действовать, или же он не верит в то, что делает. Воин, с другой стороны, действует в обоих случаях. Если о вещах известно, как об истинных, он будет действовать для того, чтобы делать делание, если о вещах известно, что они не истинны, то он все равно будет действовать для того, чтобы делать неделание. Понимаешь, о чем я говорю? - Нет, я совсем не понимаю, что ты говоришь, - сказал я. Высказывания дона Хуана нагнали на меня склочное настроение. Я не мог взять в толк, о чем он говорит. Я сказал ему, что все это бессмыслица, и он засмеялся надо мной, сказав, что у меня даже нет неуязвимого духа в том, что я люблю делать больше всего - в говорении. Он действительно потешался над моей способностью говорить и находил ее ошибочной и неадекватной. - Если ты хочешь быть целиком языком, то будь воином языком, - сказал он и покатился со смеху. Я чувствовал себя отверженным. В ушах у меня звенело. В голове я испытывал неприятный жар. Лицо у меня было красное, и я действительно был раздражен. Я поднялся, пошел в чапараль и похоронил гальку. - Я немножко дразнил тебя, - сказал дон Хуан, когда я вернулся и уселся. - но в то же время я знаю, что если ты не говоришь, то ты не понимаешь. Разговор является деланием для тебя. Но разговор здесь не подходит. Если ты хочешь знать, что я имею в виду под неделанием, то тебе надо сделать простое упражнение. Поскольку мы говорим о неделании, то не имеет никакого значения, сделаешь ты это упражнение сейчас или через десять лет. Он заставил меня лечь, взял мою правую руку и согнул ее в локте. Затем он поворачивал мою ладонь до тех пор, пока она не стала смотреть вперед. Он поджал мои пальцы так, что поза руки стала выглядеть, будто бы я держусь за дверную ручку. Затем он стал двигать моей рукой взад-вперед круговыми движениями, которые напоминали толкание педали, прикрепленной к колесу. Дон Хуан сказал, что воин выполняет это движение каждый раз, когда хочет вытолкнуть что-то из своего тела. Что-нибудь вроде болезни или незваного ощущения. Идея состояла в том, чтобы толкать и тянуть воображаемую противную силу, пока не ощутишь тяжелый объект, солидное тело, препятствующее свободному движению руки. В случае упражнения неделание состояло в повторении его до тех пор, пока не почувствуешь рукой тяжелое тело, несмотря на тот факт, что невозможно поверить в возможность такого ощущения. Я начал двигать своей рукой и через некоторое время рука у меня стала холодной, как лед. Я почувствовал какую-то вязкость вокруг руки. Казалось, я гребу через какую-то тяжелую вязкую грубую материю. Дон Хуан сделал внезапное движение и, схватив меня за руку, остановил упражнение. Все тело у меня дрожало, как бы потрясаемое невидимой силой. Он осмотрел меня, когда я уселся, а затем обошел меня прежде, чем сесть на прежнее место. - Ты сделал достаточно, - сказал он. - это упражнение ты можешь делать когда-нибудь в другой раз, когда у тебя будет больше личной силы. - Я сделал что-нибудь неправильно? - Нет. Неделание только для сильных воинов, а у тебя еще недостаточно силы, чтобы обращаться с этим. Сейчас ты будешь только захватывать разные пугающие вещи своей рукой. Поэтому делай это упражнение понемножку, пока твоя рука не перестанет остывать. Когда твоя рука будет оставаться теплой, то ты сможешь на самом деле ощущать ею линии мира. Он остановился, как бы давая мне время задать вопрос о линиях. Но прежде, чем я смог это сделать, он начал объяснять, что существует бесконечное количество линий, присоединяющих нас к вещам. Он сказал, что упражнение в неделании, которое он только что описал, поможет любому ощутить линии, которые выходят из движущейся руки. Линию, которую можно поместить или забросить куда хочешь. Дон Хуан сказал, что это было только упражнение, потому что линии, образованные рукой, были нестойкими, недостаточно стойкими для того, чтобы иметь реальную ценность в практической ситуации. - Человек знания использует другие части своего тела для того, чтобы создавать устойчивые линии, - сказал он. - Какие части тела, дон Хуан? - Самые устойчивые линии, какие человек знания продуцирует, исходят из середины его тела. Но он их также может создавать глазами. - И они реальные линии? - Конечно. - Их можно увидеть и потрогать? - Скажем так, что их ты можешь почувствовать. Самое трудное, что есть на пути воина, так это понять, что мир является чувствованием. Когда делаешь неделание, то чувствуешь мир и чувствуешь его через линии. Он остановился и с любопытством посмотрел на меня. Он поднял брови, широко раскрыл глаза, а затем мигнул. Эффект был такой, как будто мигнули глаза птицы. Почти мгновенно я ощутил чувство неудобства и тошноты. Казалось, кто-то действительно надавил мне на живот. - Видишь, что я имею в виду? - спросил дон Хуан и отвел глаза. Я сказал, что почувствовал тошноту, и он заметил, как будто это само собой разумелось, что знает это и что он старается дать мне почувствовать линии мира своими глазами. Я не мог принять его заявления о том, что он сам заставил меня таким образом чувствовать. Я выразил сомнения. Я вряд ли мог воспринять идею, что он заставил меня чувствовать тошноту, поскольку никаким физическим способом он на меня не воздействовал. - Неделание очень просто, но и очень сложно. Дело здесь не в понимании, а в овладении этим. Видение, конечно, является конечным достижением человека знания. И видение достигается только тогда, когда он остановил мир. Пользуясь техникой неделания. Я невольно улыбнулся. Я не понял, что он имеет в виду. - Когда кто-либо что-либо делает с людьми, - сказал он тихо, - то заботиться следует лишь о том, чтобы предоставить все это дело их телам. Именно это я и делал с тобой до сих пор, давая твоему телу знать. Кому какое дело до того, понимаешь ты или нет. - Но это не честно, дон Хуан. Я хочу все понимать. В ином случае приезжать сюда будет тратой моего времени. Он подвел меня к тому месту, где находились два пика размером с человека, стоящие параллельно один другому в четырех или пяти футах. Дон Хуан остановился в двадцати метрах от них, глядя на запад. Он отметил место, где мне нужно стоять и сказал, чтобы я смотрел на тени пиков. Он сказал, что мне следует наблюдать за ними и скашивать глаза точно так же, как я обычно скашивал, осматривая землю в поисках места для отдыха. Он пояснил свои наставления, сказав, что когда ищешь место для отдыха, то следует смотреть, не фокусируя взгляда, но наблюдая за тенями, следует скосить глаза и все же удерживать изображение в фокусе. Мысль состояла в том, чтобы дать одной тени наложиться на другую, скашивая глаза. Он объяснил, что благодаря этому процессу можно получить определенное ощущение, которое исходит из тени. Я стал говорить о неясности его указаний, но он заверил меня, что нет никакого способа описать то, что он имеет в виду. Моя попытка выполнить упражнение была неудачной. Я напрягался до тех пор, пока у меня голова не заболела. Дон Хуан был совершенно не озабочен моей неудачей. Он забрался на куполообразный пик и прокричал с вершины, чтобы я посмотрел на два небольших длинных и узких куска скалы. Он показал руками размер камней, которые требуются. Я нашел два таких куска и вручил их ему. Дон Хуан положил каждый камень в трещину на расстоянии тридцати сантиметров один от другого. Поставил меня над ними лицом к западу и велел проделать то же самое упражнение с их тенями. На этот раз это было исключительно другим делом. Почти сразу я смог скосить глаза и воспринимать их индивидуальные тени, как если бы они были слиты в одну. Я заметил, что процесс смотрения не сближая изображения дает одну единственную тень, необыкновенной глубины и прозрачности. Я уставился на нее пораженный. Каждая ямка в камне на том участке, куда были устремлены мои глаза, была четко различима. И та составная тень, которая была наложена на эти ямки, походила на пленку неописуемой прозрачности. Я не хотел моргать, боясь потерять изображение, которое я с такой осторожностью удерживал. Наконец, глаза у меня заболели, и я вынужден был ими моргнуть, но я не потерял из поля зрения никаких деталей совершенно. В действительности то, что мои глаза были смочены слезой, сделало их более ясными. Я заметил теперь, что смотрю как будто бы из неизмеримых высот на мир, который я ранее никогда не видел. Точно так же я заметил, что могу осматривать окружающие тени не теряя фокуса моего зрительного восприятия. Затем на какое-то мгновение я потерял ощущение, что смотрю на камень. Я почувствовал, что опускаюсь в мир более просторный, чем я когда-либо мог ощущать. Секунду длилось это необычное восприятие, а затем все было выключено. Я автоматически поднял глаза и увидел дона Хуана, стоящего прямо над камнями лицом ко мне. Он заслонил солнечный свет своим телом. Я описал необычное ощущение, которое у меня было, и он объяснил, что вынужден был прервать его, потому что увидел, что я вот-вот потеряюсь в нем. Он добавил, что для всех нас это естественная тенденция индульгировать, когда проявляются подобные ощущения. И что индульгируя себя в них, я почти превратил неделание в свое старое привычное делание. Он сказал, что мне следовало удерживать изображение, не отдаваясь ему, потому что в некотором роде делание является одной из форм поддавания. Я недовольно заявил, что ему следовало мне сказать об этом заранее, что я должен был ожидать и что делать, но он сказал, что никак не мог знать, добьюсь я успеха в сливании теней или нет. Я вынужден был признаться, что я еще более озадачен, чем когда-либо в связи с этим неделанием. Комментарием дона Хуана было, что мне следует быть удовлетворенным тем, что я сделал, потому что хоть раз я действовал правильно, что уменьшив мир, я расширил его, и что хотя я был очень далеко от того, чтобы чувствовать линии мира, тем не менее я правильно воспользовался тенью камней, как дверью в неделание. Заявление о том, что я увеличил мир, уменьшив его, заинтриговало меня до бесконечности. Детали пористого камня на том маленьком участке, куда были устремлены мои глаза, были такими живыми и так точно очерченными, что вершина этого округлого пика стала для меня бесконечным миром; и в то же время это было действительно уменьшенным движением камня. Когда дон Хуан заслонил свет и я оказался смотрящим так, как я делал это обычно, точные детали стали расплывчатыми, маленькие отверстия в пористом камне стали больше, коричневая окраска сухой лавы стала белесой, и все вокруг потеряло сияющую прозрачность, которая превращала камень в реальный мир. Дон Хуан затем взял эти два камня, осторожно положил их в глубокую трещину и уселся, скрестив ноги, лицом к западу на то место, где до этого лежали камни. Он похлопал ладонью по месту слева от себя и сказал, чтобы я сел. Мы долгое время не разговаривали. Затем мы поели также в молчании. Лишь после того, как солнце село, он внезапно повернулся и спросил меня, каково мое продвижение в сновидении. Я сказал ему, что в начале это было легко, но что в настоящий момент я совершенно перестал находить свои руки во сне. - Когда ты впервые взялся за сновидения, ты использовал мою личную силу. Сейчас ты пуст, но ты должен продолжать попытки, пока у тебя не будет достаточно своей собственной силы. Видишь ли, сновидения - это неделание снов. И по мере твоего прогресса в неделании, ты будешь продвигаться также и в сновидении. Трюк состоит в том, чтобы не перестать искать свои руки, даже если ты не веришь, что то, что ты делаешь, имеет какой-либо смысл. Фактически, как я уже говорил тебе раньше, воину нет необходимости верить. Поскольку до тех пор, пока он продолжает действовать без веры, он делает неделание. На секунду мы посмотрели друг на друга. - Мне больше нечего сказать тебе о сновидении, - продолжал он. - все, что я могу тебе сказать, было бы просто неделанием. Но если ты прямо коснешься неделания, ты сам будешь знать, что делать в сновидении. Однако, на этот раз существенно находить свои руки, и я уверен, ты это сделаешь. - Не знаю, дон Хуан, я не верю самому себе. - Здесь дело состоит не в том, чтобы верить кому бы то ни было. Все это дело является частью борьбы воина, и ты будешь продолжать бороться, если и не из-за своей собственной силы, то может быть под давлением стоящего противника или, может быть, с помощью каких-нибудь олли, вроде того, который сейчас следует за тобой. Правая рука у меня невольно дернулась. Дон Хуан сказал мне, что мое тело знает намного больше, чем я подозреваю, потому что та сила, которая нас преследует, находится справа от меня. Тихим голосом он сообщил мне, что дважды за сегодняшний день олли приближался ко мне так близко, что ему приходилось вмешиваться и останавливать его. - В дневное время тени являются дверями в неделание, - сказал он. - но ночью, поскольку в темноте остается очень мало делания, все является тенью, включая олли. Я уже говорил тебе об этом, когда учил тебя бегу силы. Я громко рассмеялся, и мой собственный смех испугал меня. - Все, чему я тебя до сих пор учил, было аспектом неделания, однако же я не могу сказать тебе об этом больше, чем сказал сегодня. Ты должен сам позволить своему собственному телу открыть силу и ощущение неделания. У меня начался приступ нервного покашливания. - Глупо с твоей стороны хаять загадки мира просто потому, что ты знаешь делание охаивания, - сказал он с серьезным лицом. Я заверил его, что никого и ничего не охаивал, но что я более нервен или некомпетентен, чем он думает. - Со мной всегда так бывало, - сказал я. - и все же я хочу измениться, но я не знаю, как. Я так неприспособлен. - Я уже знаю, что ты считаешь себя прогнившим, - сказал он. - это твое делание. Теперь для того, чтобы воздейство- вать на это делание, я хочу порекомендовать тебе научиться другому деланию. С этого момента и в течение восьми дней я хочу, чтобы ты лгал самому себе. Вместо того, чтобы говорить самому себе правду, что ты отвратителен, насквозь прогнил, ни к чему не приспособлен, ты будешь говорить самому себе, что ты прямая противоположность, зная в то же время, что ты лжешь и что ты абсолютно безнадежен. - Но какой смысл в подобной лжи, дон Хуан? - Она может прицепить тебя к другому деланию, и тогда ты сможешь понять, что и то, и другое делание лживо и нереально и что цепляться к любому из них - трата времени, потому что единственная реальная вещь - это то существо в тебе, которое умрет. Достигнуть этого существа является неделанием самого себя.	 Глава 16. Кольцо силы. Суббота, 14 апреля 1962 года. Дон Хуан попробовал тяжесть наших фляг и заключил, что мы истратили наше продовольствие, и время возвращаться домой. Я осторожно заметил, что у нас уйдет по крайней мере два дня для того, чтобы добраться до дома. Он сказал, что не собирается ехать обратно в Сонору, а поедет в пограничный городок, где у него было какое-то дело. Я подумал, что он собирается начать наш спуск по водному каньону, но дон Хуан направился на северо-запад, на высокое плато лавовых гор. Примерно через час ходьбы он подвел меня к глубокому провалу, который оканчивался в той точке, где два пика почти сходились. Тут был склон, идущий почти к вершине гребня, странный склон, похожий на слегка погнутый мост между двумя пиками. Дон Хуан показал на участок, находящийся на этом склоне. - Смотри туда пристально, - сказал он. - солнце почти над головой. Он объяснил, что в полдень свет солнца может помочь мне с неделанием. Затем он дал мне ряд указаний. Расслабить все тугие места на одежде, которая была на мне, сесть скрестив ноги и пристально смотреть на то место, которое он мне указал. На небе было очень мало облаков и ни одного не было на западе. Был жаркий день, и солнечный свет лился на отвердевшую лаву. Я очень внимательно наблюдал за участком, о котором говорилось. После долгого наблюдения я спросил, что именно я там должен разглядеть. Он велел мне замолчать нетерпеливым движением руки. Я устал, я хотел спать. Я полуприкрыл глаза. Они болели, и я потер их. Но руки мои были неуклюжими, и пот, попав мне в глаза, стал раздражать их. Я взглянул на лавовые пики, полуприкрыв веки, и внезапно вся гора зажглась. Я сказал дону Хуану, что если я скашиваю глаза, то я могу видеть всю горную цепь, как сложное переплетение нитей света. Он велел мне дышать как можно меньше, чтобы сохранить вид волокон света и не смотреть на них пристально, а как бы невзначай на точку, находящуюся на горизонте справа над склоном. Я последовал его указаниям и смог удерживать картину бесконечной дали, покрытой паутиной света. Дон Хуан очень мягким голосом сказал, что мне нужно попытаться выделить участки темноты внутри волокон света, и что сразу после нахождения темного пятна я должен раскрыть глаза и определить, где это пятно находилось на поверхности склона. Я не мог ощутить никаких темных участков. Несколько раз я то скашивал глаза, то опять открывал их. Дон Хуан приблизился ко мне и указал на участок справа, а затем на другой прямо передо мной. Я попытался изменить положение своего тела. Я думал, что, может быть, если я сдвину перспективу, то я смогу воспринять тот участок темноты, на который он указывает. Но дон Хуан встряхнул мою руку и сказал жестким тоном, чтобы я сидел спокойно и был терпелив. Я опять скосил глаза и еще раз увидел паутину из нитей света. Секунду я смотрел на них, затем раскрыл глаза шире. В этот момент я услышал слабое погромыхивание. Это вполне могло быть объяснено отдаленным звуком реактивного самолета. И затем, широко раскрытыми глазами я увидел весь горный район перед собой, как огромное поле маленьких точек света. Казалось, на какой-то короткий момент металлические поверхности в затвердевшей лаве стали одновременно отражать солнечный свет. Затем солнечный свет стал туманиться и внезапно исчез, и горы стали массой мрачных, темно- коричневых скал. В то же время стало ветрено и холодно. Я хотел обернуться и посмотреть, зашло ли солнце за облако, но дон Хуан удержал мою голову, не позволяя мне двинуться. Он сказал, что если я повернусь, то смогу заметить существо гор, олли, которое преследует нас. Он сказал мне, что у меня нет достаточно силы, чтобы устоять при виде такого зрелища, а затем рассчитанным тоном он добавил, что тот грохот, который я слышал, был особым способом, которым олли заявляет о своем присутствии. Затем он поднялся и заявил, что мы собираемся лезть вверх по склону. - Куда мы идем? - спросил я. Он указал на один из участков, который он выделил, как пятно темноты. Он объяснил, что неделание позволило ему выделить это место, как возможный центр силы или, может быть, где могут быть найдены предметы силы. Мы достигли этого места, которое он наметил, после очень трудного лазанья по скалам. Секунду он стоял неподвижно в нескольких футах от меня. Я попытался подойти к нему ближе, но он сделал мне рукой знак остановиться. Казалось, он ориентируется. Я видел, что голова его движется, как если бы он обшаривал глазами горы сверху донизу. Затем уверенными шагами он прошел к краю. Он уселся и стал вытирать мусор со скалы рукой. Пальцем он покопал вокруг небольшого камешка, выступавшего из грунта, расчищая вокруг него землю, затем велел мне выкопать его. Когда я освободил камешек, он велел мне тотчас же положить его за пазуху, потому что это объект силы и принадлежит мне. Он сказал, что отдает его мне на сохранение и что должен я чистить его и следить за ним. Сразу после этого мы начали свой спуск в водный каньон и через два часа уже были в горной пустыне у подножия лавовых гор. Дон Хуан шел примерно в трех метрах впереди меня очень быстрым шагом. Мы шли на юг почти до захода солнца. Тяжелая гряда облаков на западе не давала нам видеть солнце, но мы подождали, пока оно предположительно не исчезло за горизонтом. После этого дон Хуан изменил направление и пошел на юго-восток. Мы перевалили через холм, и когда мы были на вершине, я заметил четырех человек, идущих в нашу сторону с юга. Я взглянул на дона Хуана. В своих экскурсиях мы никогда не встречали людей, и я не знал, что делать в случаях, подобных этому. Но он, казалось, не обращал на это внимания. Он продолжал идти, как будто бы ничего не случилось. Люди двигались, как будто бы никуда не спешили. Они спокойно пробирались к тому месту, где мы находились. Когда они приблизились, я заметил, что это четыре молодых индейца. Казалось, они узнали дона Хуана. Говорил он с ними на испанском. Они говорили очень мягко и обращались с ним с большим уважением. Только один из них заговорил со мной. Шепотом я спросил дона Хуана, могу ли я тоже говорить с ними, и он утвердительно кивнул головой. После того, как я втянул их в разговор, они стали очень общительны и дружественны, особенно тот, кто первый заговорил со мной. Они рассказали мне, что находятся здесь в поисках кристалла кварца, обладающего силой. Они сказали, что они уже несколько дней бродят вокруг лавовых гор, но до сих пор им не везло. Дон Хуан оглянулся и указал на каменистый участок примерно в полукилометре в стороне. - Это хорошее место, чтобы ненадолго расположиться, - сказал он. Он пошел в этим камням, и все мы последовали за ним. Местность, которую он выбрал, была очень пересеченной. Кустов на ней не было. Мы сели на камни. Дон Хуан сказал, что собирается вернуться в чапараль и собрать сухих веток для костра. Я хотел помочь ему, но он прошептал мне, что это особый костер для этих смелых молодых людей, и моя помощь ему не нужна. Юноши сели вокруг меня тесной кучкой. Один из них сел ко мне спиной. Я почувствовал легкое раздражение. Когда дон Хуан вернулся с охапкой сучьев, он отметил их осторожность и сказал мне, что юноши являются учениками мага и что это правило, делать круг, в центре которого двое человек сидят спина к спине во время охотничьих экспедиций за объектами силы. Один из молодых людей спросил меня, находил ли я сам когда-нибудь кристаллы. Я сказал ему, что дон Хуан никогда не брал меня искать их. Дон Хуан выбрал место вблизи большого валуна и принялся разводить костер. Никто из молодых людей не тронулся с места, чтобы помочь ему, но все внимательно следили за ним. Когда все сучья горели, дон Хуан сел спиной к валуну. Костер был справа от него. Молодые люди, очевидно, знали, что происходит, но я не имел ни малейшего представления относительно того, что нужно делать, когда имеешь дело с учениками мага. Я следил за молодыми людьми. Они сидели, глядя на дона Хуана, образовав правильный полукруг. Я заметил тогда, что дон Хуан смотрел прямо на меня и что двое молодых людей сели слева от меня, а другие двое - справа. Дон Хуан стал рассказывать им,что я был в лавовых горах для того, чтобы научиться неделанию, и что олли следовал за нами. Я подумал, что это очень драматическое начало и был прав. Юноши изменили позы и каждый сел, поджав под себя левую ногу. Я не заметил, как они сидели раньше. Я полагал, что они сидели так же, как и я, скрестив ноги. Случайный взгляд на дона Хуана показал мне, что он тоже сидит с поджатой левой ногой. Он сделал едва уловимый жест подбородком, указывая на ту позу, в которой сидел я. Я осторожно заправил под себя левую ногу. Однажды дон Хуан уже рассказывал мне, что это является позой мага в тех случаях, когда обстоятельства неопределе- нны. Однако, эта поза всегда оказывалась для меня утомительной. Я чувствовал, что для меня будет ужасной мукой все время сидеть в таком положении в продолжении его разговора. Дон Хуан, казалось, вполне осознает мое состояние и сжатым образом объяснил молодым людям, что кристаллы кварца можно найти в ряде определенных мест этого района, и что как только они будут найдены, им придется покинуть свое местонахождение при помощи особой техники. Кристалл тогда становится самим человеком, а их сила выходит из границ нашего понимания. Он сказал, что обычно кристаллы находят в грозди, и человек, который их нашел, волен выбрать нить самых длинных и наиболее красивых лезвий кварца и отделить их от грозди. Человек, который нашел кристаллы, был ответственным за то, чтобы обработать их и отполировать, заострить их и сделать в совершенстве соответствующими размерам и форме пальцам его правой руки. Затем он сказал нам, что кристаллы кварца являлись оружием, используемым в магии. Что они применяются обычно для того, чтобы убить, и что они проникают в тело врага, а затем возвращаются в руку владельца, как если бы никогда не покидали ее. Затем он рассказал о поисках духа, который превратил бы обычные кристаллы в оружие, и заявил, что самое первое, что следует сделать, это разыскать благоприятное место для того, чтобы выманить духа. Это место должно быть на вершине холма и должно быть найдено движениями руки с рукой, повернутой к земле и как бы водящей над нею до тех пор, пока ладонь не ощутит какое-то тепло. На этом месте должен быть разведен костер. Дон Хуан объяснил, что олли привлекается пламенем и проявляет себя серией вполне определенных звуков. Человек, ищущий олли, должен пойти в направлении этих звуков до тех пор, пока олли не появится, а затем бороться с ним и повалить на землю для того, чтобы победить. Именно в это время можно заставить олли прикоснуться к кристаллам для того, чтобы зарядить их силой. Он предупредил нас, что в этих лавовых горах есть много других сил, которые не похожи на олли, они не делают звуков, а появляются, как мелькающие тени, и что у них нет никакого могущества совершенно. Дон Хуан добавил, что блестяще окрашенное перышко или какой-либо хорошо отполированный кристалл кварца может привлечь олли, но в широком смысле любой объект будет одинаково эффективен, поскольку важным моментом является не нахождение этих объектов, а нахождение той силы, которая зарядит их могуществом. - Какой толк иметь красиво отполированные кристаллы, если вы не найдете духа, дающего силу? - сказал он. - с другой стороны, если у вас нет кристаллов, но вы нашли духа, то вы можете ему подсунуть под нос что угодно, чтобы он коснулся. Вы можете подсунуть ему свои пиписки, если вы не найдете ничего другого. Молодые люди засмеялись. Самый смелый из них, тот, который заговорил со мной, засмеялся громче всех. Я заметил, что дон Хуан скрестил ноги и сидел расслабленно. Все юноши тоже скрестили ноги. Я попытался потихоньку перейти в более расслабленную позу, но в ноге у меня то ли перехватило какой-то нерв, то ли стянуло какую-то мышцу, и мне пришлось встать и несколько минут потоптаться на одном месте. Дон Хуан сделал шутливое замечание. Он сказал, что у меня давно не было практики коленопреклонения, потому что я целую вечность не был на исповеди, пожалуй, с тех пор, как начал болтаться с ним. Это вызвало большое оживление среди юношей. Они начали пересмеиваться. Некоторые из них закрыли лицо и нервно захихикали. - Я собираюсь, ребята, вам кое-что показать, - сказал дон Хуан, когда юноши перестали смеяться. Я считал, что он собирается показать нам какие-нибудь объекты силы, которые были у него в сумке. На мгновение я подумал, что молодые люди собираются обступить его, потому что они все вместе сделали внезапное движение. Все они слегка нагнулись вперед, как будто собирались подняться. Но затем они все подобрали под себя левую ногу и сели опять в ту мистическую позу, которая была так трудна для моих колен. Я подвернул свою левую ногу как мог осторожнее. Я обнаружил, что если я не сажусь на левую ступню, то есть если я нахожусь в коленопреклоненном положении, то колени у меня болят не так сильно. Дон Хуан поднялся и зашел за большой валун, пока не скрылся из виду. Должно быть, прежде, чем встать, он подбросил сучьев в огонь, пока я подворачивал свою ногу, потому что новые сучья стали потрескивать, выбрасывая длинные языки пламени. Эффект был исключительно драматическим. Пламя выросло в два раза. Внезапно дон Хуан вышел из-за валуна и остановился на том месте, где он сидел прежде. Я испытал секундное замешательство. Дон Хуан надел забавную черную шляпу. Она имела выступы около ушей и была круглой наверху. Мне пришло в голову, что это фактически пиратская шляпа. На нем было длинное черное пальто с фалдами, застегнутое на единственную блестящую металлическую пуговицу, и у него была деревянная нога. Я засмеялся про себя. В своем пиратском костюме дон Хуан выглядел действительно глупо. Я стал раздумывать над тем, откуда он достал такой костюм в этой глуши и пришел к выводу, что дону Хуану требуется еще повязка на глаз и попугай на плечо, чтобы выглядеть типичным пиратом. Дон Хуан посмотрел на каждого члена группы, ведя глазами медленно справа налево. Затем он взглянул поверх нас и стал смотреть в темноту за нами. Секунду он оставался в этой позе, а затем обошел валун и исчез. Я не заметил, как он шел. Очевидно, у него должна была быть согнута в колене нога для того, чтобы изображать человека с деревянной ногой. Когда он поворачивал, чтобы зайти за валун, я должен был заметить его согнутую ногу, но я был так заинтригован его действиями, что не обратил внимания на детали. Пламя потеряло свою силу в тот же самый момент, как дон Хуан скрылся за валуном. Я подумал, что его расчет времени превосходен. Он, должно быть, подсчитал, сколько времени понадобится на то, чтобы сгорели сучья, которые он подбросил в костер, и подстроил свое появление и уход согласно этому расчету. Изменение интенсивности огня очень сильно подействовало на группу. Среди юношей прокатилась дрожь нервозности. Когда пламя уменьшилось в размере, молодые люди все вместе вернулись в положение со скрещенными ногами. Я ожидал, что дон Хуан выйдет сразу же из-за валуна и сядет, как раньше, но его не было. Я нетерпеливо ждал. Молодые люди сидели с бесстрастными выражениями на лицах. Я не мог понять, чего дон Хуан добивался этими своими розыгрышами. После долгого ожидания я повернулся к юноше и тихим голосом спросил его, имеют для него какое-нибудь значение хоть какие-нибудь из тех предметов, что он надел на себя - забавное пальто с фалдами, шляпа и тот факт, что он стоял на деревянной ноге. Молодой человек посмотрел на меня с выражением забавного ошеломления. Казалось, он был смущен. Я повторил свой вопрос, и юноша, сидевший рядом с ним, внимательно посмотрел на меня, прислушиваясь. Они взглянули друг на друга явно в крайнем замешательстве. Я сказал, что для меня эта шляпа, деревяшка и пальто превращали его в пирата. К этому времени все четверо юношей подсели ко мне поближе. Они тихо хихикали и нервно поеживались. Казалось, они не находили слов. Наконец, самый смелый из них заговорил со мной. Он сказал, что на доне Хуане не было шляпы, что он не носил черного пальто и уж наверняка не стоял на деревяшке. Что у него на голове была повязана чалма или шаль, что одет он был в одноцветную тунику вроде монашеской рясы, которая ниспадала до самой земли. - Нет! - воскликнул мягко другой юноша. - на нем не было чалмы. - Правильно, - сказали другие. Молодой человек, который заговорил первым, взглянул на меня с выражением полного недоверия. Я сказал им, что нам следует разобраться в том, что случилось, очень тщательно и очень спокойно. Что я уверен, что дон Хуан хотел, чтобы мы так и сделали и поэтому он оставил нас одних. Молодой человек, который был совсем справа от меня, сказал, что дон Хуан был в лохмотьях. На нем было изношенное пончо или какая-то индейская накидка и крайне потасканное сомбреро. В руке у него была корзина со всякими вещами, но он не может точно сказать, что это были за вещи. Он сказал, что дон Хуан был в действительности одет не как нищий, а скорее, как человек, возвращающийся из бесконечно длинного путешествия, нагруженный всякими странными вещами. Молодой человек, который видел дона Хуана в черной чалме, сказал, что в руках у него ничего не было, но что его волосы были длинные и спутанные, как если бы он был диким человеком, который только что убил монаха и надел на себя его одежду, но не смог скрыть своей дикости. Молодой человек слева от меня мягко засмеялся и прокомментировал чушь всего этого. Он сказал, что дон Хуан был одет, как важная личность, как будто бы он только что сошел с коня. На нем были кожаные краги для верховой езды, большие шпоры, кнут, которым он постукивал себя по левой ладони, небольшая шапочка с коническим верхом и два автоматических пистолета 45 калибра. Он сказал, что дон Хуан был прямо иллюстрацией преуспевающего владельца ранчо. Молодой человек крайний слева застенчиво засмеялся, но не сделал попыток рассказать то, что он видел. Я стал уговаривать его, но остальным было, казалось, неинтересно. Этот юноша казался слишком застенчивым для того, чтобы говорить. Огонь уже погасал, когда дон Хуан вышел из-за валуна. - Оставь лучше этих юношей их делу, - сказал он мне. - попрощайся с ними. Он не взглянул на них. Он медленно пошел прочь, давая мне время попрощаться. Молодые люди по очереди обняли меня. Костер больше не горел, но угли давали достаточно освещения. Дон Хуан казался темной тенью в нескольких футах вдали, а молодые люди были кружком ясно очерченных застывших силуэтов. Они казались рядом черных статуй на фоне темноты. Именно в этот момент все это событие сказалось на мне. По спине у меня пробежал озноб. Я догнал дона Хуана. Он сказал мне очень серьезным тоном, чтобы я не поворачивался и не смотрел больше на юношей, потому что в этот момент они были кругом тени. Животом я ощущал какую-то силу, идущую снаружи. Казалось, какая-то рука схватила меня. Я невольно вскрикнул. Дон Хуан сказал, что в этом районе слишком много силы, и поэтому мне легко будет воспользоваться "бегом силы". Мы бежали несколько часов. Пять раз я упал. Дон Хуан громко считал каждый раз, когда я терял равновесие. Затем он остановился. - Садись, прижмись к камням и закрой свой живот руками, - прошептал он мне на ухо. Воскресенье, 15 апреля 1962 года. Как только света стало достаточно, утром мы пошли опять. Дон Хуан привел меня к тому месту, где мы оставили машину. Я был голоден, но в остальных смыслах чувствовал бодрость и не был уставшим. Мы съели несколько галет и напились минеральной воды, которая была у меня в машине. Я хотел задать ему вопросы, которые переполняли меня, но он приложил палец к губам. К полудню мы были в пограничном городке, где он собирался меня покинуть. Мы пошли в ресторан пообедать. Мы сели за столом у окна, глядя на шумную главную улицу города, и заказали пищу. Дон Хуан казался расслабленным. Его глаза светились предательским блеском. Я почувствовал себя ободренным и открыл поток вопросов. Больше всего я хотел узнать о его переодевании. - Я показал тебе крошечку моего неделания, - сказал он, и глаза его, казалось, светились. - Но никто из нас не видел одного и того же костюма на тебе, - сказал я. - как ты это сделал? - Это очень просто, - ответил он. - это было просто переодевание, потому что все, что мы делаем, в какой-то мере переодевание. Все, что мы делаем, как я уже говорил тебе, относится к области делания. Человек знания может прицепиться к деланию любого другого и появиться с волшебными вещами. Но они не волшебные на самом-то деле. Они волшебные только для тех, кто увяз в делании. Те четверо юношей и ты сам еще не осознают неделания, поэтому легко было одурачить всех вас. - Но как ты нас одурачил? - Для тебя это не будет иметь смысла. Никаким способом ты не сможешь понять этого. - Прошу тебя, дон Хуан, испытай меня. - Скажем так, что когда каждый из нас родится, он приносит с собой на свет маленькое колечко силы. Это колечко почти тут же начинает использоваться. Поэтому каждый из нас уже с самого рождения на крючке, и наши кольца силы соединяются с кольцами любого другого. Другими словами, наши кольца силы прицеплены к деланию мира для того, чтобы делать мир. - Дай мне пример, чтобы я мог это понять, - сказал я. - Например, наши кольца силы, твое и мое, прямо сейчас прицеплены к деланию в этой комнате. Мы создаем эту комнату. Наши кольца силы в этот самый момент дают этой комнате существование. - Подожди, подожди, - сказал я. - эта комната здесь сама по себе. Я ее не создаю, у меня нет с ней никаких дел. Дону Хуану, казалось, дела не было до моих возражений и протестов. Он очень спокойно заверил, что эта комната, в которой мы находимся, создана и удерживается в неизменности из-за силы тех колец силы, которые имеют нас. - Видишь, - продолжал он. - каждый из нас знает делание комнат, потому что так или иначе мы провели большую часть своих жизней в комнатах. Человек знания, с другой стороны, развивает другое кольцо силы. Я назову его кольцом неделания, потому что оно сцеплено с неделанием. При помощи этого кольца он, поэтому, может создавать другой мир. Молодая официантка принесла нам еду и, казалось, в чем-то нас подозревала. Дон Хуан сказал, что я должен сразу заплатить ей, чтобы показать, что у меня денег хватит. - Я не виню ее за то, что она не доверяет тебе, - сказал он и расхохотался. - у тебя вид, как из преисподней. Я заплатил женщине и дал ей чаевые, а когда она оставила нас одних я посмотрел на дона Хуана, стараясь найти способ восстановить порванную нить разговора. Он пришел мне на помощь. - Твоя трудность заключается в том, что ты еще не развил своего второго кольца силы, и твое тело не знает неделания, - сказал он. Я не понял того, что он сказал. Мой ум был захвачен прозаическими мыслями. Все, чего я хотел, так это узнать, одевал он на себя пиратский костюм или не одевал. Дон Хуан не ответил, но раскатисто расхохотался. Я просил его объяснить. - Но я же только что объяснил тебе, - ответил он. - Ты имеешь в виду, что не одевал никакой одежды? - сказал я. - Все, что я сделал, так это прицепил свое кольцо силы к твоему собственному деланию, - сказал он. - ты сам сделал все остальное, так же, как это сделали другие. - Это невероятно! - воскликнул я. - Всех нас обучили соглашаться насчет делания, - сказал он мягко. - ты не имеешь ни малейшего представления о той силе , которую такое соглашение несет с собой. Но, к счастью, неделание одинаково чудесно и могущественно, как и та сила. Я почувствовал неуправляемую судорогу в животе. Между моим собственным опытом и его объяснением пролегала непроходимая бездна. Как последнюю защиту, я, как делал это обычно, выдвинул с оттенком сомнения и недоверия вопрос: "а что если дон Хуан был на самом деле в сговоре с этими юношами, и сам все это подстроил?" Я изменил тему и спросил его о четырех учениках. -ты сказал мне, что они были тенями? - спросил я. - Правильно. - Они были олли? - Нет. Они были учениками человека, которого я знаю. - Почему ты их назвал тенями? - Потому что в тот момент они были тронуты силой неделания. А поскольку они не так глупы, как ты, то они сместились в нечто совсем отличное от того, что ты знаешь. По этой причине я не хотел , чтобы ты смотрел на них, т.К. Это только причинило бы тебе вред. У меня не было больше вопросов. Голоден я тоже больше не был. Дон Хуан ел за обе щеки и, казалось, был в отличном настроении. Я, однако, чувствовал себя отверженным. Внезапно огромная усталость овладела мной. Я сообразил, что путь дона Хуана был слишком трудным для меня. Я заметил, что у меня нет данных, чтобы быть магом - Возможно другая встреча с мескалито, поможет тебе, - сказал он. Я заверил его, что об этом я думаю меньше всего и что не хочу даже рассматривать подобной возможности. - Сильные потрясения должны с тобой произойти для того, чтобы ты позволил своему телу получать выгоду от того, чему ты научился, - сказал он. Я вставил свое мнение, что поскольку я не являюсь индейцем, то у меня действительно нет данных, чтобы вести необычайную жизнь мага. Возможно, если бы я смог развязаться со всеми затруднениями, то я бы более успешно продвигался в твой мир, - Сказал я. - или если бы я пошел жить с тобой в глуши. Но так как дело обстоит сейчас, тот факт, что я одной ногой стою в одном мире, а другой - в другом, делает меня бесполезным в любом из них. Он долго смотрел на меня. - Это твой мир, - сказал он, указывая на деловую улицу за окном. - ты - человек этого мира. И именно там, в том мире, находятся твои угодья. Нет способа убежать от делания нашего мира. Поэтому воин делает то, что превращает свой мир в свои охотничьи угодья. Как охотник, воин знает, что мир сделан для того, чтобы им пользоваться, поэтому он использует каждый кусочек его. Воин подобен пирату, у которого нет запретов в том, чтобы взять и использовать все, что он хочет. Разве что воин никогда не заботится о таких вещах и не чувствует себя ими обиженным за то, что его самого используют и берут.	 Глава 17. Стоящий противник. Вторник, 11 декабря 1962 года. Мои ловушки были совершенны. Установка их была правильной, я видел кроликов, белок и других грызунов, куропаток и птиц, но в течение всего дня я не мог поймать ничего. Дон Хуан сказал мне, когда мы выходили из дома рано утром, что в этот мне нужно ждать "дара силы", исключите- льного животного, которое может быть заманено в мои ловушки, и все его мясо я могу высушить для "пищи, обладающей силой". Дон Хуан, казалось, был в задумчивом настроении. Он не сделал ни одного замечания или предложения. К концу дня он, наконец, заявил: - Кто-то вмешался в твою охоту, - сказал он. - Кто? - спросил я, искренне удивленный. Он взглянул на меня, улыбнулся и покачал головой с жестом недоверия. - Ты действуешь так, как будто ты не знаешь, кто, - сказал он, - тогда как ты весь день знал, кто это. Я собирался запротестовать, но не видел в этом смысла. Я знал, что он собирается сказать "ля Каталина", и если это было то знание, о котором он говорит, то он был прав. Я знал, кто это. - Мы или пойдем сейчас домой, - продолжал он, - или подождем до темноты и используем сумерки, чтобы поймать ее. Казалось, он ждал моего решения. Я хотел уходить. Я уже начал собирать бечевки, которыми пользовался, но прежде, чем я успел произнести свое желание, он остановил меня прямой командой. - Сядь, - сказал он. - уйти прямо сейчас было бы более простым и более трезвым решением, но это особый случай, и я думаю, что мы должны остаться. Это представление как раз для тебя. - Что ты имеешь в виду? - Кто-то вмешивается в твои дела, в частности поэтому все это становится твоим представлением. Я знаю, кто это, и ты тоже знаешь, кто. - Ты пугаешь меня, - сказал я. - Не я, - ответил он, смеясь, - пугает тебя та женщина, которая находится тут поблизости. Он остановился, как бы ожидая эффекта своих слов. Я вынужден был признать, что перепуган. Более, чем месяц назад у меня была ужасающая встреча с колдуньей, называемой "ля Каталина". Я встретился с ней, рискуя своей жизнью, потому что дон Хуан убедил меня в том, что она покушается на его жизнь и что он не может отразить ее нападок. После того, как я вошел с ней в контакт, дон Хуан открыл мне, что в действительности она никогда не представляла для него опасности, и что все это дело было трюком, не в смысле жестокой шалости, а в смысле того, чтобы уловить меня и заставить действовать. Я был в ярости на него, до такой степени его метод казался мне неэтичным. Прослушав мой сердитый выпад, дон Хуан стал напевать мексиканские мелодии. Он имитировал популярных певцов, и его подражание было настолько комичным, что я кончил тем, что смеялся, как ребенок. Он развлекал меня очень долго. Я никогда не подозревал, что у него такой большой репертуар идиотских песен. - Позволь мне сказать тебе кое-что, - сказал он, наконец, в тот раз. - если нас не обдуривать, то мы никогда не научимся. Подобная же вещь случалась со мной, и она будет случаться со всяким. Искусство бенефактора состоит в том, чтобы вывести нас на край. Бенефактор может только указать путь и применить трюк. Я применил трюк к тебе раньше. Помнишь, каким образом я возродил твой охотничий дух, а? Ты сам мне рассказывал, что охота заставила тебя забыть о растениях. Ты был готов делать массу вещей для того, чтобы стать охотником. Вещей, которые ты бы не стал делать, чтобы узнать что-либо о растениях. Теперь ты должен делать намного больше, чтобы выжить. Он посмотрел на меня и расхохотался. - Но это все безумие, - сказал я. - мы же разумные существа. - Ты - разумное, - ответил он. - я - нет. - Ну конечно же, и ты, - настаивал я. - ты один из самых разумных людей, каких я когда-либо встречал. - Хорошо! - воскликнул он. - давай не будем спорить. Я - разумный, что из этого? Я втянул его в спор относительно того, было ли необходимым для двух разумных существ действовать таким безумным образом, как мы действовали с этой леди-ведьмой. - Ты - разумен, хорошо, - сказал он яростно. - а это означает, что ты веришь в то, что ты знаешь очень многое о мире. Но так ли это? Действительно ли ты знаешь? Ты видел только поступки людей. Твой опыт ограничен только тем, что делают люди по отношению к тебе и другим. Ты ничего не знаешь об этом волшебном неизвестном мире. Он дал мне знак следовать за ним к своей машине, и мы поехали в небольшой мексиканский городок поблизости. Я не спрашивал о том, что мы собираемся делать. Он велел мне поставить машину у ресторана, а затем мы обошли автобусную станцию и универмаг. Дон Хуан шел справа, ведя меня. Внезапно я осознал, что кто-то еще идет рядом со мной слева. Но прежде, чем я успел повернуться, чтобы посмотреть, дон Хуан сделал быстрое внезапное движение. Он наклонился вперед, как если бы хотел что-то поднять с земли, а затем схватил меня за запястье, когда я чуть не упал через него. Он потащил меня к моей машине и не отпускал руку даже для того, чтобы позволить мне отпереть дверь. Секунду я возился с ключами. Он мягко втолкнул меня в машину, а затем сел сам. - Поезжай медленно, и остановись перед универмагом, - сказал он. Когда я остановился, дон Хуан кивком головы сделал мне знак смотреть. "Ля Каталина" стояла на том месте, где дон Хуан схватил меня. Я невольно отшатнулся. Женщина сделала пару шагов в направлении к машине и остановилась угрожающе в каких-нибудь трех метрах от нас. Мы посмотрели друг на друга. В этот момент я не чувствовал ничего грозного в ней. Я улыбнулся и помахал ей. Она хихикнула, как маленькая застенчивая девочка, и прикрыла рот. Каким-то образом я почувствовал удовольствие. Я повернулся к дону Хуану, чтобы прокомментировать ее внешний вид и поведение, но он испугал меня чуть не до смерти криком: - Не поворачивайся к этой женщине спиной, черт возьми! Я быстро повернулся, чтобы взглянуть на женщину. Она сделала еще пару шагов к машине и стояла в каких-нибудь полутора метрах от дверцы. Она улыбалась. Зубы у нее были большие, белые и очень чистые. Однако, в ее улыбке было что-то колдовское. Улыбка не была дружественной. Это была надетая маска. Только ее рот улыбался. Глаза ее были черные, холодные и пристально смотрели на меня. У меня дрожь прошла по телу. Дон Хуан стал смеяться ритмическим покашливанием. После секундного ожидания женщина медленно попятилась и исчезла среди толпы. Мы поехали прочь, и дон Хуан стал говорить о том, что если я не подтяну свою жизнь и не стану учиться, то она наступит не меня, как на беззащитного жука. - Она тот стоящий оппонент, которого я нашел для тебя, как говорил, - сказал он. Дон Хуан сказал, что нам следует подождать знака, прежде чем мы будем знать, что делать с женщиной, которая вмешивается в мою охоту. Если мы увидим или услышим ворону, то мы наверняка будем знать, что мы можем ждать. И мы будем знать также, где ждать, - добавил он. Он медленно повернулся, сделав круг, осматривая окрестности. - Это не место для ожидания, - сказал он шепотом. Мы пошли к востоку. Было уже довольно темно. Внезапно две вороны вылетели изза каких-то высоких кустов и исчезли за холмом. Дон Хуан сказал, что этот холм и является тем, что нам нужно. Как только мы прибыли туда, он обошел его и выбрал место, открытое с юго-востока, у подножия холма. Он очистил сухие ветки, листья и прочий мусор с круглого пятна пяти-шести футов в диаметре. Я попытался помочь ему, но он отказал мне сильным движением руки. Приложив палец к губам, он сделал знак молчания. Когда мы окончили, он подтолкнул меня к центру круга и заставил обратиться лицом к югу в сторону от холма, прошептав мне на ухо, что я должен подражать его движениям. Он начал своего рода танец, делая ритмичные потоптывания правой ногой. Они состояли из семи равномерных ударов, перемежающихся набором трех быстрых ударов. Я попытался приспособиться к его ритму, и после нескольких неудачных попыток стал более или менее способен воспроизводить такое же топанье. - Для чего это? - прошептал я ему на ухо. Он сказал мне тоже шепотом, что я топаю, как кролик, и что раньше или позже преследователь будет привлечен звуком и покажется, чтобы посмотреть, что происходит. Как только я скопировал ритм, дон Хуан перестал топать сам, но велел мне продолжать, отмеряя ритм движениями своей руки. Время от времени он внимательно прислушивался, слегка склонив голову направо, видимо, улавливая звуки в чапарале. Один раз он сделал мне знак остановиться и остался в крайне алертной позе. Казалось, он был готов прыгнуть или броситься на неизвестного и невидимого противника. Затем он сделал мне знак продолжать топанье и через некоторое время остановил меня опять. Каждый раз, когда я останавливался, он прислушивался с такой концентрацией, что все волокна его тела, казалось, так напрягались, что готовы были порваться. Внезапно он прыгнул ко мне и прошептал мне на ухо, что сумерки находятся в полной силе. Я оглянулся. Чапараль был темной массой так же, как холмы и скалы. Небо было темносиним, и я уже не видел больше облаков. Весь мир казался однообразной массой темных силуэтов, которые не имели каких-нибудь видимых границ. Я услышал душераздирающий отдаленный крик животного, койота или, может быть, ночной птицы. Он раздался так внезапно, что я не обратил на него внимания, но тело дона Хуана слегка дернулось. Я ощущал его вибрации, поскольку он стоял рядом со мной. - Вот мы и тут, - прошептал он. - топай опять и будь готов, она здесь. Я начал бешено топать, но дон Хуан наступил мне на ногу и сделал отчаянный знак, чтобы я расслабился и топал ритмично. - Не отпугни ее, - прошептал он мне на ухо. - успокойся и не потеряй свои шарики. Он опять стал отмечать ритм моего топанья и после второго раза, когда он остановил меня, я вновь услышал такой же крик. На этот раз он казался криком птицы, которая летает над холмом. Дон Хуан еще раз заставил меня топать, и как раз тогда, когда я остановился, я услышал особый шуршащий звук слева. Такой звук могло производить тяжелое животное, пробираясь сквозь сухой кустарник. Мне на ум пришла мысль о медведе, но затем я сообразил, что в пустыне нет медведей. Я ухватился за руку дона Хуана, и он улыбнулся мне, приложив палец ко рту в знак молчания. Я таращился в темноту слева от себя, он сделал мне знак не делать так. Несколько раз он указал прямо надо мной вверх, а затем заставил меня повернуться так, чтобы я оказался лицом к темной массе холма. Пальцем дон Хуан указывал на какую-то определенную точку холма. Я удерживал глаза на этом месте, и внезапно, как в ночном кошмаре, темная тень прыгнула на меня. Я взвыл и упал на землю на спину. На секунду темный силуэт был наложен на черно-синее небо, а затем он пронесся дальше и приземлился за нами в кустах. Я услышал звук падения тяжелого тела в кусты, а затем неземной выкрик. Дон Хуан помог мне подняться и провел меня в темноте к тому месту, где я оставил свои ловушки. Он велел мне собрать их вместе и разобрать на части, а затем разбросал эти части во всех направлениях. Все это он выполнил, не говоря ни слова. По дороге к дому мы не говорили совсем ничего. - Что ты хочешь мне сказать? - спросил дон Хуан после того, как я неоднократно просил его объяснить те события, свидетелем которых я был несколько часов назад. - Что это было? - спросил я. - Ты знаешь чертовски хорошо, что это было, - сказал он. - не размазывай все это своим "что-это-было". Кто это был? - вот что важно. Я разработал объяснение, которое, казалось, меня устраивало. Фигура, которую я видел, весьма походила на воздушного змея, которого кто-то пустил над холмом, в то время, как кто-то другой притащил его на землю за нами. Отсюда и эффект силуэта. Отсюда и темный силуэт, пронесшийся по воздуху, пожалуй, 30 или 40 метров. Он внимательно выслушал мое объяснение, а затем смеялся до тех пор, пока слезы не полились у него по щекам. - Перестань ходить вокруг да около, - сказал он. - отвечай на вопрос прямо. Разве не женщина это была? Я должен был признать, что когда я упал и смотрел вверх, то я видел темный силуэт женщины в длинной юбке, прыгнувшей через меня в очень медленном движении. Затем что-то, казалось, дернуло силуэт, и он пролетел меня с большой скоростью, обрушившись затем в кусты. В действи- тельности именно это движение дало мне идею воздушного змея. Дон Хуан отказался обсуждать прецедент дальше. На следующий день он ушел выполнять какоето
 мистическое поручение, а я отправился навестить друзей индейцев из племени яки в другой деревне. Среда, 12 декабря 1962 года. Как только я прибыл в селение яки, мексиканец, владелец магазина, сказал, что он взял напрокат проигрыватель и двадцать пластинок в городе Обригоне для "фиесты", которую он собирается устроить следующим вечером в честь Гваделупской девы. Он уже всем сказал, что сделал необходимые приготовления благодаря Хулио, бродячему продавцу, который приезжал в селение яки дважды в месяц, чтобы собирать платежи за дешевую мануфактуру, которую он ухитрялся продавать в кредит некоторым индейцам-яки. Хулио принес проигрыватель в начале дня и подключил его к динамо, которое снабжало электричеством магазин. Он убедился, что оно работает, а затем, повернув громкость до максимума и напомнив владельцу магазина, чтобы тот не трогал никаких кнопок, начал отбирать двадцать пластинок. - Я знаю, сколько царапин на каждой из них, - сказал Хулио владельцу магазина. - Скажи это моей дочери, - ответил владелец магазина. - Отвечаешь ты, а не твоя дочь. - Это одно и то же, потому что она будет менять пластинки. Хулио настаивал на том, что для него нет никакой разницы, будет ли она или кто-нибудь еще обращаться с проигрывателем, если владелец магазина будет платить за каждую пластинку, которой будет причинен ущерб. Хозяин начал спорить с Хулио. Лицо у Хулио покраснело. Время от времени он поворачивался к большой группе индейцев яки, собравшихся перед магазином и делал знаки отчаяния или замешательства, двигая руками и корча гримасы. Очевидно, как последний выход, он требовал аванса. Это явилось причиной другого длинного спора относительно того, что считать пластинкой, которой причинен вред. Хулио с авторитетом заявил, что любая сломанная пластинка должна быть оплачена полностью, как если бы она была новой. Хозяин магазина еще больше рассердился и начал выдергивать свой шнур-удлинитель. Он, казалось, был склонен к тому, чтобы отключить проигрыватель и отменить вечеринку. Он дал понять своим клиентам, собравшимся перед магазином, что сделал все, что мог, чтобы договориться с Хулио. На секунду казалось, что вечеринка провалится, еще не начавшись. Блас, старый индеец яки, в чьем доме я остановился, сделал несколько мрачных замечаний мрачным голосом о печальном состоянии дел яки, что они не могут даже отпраздновать свой самый почитаемый религиозный праздник, день Святой девы Гваделупской. Я хотел вмешаться и предложить свою помощь, но Блас остановил меня. Он сказал, что если я буду платить аванс, то хозяин магазина разобьет все пластинки. - Он хуже, чем кто-либо, - сказал он. - пусть сам он платит аванс. Он сосет из нас кровь, почему бы ему не заплатить. После долгого спора, в котором, как ни странно, каждый присутствующий был на стороне Хулио, хозяин магазина добился условий, которые оказались приемлемыми. Он не платил ни аванса, ни залога, но брал на себя ответственность за пластинки и за проигрыватель. Мотоцикл Хулио оставил след пыли, когда он уехал к отдаленным домам селения. Блас сказал, что Хулио старается добраться до своих клиентов прежде, чем они пришли в магазин и растратили все свои деньги на напитки. Когда он это кончил, группа индейцев вышла из-за магазина. Блас взглянул на них и стал смеяться так же, как все кругом. Блас сказал мне, что эти индейцы были клиентами Хулио и прятались позади магазина, ожидая, пока он уедет. Вечеринка началась рано. Дочь хозяина магазина положила пластинку на диск и опустила адаптер. Раздался ужасающе громкий визг, а затем звуки трубы и гитар. Вечеринка состояла из проигрывания пластинок на полную громкость. Тут были четыре молодых мексиканца, которые танцевали с двумя дочерьми хозяина магазина, и тремя другими молодыми мексиканками. Яки не танцевали. Они с явным удовольствием следили за каждым движением танцующих. Они, казалось, наслаждались просто наблюдением и глотанием дешевой текильи /крепкий напиток/. Я заказал выпивку для каждого, кого я знал. Я хотел избежать любых чувств недоброжелательства. Я курсировал между многочисленными индейцами, говорил с ними, а затем предлагал им выпить. Мой стиль поведения действовал до тех пор, пока они не сообразили, что я не пью совсем. Это, казалось, вызвало раздражение у всех сразу. Как будто бы коллективно они раскрыли, что я к этому обществу не принадлежу. Индейцы стали очень мрачными и стали бросать на меня косые взгляды. Мексиканцы, которые были такими же пьяными, как индейцы, в то же самое время поняли, что я не танцую. И это, казалось, обидело их еще больше. Они, казалось, стали очень агрессивными. Один из них силой потащил меня за руку поближе к проигрывателю, другой налил полную чашку текильи и хотел, чтобы я ее полностью выпил одним глотком и доказал, что я "мачо". Я пытался отбиться от них и идиотски смеялся, как будто мне действительно нравилась ситуация. Я сказал, что хочу сначала танцевать, а потом пить. Один из молодых людей назвал название песни. Девушка, отвечающая за проигрыватель, начала рыться в груде пластинок. Она, казалось, была немного пьяна, хотя никто из женщин открыто не пил, и ей трудно было поставить пластинку на диск. Молодой человек сказал, что пластинка, которую она выбрала, - не твист. Она стала возиться с грудой, пытаясь найти подходящую, и все сомкнулись вокруг нее, оставив меня. Это дало мне время убежать с освещенного участка и с глаз долой. Я стоял примерно в шестидесяти метрах в темноте каких-то кустов, стараясь решить, что делать. Я был утомлен. Я чувствовал, что время забраться в машину и ехать домой. Я пошел к дому Бласа, где стояла моя машина. Я рассчитывал, что если я поеду медленно, то никто не заметит, что я уезжаю. Люди, занятые проигрывателем, казалось, все еще ищут пластинку. Все, что я мог слышать, это гудение громкогово- рителя. Затем раздались звуки твиста. Я громко засмеялся, думая, что они, вероятно, повернулись туда, где я был, и обнаружили, что я исчез. Я увидел темные силуэты людей, идущих в противоположном направлении - к магазину. Мы прошли друг мимо друга, и они пробормотали "буэнос ночес". Я узнал их и заговорил с ними. Я сказал им, что вечеринка была великолепна. Прежде, чем я подошел к изгибу дороги, я встретил еще двоих людей, которых я не знал, но все равно приветствовал. Ревущие звуки проигрывателя были здесь на дороге почти такими же громкими, как и перед магазином. Ночь была темной и беззвездной, но отсвет огней магазина позволял мне довольно хорошо видеть окружающее. Дом Бласа был очень близко, и я ускорил шаг. Затем я заметил темную фигуру человека, сидящего на корточках слева от меня на повороте дороги. Я подумал на секунду, что это, может быть, кто-нибудь из тех, кого я видел на вечеринке, прежде чем ушел оттуда. Человек, казалось, оправлялся на краю дороги. Это казалось странным, люди селения ходили в густой кустарник, чтобы справлять свои телесные функции. Я подумал, что кто бы он ни был, но он, должно быть, пьян. Я подошел к повороту и сказал "буэнос ночес". Человек ответил мне грубым, дух захватывающим, нечеловеческим завыванием. Все волосы на моем теле встали буквально вертикально. На секунду я был парализован. Затем я быстро пошел. Я бросил короткий взгляд. Я увидел, что темный силуэт стоял на полпути ко мне. Это была женщина. Она была полусогнута, наклоняясь вперед. В таком положении она прошла несколько метров, а затем прыгнула. Я бросился бежать, в то время, как женщина прыгала подобно птице сбоку от меня, не отставая. К тому времени, когда я прибыл к дому Бласа, она заступила мне дорогу, и мы почти столкнулись. Я перепрыгнул через небольшую сухую канаву перед домом и вломился в двери. Блас был уже дома, и его, казалось, не озаботила моя история. - Хорошую шутку они с тобой сыграли, - сказал он. - индейцы находят большое удовольствие в том, чтобы дразнить иностранцев. Пережитое так расстроило мои нервы, что на следующий день я поехал к дому дона Хуана вместо того, чтобы ехать домой, как я раньше собирался. Дон Хуан вернулся после обеда. Я не дал ему времени ничего сказать, а тут же изложил ему всю мою историю, включая комментарий Бласа. Лицо дона Хуана стало хмурым. Может, это было только моим воображением, но мне показалось, что он огорчен. - Поменьше верь тому, что Блас сказал тебе, - сказал он серьезным тоном. - он ничего не знает о битвах между врагами. Ты должен был знать, что это что-то серьезное уже в тот момент, когда заметил, что тень находится слева от тебя. Точно так же ты не должен был бежать. - Что же мне полагалось делать? Стоять там? - Правильно. Когда воин встречает своего противника, и противник не является ординарным человеком, он должен сделать свою стоянку. Это единственное, что делает его неуязвимым. - О чем ты говоришь, дон Хуан? - Я говорю, что у тебя была третья встреча с твоим стоящим противником. Она следует за тобой кругом, поджидая момента слабости с твоей стороны. На этот раз она чуть тебя не раздавила. Я ощутил приступ тревоги и обвинил его в том, что он толкнул меня в ненужную опасность. Я жаловался, что та игра, которую он со мной играет - жестока. - Она была бы жестока, если бы случилась со средним человеком. Но с того момента, как человек начинает жить, как воин, он уже не является больше ординарным. К тому же, я не искал для тебя стоящего оппонента ради того, чтобы играть с тобой или дразнить тебя, или раздражать тебя. Стоящий оппонент может пришпорить тебя. Под влиянием противника, подобного "ля Каталине", ты вынужден использовать все, чему я тебя учил. У тебя нет никакого другого выбора. Некоторое время мы молчали. Его слова подняли во мне огромную тревогу. Затем он захотел, чтобы я проимитировал как можно ближе тот крик, который я услышал после того, как сказал "буэнос ночес". Я попытался воспроизвести звук и выдал какое-то такое странное завывание, что оно испугало меня самого. Дон Хуан, должно быть, посчитал мою попытку смешной. Он смеялся почти без удержу. После этого он попросил меня воспроизвести общую последовательность событий, расстояние, на которое я бежал, расстояние, на котором находилась женщина, когда я ее встретил, расстояние, на котором она находилась, когда я достиг дома, и место, с которого она начала прыгать. - Ни одна жирная индеанка не может прыгать таким образом, - сказал он, рассмотрев все условия. - они даже не смогут столько пробежать. Он заставил меня прыгать. Я не мог покрыть за один раз более четырех футов, а если мое восприятие меня не обманывало, то женщина покрывала по крайней мере десять футов одним прыжком. - Конечно, ты знаешь, что с этого времени ты должен быть настороже, - сказал он с выражением огромной серьезности. - она постарается хлопнуть тебя по левому плечу в тот момент, когда ты будешь слаб или не настороже. - Что мне следует делать? - спросил я. - Бесполезно жаловаться, - сказал он. - важно, чтобы с этого момента у тебя была твердая стратегия жизни. Я совершенно не мог сконцентрироваться на том, что он говорит. Записывал я автоматически. После долгого молчания он спросил, не чувствую ли я боли за ушами или у основания шеи. Я сказал, нет, и он объяснил, что если бы я испытывал неприятные ощущения в любом из этих мест, то это означало бы, что я неуклюж и что "ля Каталина" нанесла мне вред. - Все, что ты делал прошлой ночью, было неуклюжим, - сказал он. - прежде всего ты отправился на вечеринку, чтобы убить время, как если бы было какое-то время, которое можно убивать. Это ослабило тебя. - Ты хочешь сказать, что мне не нужно ходить на вечеринки? - Нет, я не это хочу сказать. Ты можешь идти туда, куда хочешь, но если ты идешь, ты должен принимать на себя полностью ответственность за свой поступок. Воин стратегически живет свою жизнь. Он будет присутствовать на вечеринке или на собрании подобного рода, только если это входит в его стратегию. Разумеется, это означает, что он будет в полном контроле и будет выполнять все те поступки, которые считает необходимыми. Он пристально взглянул на меня и улыбнулся. Затем прикрыл лицо и мягко кашлянул. - Ты в ужасном узле, - сказал он. - впервые в твоей жизни твой противник идет по твоему следу, и ты не можешь тебе позволить действовать абы как. На этот раз тебе придется учиться совершенно другому деланию, деланию стратегии. Думай об этом так: если ты останешься живым после покушения "ля Каталины", то тебе нужно будет поблагодарить ее когда-нибудь за то, что она заставила тебя изменить твое делание. - Что за ужасный способ представлять все это так! - воскликнул я. - а если я не останусь живой? - Воин никогда не индульгирует в подобных мыслях, - сказал он. - когда он должен действовать с окружающими людьми, воин следует деланию стратегии, и в этом делании нет ни побед, ни поражений. В этом делании есть только действие. Я спросил его, что входит в делание стратегии. - Это состоит в том, что ты не полагаешься на милость людей, - ответил он. - на этой вечеринке, например, ты был клоуном не потому, что это отвечало твоей цели быть клоуном, а потому, что ты отдался на милость этих людей. У тебя не было никакого контроля и поэтому ты был вынужден бежать от них. - Что мне следовало делать? - Не ходить туда совсем, или идти туда для того, чтобы выполнить особое действие. - После карусели с мексиканцами ты был слаб, и "ля Каталина" воспользовалась этой возможностью. Поэтому она расположилась на дороге, чтобы ожидать тебя. Ты все же заговорил с ней, хотя твое тело знало, что что-то не в порядке. Это было ужасно. Ты не должен произносить своему оппоненту ни единого слова во время подобных встреч. Затем ты повернулся к ней спиной. Это было еще хуже. Потом ты побежал от нее, и это было самое худшее, что ты только мог сделать. Очевидно, она неуклюжа. Маг, который стоит своего хлеба, раздавил бы тебя в ту же секунду, как ты повернулся спиной и побежал. Пока что единственной твоей защитой является оставаться на месте и исполнять свой танец. - О каком танце ты говоришь? - спросил я. Он сказал, что "кроличье топанье", которому он научил меня, было первым движением танца, который воин исполняет и расширяет в течение своей жизни и в конце концов танцует его на своей последней стоянке на земле. Я ощутил момент странной трезвости. И целая серия мыслей возникла у меня. На одном уровне было ясно, что то, что имело место между мной и "ля Каталиной" в первый раз, когда я с ней встретился, было реальным. "Ля Каталина" была реальной, и я не мог сбросить со счетов той возможности, что она действительно преследует меня. На другом уровне я не мог понять, каким образом она преследует меня, и это давало основу слабому подозрению, что дон Хуан, может быть, шутит надо мной, и что, может быть, он сам каким-нибудь образом производит те мистические эффекты, свидетелем которых я был. Внезапно дон Хуан взглянул на небо и сказал мне, что еще есть время поехать и проверить колдунью. Он заверил меня, что мы подвергаемся очень небольшой опасности, поскольку собираемся просто проехать мимо ее дома. - Ты должен сопоставить ее формы, - сказал дон Хуан. - тогда у тебя в уме не останется никаких сомнений ни так, ни эдак. Ладони у меня стали так сильно потеть, что я был вынужден их несколько раз вытереть полотенцем. Мы забрались в мою машину, и дон Хуан направил меня на главное шоссе, а затем на широкую грунтовую дорогу. Я ехал по ее середине. Тяжелые грузовики и тракторы промяли глубокие колеи, а моя машина была слишком низка для того, чтобы ехать по левой или правой стороне дороги. Мы медленно ехали в густом облаке пыли. Гравий, который использовали для починки дороги, смешался с глиной во время дождей, и куски сухих грязных камней стучали по металлу под моей машиной, издавая громкий взрывоподобный звук. Дон Хуан сказал, чтобы я снизил скорость, когда мы подъезжали к небольшому мосту. Там сидели четверо индейцев, и они помахали нам. Мы переехали через мост, и дорога плавно повернула. - Вот дом этой женщины, - прошептал дон Хуан, указывая глазами на белый дом с высокой бамбуковой оградой вокруг. Он сказал, чтобы я развернулся и остановился посередине дороги, ожидая, не будет ли женщина настолько подозрите- льной, чтобы показать свое лицо. Мы стояли там, наверно, минут десять. Время мне казалось бесконечным. Дон Хуан не сказал ни слова. Он сидел неподвижно, глядя на дом. - Вот она, - сказал он, и его тело сделало внезапный прыжок. Я увидел темный силуэт женщины, стоящей внутри дома и смотрящей через открытую дверь. В комнате было тесно, и это только усиливало темноту женского силуэта. Через несколько минут женщина вышла из темноты комнаты и, остановившись в дверях, смотрела на нас. Секунду мы смотрели на нее, а затем дон Хуан сказал, чтобы я ехал. У меня не было слов. Я мог бы присягнуть, что она была именно той женщиной, которую я видел прыгающей у дороги в темноте. Примерно полчаса спустя, когда мы вернулись на мощеное шоссе, дон Хуан заговорил со мной. - Ну, что ты скажешь? - спросил он. - узнал ты эту форму? Прежде, чем ответить, я долго колебался. Я боялся последствий того, что я скажу да. Я тщательно разработал свой ответ и сказал, что я думаю, тогда было очень темно и поэтому я не могу быть абсолютно уверен. Он засмеялся и слегка похлопал меня по голове. - Она была той самой, не так ли? - спросил он. Он не дал мне времени ответить. Он приложил палец ко рту знаком молчания и прошептал мне на ухо, что говорить что-либо бессмысленно и что для того, чтобы выжить в покушениях "ля Каталины", я вынужден использовать все, чему он меня научил.
 * ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Путешествие в Икстлэн *	 Глава 18. Кольцо силы мага. 11 мая 1971 года я в последний раз за свое ученичество навестил дона Хуана. В этот раз я приехал к нему с тем же настроением, с каким приезжал к нему в течение десяти лет нашей связи. Иначе говоря, я опять искал дружелюбия его компании. Его друг, дон Хенаро, маг из индейцев сакатэка, находился с ним. Я видел их обоих во время своего предыдущего визита шестью месяцами ранее. Я раздумывал, спросить их или не спросить о том, были ли они все это время вместе, когда дон Хенаро объяснил, что он так сильно любит северную пустыню, что вернулся как раз во-время, чтобы повидаться со мной. Они оба засмеялись, как будто бы знали секрет. - Я вернулся специально для тебя, - сказал дон Хенаро. - Это верно, - отозвался дон Хуан. Я напомнил дону Хенаро, что в последний раз, когда я тут был, его попытки помочь мне "остановить мир" были катастрофичны для меня. Это был дружеский способ дать ему знать, что я его боюсь. Он смеялся безудержно, трясясь всем телом и взбрыкивая ногами, как ребенок. Дон Хуан избегал смотреть на меня и тоже смеялся. - Ты больше не будешь пытаться помогать мне, дон Хенаро? - спросил я. Мой вопрос вызвал у них обоих судороги смеха. Дон Хенаро, смеясь, катался по земле. Затем он лег на живот и поплыл по полу. Когда я увидел, что он делает, я понял, что пропал. В этот момент мое тело каким-то образом осознало, что я прибыл к концу. Я не знал, что это за конец. Моя личная склонность к драматизации и мой предыдущий опыт с доном Хенаро заставляли меня думать, что это может быть конец моей жизни. Во время моего последнего визита к ним, дон Хенаро попытался толкнуть меня на грань "остановки мира". Его усилия были столь головокружительны и столь прямолинейны, что дон Хуан сам велел мне уехать. "Демонстрация силы", показанная доном Хенаро, была такой необычайной и такой ошеломляющей, что вызвала у меня полную переоценку самого себя. Я уехал домой, пересмотрел записки, которые я сделал в самом начале своего ученичества, и совершенно новое чувство загадочно пришло ко мне, хотя я и не осознавал его до тех пор, пока не увидел дона Хенаро, плывущего по полу. Акт плавания по полу, который соответствовал другим странным и ошеломляющим поступкам, которые он выполнял перед самыми моими глазами, начался с того, что он вроде бы лежал лицом вниз. Сначала он смеялся настолько сильно, что его тело тряслось в конвульсиях, затем он начал брыкать ногами, и, наконец, движения его ног стали координированными с гребущими движениями его рук, и дон Хенаро стал скользить по земле, как если бы лежал на доске, поставленной на подшипниковые колеса. Он несколько раз менял направление и покрыл весь участок перед домом дона Хуана, плавая вокруг меня и дона Хуана. Дон Хенаро устраивал свою клоунаду передо мной и раньше, и каждый раз, когда он это делал, дон Хуан говорил, что я находился на грани "видения". Моя неудача "видеть" была результатом того, что я настойчиво старался объяснить любой из поступков дона Хенаро с разумной точки зрения. На этот раз я был настороже, и когда он поплыл, я не делал попыток объяснить или понять события. Я просто следил за ним. Однако, я не мог уйти от ощущения ошеломленности. Он действительно скользил на животе и груди. Мои глаза начали скашиваться, когда я следил за ним. Я ощутил прилив тревоги. Я был убежден, что если не объясню себе того, что происходит, то я смогу "видеть", и эта мысль наполняла меня необычайным нетерпением. Мое нервное напряжение было столь большим, что каким-то образом я опять оказался в исходной точке, еще раз замкнутый в разумные рассуждения. Дон Хуан, должно быть, следил за мной. Внезапно он хлопнул меня. Автоматически я повернулся к нему лицом и на секунду отвел глаза с дона Хенаро. Когда я опять взглянул на него, он стоял рядом со мной со слегка склоненной головой так, что подбородок почти касался моего правого плеча. Я испытал запоздалую реакцию испуга. Секунду я смотрел на него, а затем отпрыгнул назад. Его выражение неподдельного изумления было столь комичным, что я истерически рассмеялся. Однако я не мог не сознавать, что мой смех необычен. Мое тело сотрясалось от нервных спазм, исходящих из средней части живота. Дон Хенаро приложил свою руку к моему животу, и судорожный смех прекратился. - Этот маленький карлос во всем так чрезмерен! - воскликнул он с видом очень сдержанного человека. Затем он добавил, подражая голосу и манерам дона Хуана: - Разве ты не знаешь, что воин никогда не смеется таким образом? Его карикатура дона Хуана была столь совершенна, что я рассмеялся еще сильнее. Затем они оба ушли вместе и отсутствовали около двух часов, почти до полудня. Когда они вернулись, то сели перед домом дона Хуана. Они не говорили ни слова. Они казались сонными, усталыми, почти отсутствующими. Долгое время они оставались неподвижными, однако казалось, что им было очень удобно и незатруднительно это. Рот дона Хуана слегка приоткрылся, как если бы он действительно спал, но его руки были сцеплены на коленях и большие пальцы ритмично шевелились. Я нервничал и несколько раз менял положение. Затем через некоторое время на меня нашла приятная дремота. Я, должно быть, заснул. Смех дона Хуана разбудил меня. Я раскрыл глаза. Они оба стояли и смотрели на меня. - Если ты не разговариваешь, то ты засыпаешь, - сказал дон Хуан, смеясь. - Боюсь, что так, - ответил я. Дон Хенаро лег на спину и стал дрыгать ногами в воздухе. На секунду я подумал, что он опять начинает свою беспокойную клоунаду, но он уже вернулся в свое обычное сидячее положение со скрещенными ногами. - Есть еще одна вещь, которую ты должен теперь осознать, - сказал дон Хуан. - я называю ее кубический сантиметр шанса. Все мы, в независимости от того, воины мы или нет, имеем кубический сантиметр шанса, который время от времени выскакивает у нас перед глазами. Различие между средним человеком и воином состоит в том, что воин осознает это, и одна из его задач - быть алертным, намеренно ожидая, так что когда его кубический сантиметр выскакивает, он обладает необходимой скоростью и гибкостью, чтобы поднять его. Шанс, удача, личная сила или как ты это ни назови, является особым состоянием дел. Это как очень маленькая палочка, которая появляется прямо перед нами и приглашает нас схватиться за нее. Обычно мы слишком заняты или слишком загружены, или слишком глупы и ленивы для того, чтобы понять, что это наш кубический сантиметр удачи. Воин, с другой стороны, всегда алертен, всегда подтянут и имеет пружинистость и цепкость, необходимые, чтобы схватить ее. - Твоя жизнь очень туга? - спросил внезапно меня дон Хенаро. - Я думаю, да, - сказал я с убеждением. - Ты думаешь, что можешь ухватить свой кубический сантиметр удачи? - спросил меня дон Хуан тоном недоверия. - Я считаю, что делаю это все время, - сказал я. Я думаю, что ты алертен только относительно тех вещей, которые знаешь, - сказал дон Хуан. - Может быть, я дурачу себя, но я считаю, что сейчас я более сознателен, чем в любое другое время своей жизни, - сказал я, действительно имея это в виду. Дон Хенаро кивнул головой в подтверждение. - Да, - сказал он мягко, как бы говоря про себя, - маленький карлос действительно подтянут и абсолютно алертен. Я почувствовал, что они подсмеиваются надо мной. По моему мнению, мое заявление о своем подтянутом состоянии и алертности, возможно, могло раздражить их. - Я не собирался хвастаться, - сказал я. Дон Хенаро вытянул брови и расширил ноздри. Он взглянул на мой блокнот и притворился, что пишет. - Я думаю, что карлос более подтянут, чем всегда, - сказал дон Хуан дону Хенаро. - Может быть, он слишком подтянут? - бросил дон Хенаро. - Вполне может быть, - заключил дон Хуан. Я не знал, что тут вставить, поэтому молчал. - Ты помнишь тот случай, когда я заморозил твою машину? - спросил дон Хуан, как бы невзначай. Его вопрос был внезапен и не связан с тем, о чем мы говорили. Он относился к тому времени, когда я не мог завести мотор машины до тех пор, пока он не сказал, что я могу. - Это было ничто, - заверил дон Хуан с оттенком уверенности. - совершенно ничто. Правильно, Хенаро? - Правильно, - безразлично сказал дон Хенаро. - Что ты имеешь в виду? - сказал я с протестом. - то, что ты сделал в тот день, было действительно вне границ моего понимания. - Это о многом не говорит, - сказал дон Хенаро. - Они оба громко рассмеялись, а затем дон Хуан похлопал меня по спине. - Хенаро может сделать кое-что намного лучшее, чем замораживание твоей машины, - продолжал он. - верно, Хенаро? - Верно, заметил дон Хенаро, оттопыривая губы, как ребенок. - Что он может сделать? - спросил я, стараясь не показать беспокойства. - Хенаро может всю твою машину убрать прочь! - воскликнул дон Хуан громовым голосом. И затем добавил тем же самым тоном: - верно, Хенаро? - Верно! - ответил дон Хенаро самым громким человеческим голосом, какой я когда-либо слышал. Я невольно подскочил. По телу у меня прошли три-четыре нервные спазма. - Что ты хочешь сказать тем, что он хочет взять мою машину прочь? - спросил я. - Что я хочу сказать, Хенаро? - спросил дон Хуан. - Ты хочешь сказать, что я могу забраться в его машину и уехать, - сказал дон Хенаро с неубедительной серьезностью. - Забери машину прочь, Хенаро, - подтолкнул его дон Хуан шутливым тоном. - Сделано! - сказал Хенаро, гримасничая и глядя на меня искоса. Я заметил, что когда он гримасничал, его брови топорщились, делая его взгляд предательским и пронзительным. - Хорошо, - спокойно сказал дон Хуан. - пойдем туда и проверим машину. - Да, - эхом отозвался Хенаро. - пойдем туда и проверим машину. Очень медленно они поднялись. Секунду я не знал, что делать, но дон Хуан жестом поднял меня. Мы отправились к небольшому холмику перед домом дона Хуана. Дон Хуан шел справа от меня. Дон Хенаро - слева. Они находились в полутора-двух метрах впереди меня, все время в поле моего зрения. - Давай проверим машину, - сказал Хенаро опять. Дон Хуан двигал руками, как если бы сучил невидимую нить. Дон Хенаро сделал так же и повторил: - давай проверим машину. Они шли, немножко приседая. Их шаги были длиннее, чем обычно, и их руки двигались так, как если бы они вытирали или полировали какие-то невидимые предметы перед собой. Я никогда не видел, чтобы дон Хуан паясничал таким образом, и, глядя на него я чувствовал почти раздражение. Мы достигли вершины, и я посмотрел вниз, к подножию холма, где в каких-нибудь ста метрах я поставил свою машину. Желудок у меня судорожно сжался! Машины не было! Я сбежал с холма. Машины нигде не было видно. На секунду я испытал огромное замешательство. Я был дезориентирован. Моя машина стояла здесь с тех пор, как я приехал рано утром. Наверное, получасом раньше я приходил сюда, чтобы взять новую пачку писчей бумаги. Я еще подумал, чтобы оставить открытыми окна, т.К. Было слишком жарко, но количество комаров и других летающих насекомых, заполонивших весь этот район, заставило меня изменить свое решение, и я оставил машину запертой, как обычно. Я оглянулся. Я отказывался верить в то, что моя машина исчезла. Я прошелся по краю чистой площадки. Дон Хуан и дон Хенаро присоединились ко мне и стояли рядом, в точности делая то, что делал я. Вглядываясь в даль, не видно ли где-нибудь машины, на секунду я испытал эйфорию, которая уступила место чувству ни с чем не связанного раздражения. Они, казалось, заметили это и стали ходить вокруг меня, двигая руками, как если бы раскатывали тесто. - Как ты думаешь, что случилось с машиной, Хенаро? - спросил дон Хуан наигранно. - Я угнал ее, - сказал Хенаро и сделал поразительнейшее движение переключения передач и выруливания. Он согнул ноги, как если бы сидел и оставался в этом положении несколько секунд, очевидно, удерживаясь в этом положении мышцами ног. Затем он перенес вес на правую ногу и вытянул левую, имитируя выжимание сцепления. Губами он издал звук мотора, и, наконец, он притворился, что наехал на ухаб и стал подпрыгивать вверх и вниз, давая мне полное ощущение неопытного водителя, который подскакивает на ухабах, не выпуская рулевого колеса. Пантомима дона Хенаро поражала. Дон Хуан смеялся, пока не выбился из дыхания. Я хотел присоединиться к их веселью, но не мог расслабиться. Я чувствовал себя нехорошо, под угрозой. Тревога, беспрецедентная в моей жизни, овладела мной. Я почувствовал, что горю изнутри и начал пинать камешки на земле, и закончил тем, что стал их переворачивать с бессознательной и непредсказуемой яростью. Казалось, ярость действительно находилась вне меня и внезапно меня обволокла. Потом раздражение покинуло меня так же мистически, как и нашло. Я глубоко вздохнул и почувствовал себя лучше. Я не смел взглянуть на дона Хуана. Моя вспышка злости раздражала меня, но в то же самое время мне хотелось смеяться. Дон Хуан подошел ко мне сбоку и погладил по спине. Хенаро положил руку мне на плечо. - Правильно, - сказал дон Хенаро, - индульгируй себя. Ударь себя по носу, чтобы потекла кровь. Потом ты можешь взять камень и вышибить себе зубы. Это очень помогает! А если и это не поможет, то ты можешь расплющить свои яйца тем же самым камнем на большом булыжнике вот здесь. Дон Хуан засмеялся. Я сказал, что мне стыдно за то, что я себя так плохо вел. Я не знаю, что на меня нашло. Дон Хуан сказал, что он уверен, я точно знаю, что происходит, что я притворяюсь, будто бы не знаю, и что сам акт притворства рассердил меня. Дон Хенаро необычно был приятен. Он неоднократно поглаживал меня по спине. - Это бывает со всеми нами, - сказал дон Хуан. - Что ты имеешь в виду? - спросил дон Хенаро, имитируя мой голос и мою привычку задавать дону Хуану вопросы. Дон Хуан сказал какие-то абсурдные вещи типа "когда мир вверх ногами, то мы вниз ногами, а когда мир вниз ногами, то мы вверх ногами. Теперь, когда и мир и мы вниз ногами, то мы думаем, что мы наружу ногами". Он продолжал и продолжал говорить чушь в то время, как дон Хенаро изображал мое делание заметок. Он писал на невидимом блокноте, раздувая ноздри в такт движению руки, держа глаза широко открытыми, прикованными к дону Хуану. Дон Хенаро ухватился за мои попытки писать, не глядя в блокнот для того, чтобы избежать нарушения естественного хода разговора. Его подражание было поистине смешным. Внезапно я почувствовал себя легко и счастливо. Их смех успокаивал. На какой-то момент я отступился и расхохотался. Но затем мой мозг вошел в новое состояние тревоги, смущения и раздражения. Я подумал, что что бы тут ни происходило, но это невозможно. И действительно, это было неприемлемо, согласно тому логическому порядку, по которому я привык судить об окружающем мире. И, однако же, органами чувств я ощущал, что моей машины тут нет. Мне пришла в голову мысль, как это всегда бывало, когда дон Хуан ставил передо мной необъяснимые явления, что надо мной подшутили обычными средствами. Под стрессом мой ум невольно и настойчиво всегда повторял одну и ту же конструкцию. Я стал рассчитывать, сколько доверенных лиц нужно дону Хуану и дону Хенаро, чтобы поднять мою машину и перенести ее с того места, где я ее оставил. Я был абсолютно уверен, что запер дверцы. Ручной тормоз был затянут, и машина была на скорости. Рулевое колесо также было заперто. Чтобы передвинуть ее, нужно было бы поднять ее руками. Эта задача потребовала бы такой рабочей силы, которую, я был уверен, ни один из них не смог бы собрать вместе. Другой возможностью было, что кто-то в согласии с ними отмычкой открыл мою машину, подсоединил к зажиганию провода и угнал ее. Чтобы это сделать, требовались специальные знания, которые не были в их средствах. Единственным другим объяснением было то, что они, возможно, гипнотизируют меня. Их движения были столь новы для меня и так подозрительны, что я вошел в штопор рациональных размышлений. Я думал, что если они меня гипнотизируют, то я нахожусь в состоянии измененного сознания. В своем опыте с доном Хуаном я заметил, что в таких состояниях невозможно удерживать постоянное умственное слежение за ходом времени. При этом никогда не было порядка в воспринимаемом ходе времени, во всех состояниях необычной реальности, которые я испытал. И моим заключением было, что если я буду держаться алертно, то придет момент, когда я потеряю порядок последовательности времени. Как, например, я смотрел бы на гору в данный момент, а в следующий момент сознания оказалось бы, что я смотрю на долину в противоположном направлении и не помню, когда повернулся. Я считал, что если что-нибудь подобного рода произойдет со мной, то я тогда смогу объяснить то, что происходит с моей машиной, может быть, как случай гипноза. Я решил, что единственное, что я могу сделать, это как можно тщательнее следить за каждой деталью. - Где моя машина? - спросил я, обращаясь к ним обоим. - Где машина, Хенаро? - спросил дон Хуан с видом необычайной серьезности. Дон Хенаро начал переворачивать маленькие камешки и заглядывать под них. Он работал лихорадочно по всему тому участку, где я оставил свою машину. Фактически, он перевернул каждый камень. Временами он притворялся сердитым и забрасывал камень в кусты. Дон Хуан, казалось, наслаждался сценой вне всяких слов. Он смеялся и хмыкал, почти забыв о моем присутствии. Дон Хенаро только что закончил переворачивание камней и застыл в наигранном замешательстве, когда наткнулся на крупный булыжник, единственный большой и тяжелый камень на месте стоянки. Он попытался перевернуть его, но камень был слишком тяжел и слишком глубоко ушел в землю. Он старался и пыхтел, пока не покрылся потом. Потом он сел на камень и позвал дона Хуана на помощь. Дон Хуан повернулся ко мне с лучезарной улыбкой и сказал: - Пойдем, поможем Хенаро. - Что он делает? - сказал я. - Он ищет твою машину, - сказал дон Хуан, как будто это в порядке вещей. - Но бога ради! Как он может найти ее под камнями? - запротестовал я. - Но бога ради! Почему бы нет? - откликнулся дон Хенаро, и оба они покатились со смеху. Мы не смогли приподнять камень. Дон Хуан предложил, чтобы мы сходили к нему домой и взяли хорошее бревнышко, чтобы использовать его, как рычаг. По дороге к дому я говорил им, что их поступки абсурдны, и что то, что они делают, не нужно. Дон Хуан уставился на меня. - Хенаро очень последовательный человек, - сказал дон Хуан с серьезным выражением. - он такой же последовательный и пунктуальный, как ты. Ты сам сказал, что никогда не оставляешь ни одного камня не перевернутым. Он делает то же самое. Дон Хенаро похлопал меня по плечу и сказал, что дон Хуан абсолютно прав, и что ему действительно хочется походить на меня. Он взглянул на меня с безумным блеском в глазах и раздул ноздри. Дон Хуан хлопнул в ладоши и бросил на землю свою шляпу. После долгих поисков вокруг дома дон Хенаро нашел длинное и довольно толстое бревно - часть конька крыши. Он взвалил его себе на плечи, и мы пошли назад к тому месту, где была моя машина. Когда мы поднимались на небольшой холм и уже почти достигли поворота тропинки, откуда я мог видеть плоский участок стоянки, на меня внезапно нашло озарение. Я подумал, что найду свою машину, если взгляну прежде их, но когда я посмотрел вниз, у подножия холма моей машины не оказалось. Дон Хуан и дон Хенаро, должно быть, поняли, что я имел в мыслях, и бежали за мной, громко смеясь. Когда мы достигли подножия холма, они сразу принялись за работу. Я следил за ними несколько секунд. Их поступки были совершенно непонятны. Они не притворялись, что они работают. Они действительно ушли целиком в задачу переворачивания валуна, чтобы посмотреть, нет ли под ним моей машины. Для меня это было слишком, и я присоединился к ним. Они пыхтели и кричали, а дон Хенаро выл, как койот. Они насквозь пропитались потом. Я отметил, как невероятно сильны были их тела, особенно у дона Хуана. Рядом с ними я был неженным юношей. Очень скоро я тоже обливался потом. В конце концов мы перевернули валун, и дон Хенаро исследовал под ним землю со сводящим с ума терпением и тщательностью. - Нет, ее здесь нет, - заявил он. Это заявление повалило их обоих от смеха на землю. Я нервно смеялся. У дона Хуана, казалось, были настоящие спазмы боли, и он лежал на земле, прикрыв руками лицо, в то время, как его тело тряслось от смеха. - В каком направлении мы пойдем теперь? - спросил дон Хенаро после долгого отдыха. Дон Хуан указал кивком головы. - Куда мы идем? - спросил я. - Искать твою машину, - сказал дон Хуан и даже не улыбнулся. Они опять шли по бокам от меня, когда мы вошли в кусты. Мы прошли лишь несколько метров, когда дон Хенаро сделал нам знак остановиться. Он на цыпочках подкрался к круглому кусту в нескольких шагах в стороне. Несколько секунд всматривался между веток, а затем сказал, что машины там нет. Мы шли некоторое время, а затем дон Хенаро сделал мне знак тишины своей рукой. Он выгнул спину, стоя на цыпочках, и вытянул руки над головой. Его пальцы согнулись, как когти. С того места, где я стоял, тело дона Хенаро имело форму латинской буквы s. Секунду он был в этой позе, а затем буквально головой вперед прыгнул на длинную ветку с сухими листьями. Он осторожно поднял ее, осмотрел, а затем заметил, что машины там нет. Пока мы шли в густом чапарале, он заглядывал в кусты, забирался на небольшие деревья и всматривался в их листву лишь для того, чтобы заключить, что машины там тоже нет. Тем временем я выдерживал подробнейший умственный отчет всего, что я вижу и чего касаюсь. Мой последовательный и упорядоченный взгляд на мир вокруг себя был таким же непрерывным, как бывал всегда. Я касался камней, кустов, деревьев, и перемещал свой взгляд с одного предмета на другой, смотрел то одним глазом, то другим. По всем расчетам я шел в чапарале: так же, как я делал это десятки раз во время обычной жизни. Потом дон Хенаро лег на живот и попросил нас сделать так же. Он положил подбородок на сомкнутые руки. Дон Хуан сделал то же самое. Оба они уставились на серию маленьких выступов земли, которые выглядели, как микроскопические холмы. Внезапно дон Хенаро сделал хватательное движение правой рукой и что-то поймал. Он поспешно поднялся и также сделал дон Хуан. Держа сомкнутую в кулак руку перед нами, он сделал нам знак подойти поближе и посмотреть. Затем он стал медленно открывать ладонь. Когда она наполовину приоткры- лась, из нее вылетел и улетел большой черный предмет. Движение было столь внезапным, а летящий предмет столь велик, что я отпрыгнул назад и чуть не потерял равновесия. Дон Хуан поддержал меня. - Это была не машина, - пожаловался дон Хенаро. - это была проклятая муха. Извините. Оба они пристально рассматривали меня. Они стояли передо мной и не смотрели прямо на меня, а только уголками глаз. Взгляд был длительный. - Это была муха, не так ли? - спросил меня дон Хенаро. - Я думаю, что так, - сказал я. - Не думай, - приказал дон Хуан величественно. - что ты видел? - Я видел что-то величиной с ворону, вылетающее у него из руки, - сказал я. Мое заявление соответствовало тому, что я ощутил, и не было рассчитано, как шутка, но они восприняли его, как самое смешное заявление, которое кто-либо сказал за этот день. Они оба стали прыгать вверх и вниз и хохотать, пока не выбились из дыхания. - Я полагаю, с Карлоса достаточно, - сказал дон Хуан. Его голос звучал хрипло от смеха. Дон Хенаро сказал, что он вот-вот найдет мою машину, и что чувствуется все горячее и горячее. Дон Хуан сказал, что мы находимся в очень пересеченной местности, и что найти машину здесь было нежелательной вещью. Дон Хенаро снял свою шляпу и привязал к ней кусок нитки из своего пончо. Затем он прикрепил свой шерстяной пояс к желтой ленточке, закрепленной на полях шляпы с краю. - Я делаю из своей шляпы воздушного змея, - сказал он мне. Я следил за ним, зная, что он шутит. Я всегда считал себя экспертом по воздушным змеям. Будучи ребенком, я строил сложнейшие змеи и знал, что поля шляпы слишком ветхи для того, чтобы устоять перед ветром. Верх шляпы, с другой стороны, был слишком высок, и ветер будет циркулировать внутри, не давая шляпе приподняться с земли. - Ты думаешь, она не полетит, так? - спросил дон Хуан. - Я знаю, что не полетит, - сказал я. Дону Хенаро, казалось, не было до этого дела, и он закончил тем, что привязал длинную бечевку к своей шляпе-змею. День был ветреным, и дон Хенаро побежал вниз с холма в то время, как дон Хуан держал его шляпу. Затем дон Хенаро дернул за бечевку, и проклятая штуковина действительно полетела. - Смотри, смотри на змея! - заорал дон Хенаро. Шляпа пару раз нырнула, но осталась в воздухе. - Не отводи глаз от змея, - сказал дон Хуан твердо. На мгновение я почувствовал головокружение. Глядя на змея, я испытал полное воспоминание другого случая. Казалось, что я сам запускаю змея, как я когда-то делал в ветреные дни на холмах моего родного города. На короткое мгновение воспоминание поглотило меня, и я потерял свое осознание хода времени. Я услышал, что дон Хенаро кричит что-то и увидел шляпу, которая ныряла вверх и вниз, а затем стала падать на землю туда, где была моя машина. Все это произошло с такой скоростью, что у меня не было ясного представления о том, что произошло. Я чувствовал головокружение и рассеянность. Мой ум удержал только смущающую картину. Я увидел, что то ли шляпа дона Хенаро превратилась в мою машину, то ли шляпа упала на крышу моей машины. Мне хотелось верить последнему, что дон Хенаро хотел использовать свою шляпу, чтобы указать мне мою машину, используя шляпу. Не то, чтобы это имело значение, поскольку один вариант был такой же пугающий, как и второй, но в то же время мой ум цеплялся за эту спорную деталь для того, чтобы удержать мое первоначальное умственное равновесие. - Не борись с этим, - услышал я слова дона Хуана. Я чувствовал, что что-то внутри меня вот-вот прорвется на поверхность. Мысли и видения накатывались безудержными волнами, как если бы я засыпал. Я остолбенело смотрел на машину. Она стояла на каменистом участке примерно в тридцати метрах. Она действительно выглядела так, как если бы кто-то только что поставил ее туда. Я подбежал к ней и начал ее осматривать. - Проклятие! - воскликнул дон Хуан. - не смотри на машину, останови мир! Затем, как во сне, я услышал его крик: "шляпа Хенаро! Шляпа Хенаро!" Я посмотрел на них. Они пристально смотрели на меня. Их глаза были пронзительными. Я почувствовал боль в животе. Внезапно у меня заболела голова, и мне стало плохо. Дон Хуан и дон Хенаро смотрели на меня с любопытством. Некоторое время я сидел рядом с машиной, а затем совершенно автоматически я отпер дверцу и пустил дона Хенаро на заднее сиденье. Дон Хуан последовал за ним и сел рядом. Мне показалось это странным, поскольку он обычно садился на переднее сиденье. Я погнал свою машину к дому дона Хуана в каком-то тумане. Я не был сам собой. В животе у меня было неспокойно, и ощущение тошноты вытеснило мою трезвость. Я вел машину механически. Я слышал, как дон Хуан и дон Хенаро подобно детям смеялись и хихикали на заднем сидении. Я слышал, как дон Хуан спросил меня: "мы подъезжаем?" Тут я увидел, что только сейчас обращаю внимание на дорогу. Мы действительно были очень близко от его дома. - Сейчас мы будем там, - пробормотал я. Они взвыли от смеха. Они хлопали в ладоши и себя по ляжкам. Когда мы подъехали к дому, я автоматически выскочил из машины и открыл перед ними дверцу. Дон Хенаро вышел первым и поздравил меня с тем, что он назвал самой приятной и гладкой поездкой, которая когда-либо была у него в жизни. Дон Хуан сделал то же самое. Я почти не обратил на них внимание. Я запер машину и едва добрался до дому. Прежде, чем заснуть, я слышал, как хохотали дон Хуан и дон Хенаро.	 Глава 19. Останавливание мира. На следующий день, как только я проснулся, я начал задавать дону Хуану вопросы. Он рубил дрова за домом, а дона Хенаро нигде не было видно. Он сказал, что говорить не о чем. Я указал на то, что добился успеха, оставаясь без мыслей в то время, как наблюдал "плавание на полу" дона Хенаро, что я не хотел и не требовал никаких объяснений совсем, но что моя сдержанность не помогла мне понять того, что имело место. Затем, после исчезновения машины, я автоматически замкнулся в поиске логического объяснения, но это тоже не помогло мне. Я сказал дону Хуану, что моя настойчивость в том, чтобы находить объяснения, не была чем-то таким, что я изобрел сам, только для того, чтобы со мной было трудно. Но это было нечто настолько глубоко вросшее в меня, что преодолевало любое другое соображение. - Это вроде болезни, - сказал я. - Тут нет никаких болезней, - спокойно ответил дон Хуан. - тут есть только индульгирование. Ты индульгируешь себя, пытаясь все объяснить. В твоем случае объяснение больше не нужно. Я настаивал на том, что могу функционировать только при условии порядка и понимания. Я напомнил ему о том, что я коренным образом изменил свою личность за время нашей связи. И что условием, которое сделало возможной такую перемену, было то, что я имел возможность объяснить себе причины для такой перемены. Дон Хуан мягко засмеялся. Долгое время он ничего не говорил. - Ты очень умен, - сказал он, наконец, - ты возвращаешься туда, где ты всегда был. Однако, на этот раз с этим покончено. Тебе некуда идти назад. Я не буду больше тебе всего объяснять. Что бы там Хенаро ни делал тебе вчера, он делал это для твоего тела, поэтому позволь своему телу решать, что есть что. Тон дона Хуана был дружественным, но необычно отрешенным, и это заставило меня почувствовать всепоглощаю- щее одиночество. Я выразил свое чувство печали. Он улыбнулся. Его пальцы мягко обхватили мою руку у локтя. - Мы оба - существа, которые умрут, - сказал он мягко. - Нет больше времени для того, что мы привыкли делать. Сейчас ты должен использовать все неделание, которому я тебя научил, и остановить мир. Он опять сжал мою руку. Его прикосновение было твердым и дружественным. Оно было вроде подтверждения тому, что он заботится обо мне и имеет ко мне привязанность. И в то же время оно давало мне впечатление непоколебимой целенапра- вленности. - Это мой договор с тобой, - сказал он, удерживая мою руку на секунду. - теперь ты должен самостоятельно пойти в эти дружественные горы. Он указал подбородком на далекий гребень гор на юго-востоке. Он сказал, что я должен оставаться там до тех пор, пока мое тело не скажет, что хватит, а затем возвращаться к нему домой. Он дал мне понять, что не хочет, чтобы я что-либо говорил или медлил, тем, что слегка подтолкнул меня в направлении машины. - Что мне полагается делать там? - спросил я. Он не ответил, но покачал головой, глядя на меня. - Хватит этого, - сказал он, наконец. - Затем он указал пальцем на юго-восток. - Поезжай туда, - сказал он отрывисто. Я ехал на юг, а затем на восток по тем дорогам, по которым ездил всегда вместе с доном Хуаном. Неподалеку от того места, где закончилась грунтовая дорога, я остановил свою машину, а затем шел знакомым путем, пока не достиг высокого плато. Я не имел никакого представления о том, что здесь делать. Я начал бродить, выискивая место для отдыха. Внезапно мое внимание остановилось на небольшом участке слева от меня. Казалось, что химический состав почвы был другим на этом месте. Однако, когда я остановил на нем пристальный взгляд, то не заметил ничего, что могло бы выделять его. Я стоял в нескольких футах в стороне и старался "почувствовать", как всегда рекомендовал мне делать дон Хуан. Я стоял неподвижно, наверное, в течение около часа. Количество мыслей у меня постепенно уменьшалось, пока я не перестал разговаривать сам с собой. Затем ко мне пришло ощущение раздражения. Ощущение, казалось, было связано с моим животом и было более острым, если я смотрел на сомнительное место. Оно меня отталкивало, и я почувствовал себя обязанным уйти от него прочь. Я начал водить глазами по этому району и почувствовал необходимость уйти от него. Затем, после короткого перехода я наткнулся на широкую плоскую скалу. Я остановился перед ней. В этом камне не было ничего особенного, что бы привлекало меня. Я не заметил никакого особого цвета, никакого сияния, но все же он мне нравился. Мое тело чувствовало себя хорошо. Я испытал ощущение физического комфорта и сел немного отдохнуть. Я бродил среди высоких плато и окружающих гор весь день, не зная, что делать или чего ожидать. В сумерках я вернулся обратно к плоской скале. Я знал, что если я проведу ночь здесь, то я буду в безопасности. На следующий день я отправился далее на восток в высокие горы. Во второй половине дня я пришел к другому, еще более высокому плато. Мне показалось, что я уже был здесь ранее. Я осмотрелся, что ориентироваться, но не смог узнать ни одного из окружающих горных пиков. После тщательного выбора подходящего места я уселся отдохнуть на краю каменистого района. Мне было очень тепло и мирно там. Я постарался извлечь какую-нибудь пищу из своей фляги, но она была пуста. Тогда я попил воды. Она была теплой и затхлой. Я подумал, что мне больше нечего делать, как вернуться к дому дона Хуана и начал размышлять над тем, не начать ли мне обратный путь прямо сейчас. Я лег на живот и положил голову на руки. Я почувствовал себя нехорошо и несколько раз менял положение, пока не оказался лицом к западу. Солнце было уже низко. Мои глаза устали и я взглянул на землю, и мой взгляд поймал крупного черного жука. Он вылез из-за маленького камешка, толкая перед собой шар навоза в два своих собственных размера. Некоторое время я следил за его движениями. Насекомое, казалось, на замечало моего присутствия и продолжало толкать свой груз через камни, корни, вмятины и выступы не земле. Настолько, насколько я знал, насекомое не осознавало моего присутствия. Мне пришла в голову мысль, что я, пожалуй, наверняка не могу быть уверенным в том, что насекомое не знает обо мне. Эта мысль произвела ряд разумных оценок по поводу природы мира насекомого в противоположность моему собственному миру. Насекомое и я были в одном и том же мире, и, очевидно, мир не был одним и тем же для нас. Я погрузился в наблюдения за ним и поразился гигантской силе, которая требовалась для того, чтобы тащить его груз через камни и земляные трещины. Я наблюдал за насекомым долгое время, и наконец, заметил тишину вокруг нас. Только ветер свистел между веток и листьев чапараля. Я посмотрел наверх, повернулся налево быстрым и невольным движением и поймал изображение слабой тени или мелькания на камне в нескольких футах в стороне. Сначала я не обратил на нее внимания, но затем я сообразил, что это мелькание было слева от меня. Я еще раз повернулся внезапно и смог ясно увидеть тень на скалу. У меня было непонятное ощущение, что тень внезапно соскользнула на землю, и почва впитала ее, как промокашка впитывает чернильную кляксу. Озноб пробежал у меня по спине, мне пришла в голову мысль, что смерть караулит и меня, и жука. Я еще раз посмотрел на насекомое, но не смог его найти. Я подумал, что оно, должно быть, прибыло к месту своего назначения и сбросило свой груз в земляную норку. Я приложил лицо к гладкой скале. Жук вылез из глубокой норы и остановился в нескольких дюймах от моего лица. Он, казалось, смотрел на меня, и на секунду я почувствовал, что он осознал мое присутствие. Наверное так же, как я осознал присутствие собственной смерти. Я испытал озноб. В конце концов жук и я не очень-то отличались. Смерть, как тень, подкарауливала каждого из нас из-за камня. Я ощущал момент необычайного подъема. И жук, и я были на одной чаше весов, никто из нас не был лучше другого. Наша смерть делала нас равными. Мой подъем и радость были столь захватывающими, что я начал плакать. Дон Хуан был прав. Он всегда был прав. Я жил в самом мистическом мире, и, как любой другой, я был самое мистическое существо. И, тем не менее, я не был более важным, чем жук. Я вытер свои глаза, и, вытирая их тыльной стороной руки, я увидел человека или что-то, имеющее форму человека. Это находилось справа от меня, примерно в ста метрах в стороне. Я выпрямился и постарался всмотреться. Солнце было почти на горизонте, и его желтоватые отблески мешали мне ясно видеть. В этот миг я услышал какой-то особенный грохот. Он был похож на звук далекого реактивного самолета. Когда я остановил свое внимание на нем, звук усилился до длительного визга, а затем ослаб, пока не превратился в гипнотизирующий мелодичный звук. Мелодия была подобна колебаниям электрического тока. Мне пришло при этом на ум, что две электрические сферы сходятся вместе или два квадратных куска наэлектризованного металла трутся один о другой, а затем остаются в покое, когда их рывком отодвинут один от другого. Я вновь попытался увидеть, не смогу ли я рассмотреть того человека, который, казалось, прятался от меня, но смог различить лишь темный силуэт против кустов. Я прикрыл глаза, приложив к ним руку. Блеск солнца изменился в этот момент, и тут я понял, что то, что я вижу, было лишь оптической иллюзией, игрой тени и листвы. Я отвел глаза и увидел койота, спокойно бегущего через поле. Койот находился примерно в том месте, где я видел человека. Он пробежал примерно сто метров в южном направлении, а затем остановился и побежал в моем направлении. Я крикнул пару раз, чтобы испугать его, но он продолжал бежать. Я испытал тревожный момент. Я подумал, что он, может быть, бешеный, и что мне неплохо было бы собрать камней для того, чтобы защититься в случае, если он нападет. Когда животное находилось в трех-четырех метрах от меня, я заметил, что оно нисколько не взволновано. Наоборот, оно казалось очень спокойным и не испуганным. Оно замедлило свой шаг и остановилось в полутора-двух метрах от меня. Мы посмотрели друг на друга, а затем койот подошел еще ближе. Его коричневые глаза были дружественными и ясными. Я уселся на камни, и койот почти касался меня. Я был ошеломлен. Я никогда не видел дикого койота так близко, и единственное, что мне пришло в голову в этот момент, это заговорить с ним. Я начал так, как человек заговорил бы с дружественной собакой. И затем я подумал, что койот "заговорил" мне в ответ. У меня была абсолютная уверенность, что он сказал мне что-то. Я был смущен, но у меня не было времени разбираться в своих чувствах, потому что койот "заговорил" вновь. Не то, чтобы животное произносило слова так, как я привык слышать слова, произносимые людьми. Скорее это было "ощущение", что он говорил. Но это не было тем ощущением, которое имеешь, когда домашнее животное, кажется, общается со своим хозяином. Койот фактически что-то сказал. Он передавал мысль, и эта связь вылилась во что-то весьма похожее на предложение. Я сказал: "как поживаешь, маленький койот?" И мне показалось, что я услышал ответ животного: "я хорошо, а как ты?" Затем койот повторил предложение, и я вскочил на ноги. Животное не сделало ни единого движения. Оно не было испугано моим внезапным прыжком. Его глаза оставались дружескими и ясными. Оно наклонило голову, легло на живот и спросило: "чего ты испугался?" Я сел, и, глядя на него, повел самый колдовской разговор, который у меня когда-либо бывал. В конце концов оно спросило меня, что я тут делаю, и я сказал, что я пришел сюда, чтобы "остановить мир". Койот сказал: "как здорово!" Я тут я сообразил, что это был койот, владеющий двумя языками. Существительные и глаголы в его предложении были на английском, но союзы и восклицания - на испанском. Мне пришла в голову мысль, что я нахожусь в присутствии сказочного /чикано/ койота. Я стал смеяться над абсурдностью всего этого и смеялся так сильно, что почти впал в истерику. Затем весь груз невозможности того, что происходит, обрушился на меня, и мой разум заколебался. Койот поднялся на ноги и наши глаза встретились. Я пристально смотрел в них. Я чувствовал, что они тянут меня, и внезапно животное стало радужным. Оно начало испускать сияние. Казалось, что мой мозг проигрывает воспоминание другого события, которое имело место десять лет ранее, когда под воздействием пейота я был свидетелем превращения обычной собаки в незабываемое радужное существо. Казалось, койот вызвал воспоминание, и память этого предыдущего события собралась и наложилась на очертания койота. Койот стал текучим, жидким, светящимся существом. От его свечения кружилась голова. Я хотел закрыть глаза руками, чтобы защитить их, но не мог двинуться. Светящееся существо коснулось меня в какой-то неопределенной части меня самого, и мое тело испытало такую полную неописуемую теплоту и такое хорошее самочувствие, что, казалось, это прикосновение заставило меня взорваться. Я стал разобщенным. Я не мог больше чувствовать свои ноги, или свои ступни или любую другую часть своего тела, однако, что-то удерживало меня в прямом положении. Я не представлял себе, как долго я оставался в таком положении. Тем временем светящийся койот и вершина холма, на котором я стоял, исчезли из виду. У меня не было ни мыслей, ни чувств. Все было выключено, и я свободно парил. Внезапно я почувствовал, что мое тело испытало удар, и затем я почувствовал, что что-то обволокло меня. Тут я понял, что солнце залило меня. Я едва мог различать отдаленные гребни гор на западе. Солнце почти касалось горизонта. Я смотрел на него и потом увидел "линии мира". Я действительно ощутил крайне необычное глубокое восприятие флюоресцирующих белых линий, которые соединяли все вокруг меня. На секунду я подумал, что, возможно, я ощущаю солнечный свет, отраженный от моих ресниц. Я моргнул и оглянулся опять. Линии были устойчивы и были наложены на или проходили через все вокруг. Я повернулся вокруг себя и осмотрел необычный новый мир. Линии были хорошо заметны и постоянны, даже если я смотрел в противоположную от солнца сторону. Я стоял на вершине холма в состоянии экстаза, казалось, бесконечное время, однако, все это событие могло длиться лишь несколько минут, пожалуй, не дольше, чем светило солнце до того, как оно достигло горизонта, но мне это показалось бесконечным временем. Я чувствовал чтото
 теплое и успокаивающее, исходящее из мира и из моего собственного тела. Я знал, что раскрыл секрет. Он был таким простым. Я испытал неведомый поток чувств. Никогда в моей жизни не было у меня такой божественной эйфории, такого покоя и такого всеобъемлющего чувства, и, тем не менее, я не мог перевести раскрытый секрет в слова или хотя бы в мысли, но мое тело его знало. Затем то ли я заснул, то ли потерял сознание. Когда я опять пришел в себя, я лежал на камнях. Я поднялся. Мир был таким, каким я его всегда видел. Уже темнело, и автомати- чески я отправился назад к своей машине. Дон Хуан был один в доме, когда я прибыл на следующее утро. Я спросил о доне Хенаро, и он сказал, что тот был где-то поблизости, занимаясь своим делом. Я немедленно стал пересказывать ему необычные события, свидетелем которых я был. Он слушал с явным интересом. - Ты просто "остановил мир", - прокомментировал он, когда я кончил свой рассказ. Секунду мы молчали, а затем он сказал, что мне следует поблагодарить дона Хенаро за помощь, оказанную мне. Казалось, он был необычайно мною доволен. Несколько раз он похлопывал меня по спине и посмеивался. - Но это невероятно, чтобы койот говорил, - сказал я. - Это не было разговором, - сказал дон Хуан. - Что же это было тогда? - Впервые твое тело поняло, но ты не смог понять того, что это не койот для начала, и что это уж конечно был не разговор в том виде, как ты и я разговариваем. - Но койот действительно говорил, дон Хуан! - Смотри, кто теперь говорит, как идиот. После стольких лет учения ты должен знать лучше. Вчера ты остановил мир, и ты, может быть, даже "видел". Волшебное существо сказало тебе что-то, и твое тело смогло это понять, потому что мир разрушился. - Мир был таким же, как сегодня, дон Хуан. - Нет, он не был таким же. Сегодня койоты тебе ничего не говорят, и ты не можешь видеть линии мира. Вчера ты это делал просто потому, что что-то остановилось в тебе. И естественно, что у нас нет выбора, кроме как видеть мир таким, каким люди его нам представляют. Мы взглянули друг на друга. Вчера мир стал таким, каким его тебе представляют маги, - Продолжал он. - в этом мире койоты разговаривают и точно так же разговаривают олени, как я однажды рассказывал тебе, и точно так же разговаривают гремучие змеи и деревья, и все другие живые существа. Но то, чему я хочу тебя обучить, это "видение". Возможно, ты теперь знаешь, что "видение" имеет место только тогда, когда проскальзываешь между мирами: миром обычных людей и миром магов. Ты сейчас втиснут в самую середину между этими мирами. Вчера ты считал, что койот с тобой разговаривал. Любой маг, которые не "видит", считал бы так же. Но тот, кто "видит", считает, что верить в это, значит быть пригвожденным в мире магов. Точно так же, не верить в то, что койоты разговаривают, значит быть пригвожденным в мире обычных людей. - Ты хочешь сказать, дон Хуан, что ни мир обычных людей, ни мир магов не являются реальными? - Это реальные миры. Они могут воздействовать на тебя. Например, этому койоту ты мог задать любой вопрос, который тебя интересует, и он был бы обязан дать тебе ответ. Единственной печальной частью является то, что на койотов нельзя полагаться. Они шутники. Твоя судьба не иметь животного друга, на которого можно положиться. Дон Хуан объяснил, что койот будет моим другом на всю жизнь, и что в мире магов иметь койота другом - нежелате- льное положение вещей. Он сказал, что для меня было бы идеальным разговаривать с гремучей змеей, поскольку они были поразительно надежными друзьями. - Если бы я был тобой, - добавил он, - то я никогда бы не доверял койоту. Но ты другой. И ты, может быть, станешь койотным магом. - Что это такое, койотный маг? - Это тот, кто извлекает массу сведений от своих братьев-койотов. Я хотел продолжать задавать вопросы, но он сделал знак, чтобы остановить меня. - Ты видел линии мира, - сказал он. - ты видел светящееся существо. Теперь ты почти готов встретиться с олли. Ты, конечно, знаешь, что тот человек, которого ты видел в кустах, был олли. Ты слышал его грохот, похожий на звук реактивного самолета. Он будет ожидать тебя на краю долины, к которой я подведу тебя сам. Долгое время мы молчали. Дон Хуан держал руки сцепленными на животе. Большие пальцы у него двигались почти незаметно. - Хенаро тоже пойдет с нами к этой долине, - внезапно сказал он. - он тот, кто тебе помог остановить мир. Дон Хуан посмотрел на меня пронзительными глазами. - Я скажу тебе еще одну вещь, - сказал он и засмеялся. - Сейчас это действительно имеет значение. Хенаро никогда не перемещал твою машину из мира обычных людей в тот день. Он просто заставил тебя смотреть на мир так, как смотрят маги, и твоей машины не было в этом мире. Хенаро хотел ослабить твою уверенность. Его шутовство сказало твоему телу об абсурдности попыток понять все. А когда он запустил своего воздушного змея, ты почти "видел". Ты нашел свою машину и был в обоих мирах. Причина, по которой мы чуть не надорвали животы, состояла в том, что ты действительно считал, что везешь нас обратно с того места, где, как ты думал, ты нашел свою машину. - Но каким образом он заставил меня видеть мир так, как его видят маги? - Я был с ним. Мы оба знаем этот мир. Если этот мир знаешь, то все, что нужно для того, чтобы ввести его в действие, так это использовать то добавочное кольцо силы, которое, как я тебе говорил, имеют маги. Хенаро может это сделать так же легко, как щелкнуть пальцами. Он удерживал тебя занятым перевертыванием камней для того, чтобы рассеять твои мысли и позволить твоему телу "видеть". Я сказал ему, что события последних трех дней причинили непоправимый вред моей идее мира. Я сказал, что в течение десяти лет, которые я был связан с ним, я никогда не продвигался настолько, даже в те времена, когда я принимал психотропные растения. - Растения силы являются только помощью, - сказал дон Хуан. - реальная же вещь, это когда тело поймет, что оно может "видеть". Только тогда возможно знать, что мир, на который мы смотрим каждый день, является только описанием. Мое намерение состояло только в том, чтобы показать тебе это. К сожалению, у тебя осталось слишком мало времени, прежде чем олли пощупает тебя. - Разве олли должен пощупать меня? - Нет никакого способа, чтобы избежать этого. Для того, что "увидеть", нужно знать те способы, посредством которых маги "видят" мир. А отсюда олли должно быть призвано. А когда это сделано, оно приходит. - А ты не мог бы научить меня "видеть", не призывая олли? - Нет для того, чтобы "видеть", нужно научиться смотреть на мир каким-то другим образом. А единственный другой способ, который я знаю, это способ магов.	 Глава 20. Путешествие в икстлэн Дон Хенаро вернулся около полудня, и по предложению дона Хуана мы все трое поехали к тому гребню гор, где я был предыдущим днем. Мы шли тем же путем, которым шел я, но вместо того, чтобы остановиться на высоком плато, как сделал я, мы продолжали взбираться до тех пор, пока не достигли вершины нижнего гребня гор. Затем мы стали спускаться в плоскую долину. На вершине высокого холма мы остановились отдохнуть. Место выбирал дон Хенаро. Автоматически я уселся, как всегда делал это в их компании, образовав треугольник, с доном Хуаном справа от себя и доном Хенаро - слева. Пустынный чапараль приобрел исключительно мокрый блеск. Он был блистающе-зеленым после короткого весеннего дождя. - Хенаро собирается кое-что рассказать тебе, - внезапно сказал мне дон Хуан. - он собирается рассказать тебе историю своей первой встречи со своим олли. Разве не так, Хенаро? В голосе дона Хуана был оттенок уговаривания. Дон Хенаро посмотрел на меня и сжимал губы до тех пор, пока его рот не стал выглядеть, как круглая дырка. Он прижал язык к небу, а затем открывал и закрывал рот, как бы имея судороги. Дон Хуан взглянул на него и громко рассмеялся. Я не знал, как это понимать. - Что он делает? - спросил я дона Хуана. - Он курица, - сказал тот. - Курица? - Смотри, смотри на его рот. Это куриная попка, она сейчас отложит яйцо. Спазмы рта дона Хенаро, казалось, увеличились. У него был непонятный безумный взгляд в глазах. Его рот раскрылся, как если бы судороги образовали круглую дыру. В горле у него раздался трещащий звук. Руки у него сложились на груди с ладонями, вывернутыми наружу, а затем он бесцеремонно выплюнул мокроту. - Проклятие! Это было не яйцо, - сказал он с озабоченным видом на лице. Поза его тела и выражение его лица были столь необычными, что я не смог не засмеяться. - Теперь, когда Хенаро почти снес яйцо, может быть, он расскажет тебе о своей первой встрече со своим олли, - настаивал дон Хуан. - Может быть, - сказал дон Хенаро незаинтересованно. Я стал просить, чтобы он рассказал. Дон Хенаро поднялся и потянулся руками и спиной. Его кости издали хрустящий звук. Затем он опять сел. - Когда я впервые коснулся своего олли, я был молод, - сказал он, наконец. - я помню, что это было сразу после полудня. С рассвета я работал в поле и возвращался домой. Внезапно из-за куста вышел олли и загородил мне дорогу. Он ожидал меня и приглашал меня побороться с ним. Я начал отворачиваться для того, чтобы оставить его в покое, на ум мне пришла мысль, что я достаточно силен для того, чтобы коснуться его. Тем не менее, я был испуган. Озноб пробежал вверх по моей спине, и шея у меня стала твердой, как доска. Кстати, это всегда является признаком, что ты готов. Я хочу сказать, что это когда твоя шея становится твердой. Он расстегнул рубашку и показал мне свою спину. Он напряг мышцы шеи, спины и рук. Я отметил превосходное качество его мускулатуры. Казалось, воспоминание о той встрече активизировало каждую мышцу в его теле. - В подобной ситуации ты должен всегда закрыть рот. Он повернулся к дону Хуану и сказал: - Разве не так? - Да, - спокойно ответил дон Хуан. - потрясение, которое испытываешь от того, что схватишь олли, настолько велико, что можно откусить язык или вышибить себе зубы. Тело должно быть прямым, хорошо уравновешенным, а ноги должны держаться за землю. Дон Хенаро поднялся и показал мне правильное положение. Колени его были слегка согнуты, руки со слегка подогнутыми пальцами висели по бокам. Он казался расслабленным, и, тем не менее, твердо стоял на земле. Секунду он оставался в этом положении, и, когда я полагал, что он собирается сесть, он внезапно бросился вперед одним поразительным прыжком, как если бы у него под пятками были пружины. Его движение было столь внезапным, что я упал на спину. Но пока я падал, у меня было ясное ощущение того, что дон Хенаро схватил человека или что-то, имеющее форму человека. Я вновь уселся. Дон Хенаро все еще сохранял колоссальное напряжение во всем теле. Затем он резко расслабил все свои мышцы и вернулся на то самое место, где сидел раньше. - Карлос только что видел твоего олли прямо сейчас, - спокойно заметил дон Хуан. - но он еще слаб и упал. - Ты заметил? - спросил дон Хенаро наивным голосом и расширил ноздри. Дон Хуан заверил его, что я "видел" олли. Дон Хенаро опять прыгнул вперед с такой силой, что я упал на бок. Он выполнил свой прыжок так быстро, что я действительно не мог сказать, каким образом он вскочил на ноги, чтобы прыгнуть вперед из сидячего положения. Они оба громко засмеялись, а затем дон Хенаро сменил свой смех на вой, не отличимый от воя койота. - Не думай, что тебе нужно прыгать так же хорошо, как Хенаро, для того, чтобы схватить своего олли, - сказал дон Хуан предупреждающим тоном. - Хенаро прыгает так хорошо, потому что его олли помогает ему. Все, что тебе нужно, это цепко стоять на земле, для того, чтобы выстоять столкновение. Ты должен стоять так, как стоял Хенаро, прежде чем он прыгнул. Затем ты должен броситься вперед и схватить олли. - Ему нужно сначала поцеловать свой медальон, - вставил дон Хенаро. Дон Хуан с наигранной яростью сказал, что у меня нет никаких медальонов. - А как насчет его блокнотов? - настаивал дон Хенаро. - ему нужно что-то сделать со своими блокнотами. Положить их, прежде чем он прыгнет. Или, может быть, он использует свои блокноты для того, чтобы ударить своего олли. - Будь я проклят, - сказал дон Хуан, кажется, с искренним изумлением. - я совсем не подумал об этом. Клянусь, это будет первый раз, когда олли свалят на землю, побив блокнотами. Когда замолк смех дона Хуана и койотный вой дона Хенаро, все мы были в очень хорошем настроении. - Что случилось, когда ты схватил своего олли? - спросил я. - Это было ложное потрясение, - сказал дон Хенаро после секундного колебания. Казалось, он приводил свои мысли в порядок. - Я никогда и не воображал, что это будет так, - продолжал он. - это было что-то такое, такое, такое... Как ничто, что я могу сказать. После того, как я схватил его, мы начали кружиться. Олли заставил меня вертеться, но я не отступался. Мы штопором ввинтились в воздух с такой скоростью и силой, что я уже ничего не мог видеть. Все было в тумане. Верченье продолжалось далее и далее. Внезапно я почувствовал, что вновь стою на земле. Я взглянул на себя. Олли не убил меня. Я был цел, я был самим собой! Тогда я понял, что достиг успеха. После долгих стремлений я имел олли. От радости я запрыгал. Что за чувство! Что это было за чувство! Затем я оглянулся, чтобы установить, где я нахожусь. Окружающее было неизвестно мне. Я подумал, что олли, должно быть, пронес меня по воздуху и опустил очень далеко от того места, где мы начали кружиться. Я ориентировался. Я решил, что мой дом должен быть на востоке, поэтому я пошел в этом направлении. Было еще рано. Встреча с олли отняла немного времени. Очень скоро я нашел тропинку, а затем увидел группу мужчин и женщин, идущих мне навстречу. Это были индейцы из племени масатэк. Они окружили меня и спросили, куда я иду. - Я иду домой, в Икстлэн, - сказал я им. - Ты что, заблудился? - спросил меня кто-то. - Я заблудился? - сказал я. - почему? - Потому что Икстлэн не здесь, Икстлэн в противополо- жном направлении. - Мы сами идем туда, - сказал кто-то. - Присоединяйся к нам, - сказали они все. - у нас есть пища. Дон Хенаро перестал говорить и взглянул на меня, как бы ожидая вопроса. - Ну, и что произошло? - спросил я. - ты присоединился к ним? - Нет, не присоединился, - сказал он. - потому что они не были реальными. Я понял это в ту же минуту, как они подошли ко мне. Было что-то в их голосах, в их дружелюбии, что выдавало их, особенно, когда они попросили меня присоединиться к ним. Поэтому я убежал прочь. Они звали меня и просили вернуться. Их призывы стали преследовательскими, но я продолжал убегать от них. - Кем они были? - спросил я. - Людьми, - ответил дон Хенаро отрывисто. - за исключением того, что они не были реальными. - Они были как привидения, - объяснил дон Хуан. - как фантомы. - Пройдя некоторое время, - продолжал дон Хенаро, - я стал более уверен в себе. Я знал, что Икстлэн находится в той стороне, куда я иду. И затем я увидел двух человек, идущих по тропинке ко мне. Казалось, они тоже были индейцами из племени масатэк. С ними был осел, нагруженный дровами. Они прошли мимо меня, пробормотав: "добрый день". - Добрый день, - сказал я, продолжая идти. Они не обратили на меня внимания, продолжая свой путь. Я замедлил свой бег и осторожно повернулся, чтобы взглянуть на них. Они уходили, не обращая на меня внимания. Казалось, они были реальными. Я побежал за ними и закричал: "подождите, подождите!" Они придержали своего осла и остановились с обеих сторон животного, как бы охраняя груз. - Я заблудился в этих горах, - сказал я им. - в каком направлении находится Икстлэн? Они указали в том направлении, куда шли сами. - Ты далеко зашел, - сказал один из них. - это с другой стороны вон тех гор. Чтобы добраться туда, тебе потребуется четыре-пять дней. Затем они повернулись и продолжали идти. Я почувство- вал, что эти индейцы реальны и попросил, чтобы они взяли меня с собой. Мы шли вместе некоторое время, а затем один из них снял свой мешок с провизией и предложил немного мне. Я застыл на месте. Было что-то ужасно странное в том, как он предлагал мне свою пищу. Мое тело ощутило испуг, поэтому я прыгнул назад и бросился бежать. Они оба сказали, что я умру в этих горах, если не пойду вместе с ними, и пытались уговорить меня присоединиться к ним. Их призывы были также очень преследующими, но я также убегал от них изо всех сил. Я продолжал идти. Теперь я знал, что я на правильном пути в Икстлэн, и что эти фантомы пытались сбить меня с пути. Мне встретилось восемь таких. Должно быть, они знали, что мое намерение непоколебимо. Они стояли на дороге и смотрели на меня просящими глазами. Большинство из них не говорило ни слова. Однако, женщины среди них были более смелыми и упрашивали меня. Некоторые из них даже раскладывали пищу и другие предметы, которые, казалось, продают, как невинные торговцы у дороги. Я не остановился и не взглянул на них. К концу дня и пришел в долину, которую я, казалось, узнал, что-то в ней было знакомое. Мне казалось, что я был в ней раньше, но если это было так, то я действительно находился к югу от Икстлэна. Я начал искать знакомые предметы, чтобы ориентироваться и выправить свой путь, когда увидел маленького индейского мальчика, пасущего коз. Ему было, наверное, семь лет, и одет он был также, как я был одет в его возрасте. Фактически, он мне напомнил меня самого, пасущего двух коз моего отца. Некоторое время я следил за ним. Мальчик разговаривал сам с собой так, как обычно это делал я. Затем он стал разговаривать со своими козами. Из того, что я знал об ухаживании за козами, он хорошо знал свое дело. Он делал его тщательно и осторожно. Он не баловал коз, но в то же время он не был с ними жесток. Я решил окликнуть его. Когда я заговорил с ним громким голосом, он подпрыгнул, и, бросившись к скале, стал смотреть на меня из-за камней. Казалось, он был готов бежать, спасая свою жизнь. Он понравился мне. Казалось, он был испуган, и все же он нашел время отозвать своих коз из поля моего зрения. Я разговаривал с ним долго. Я сказал, что заблудился и не знаю дорогу в Икстлэн. Я спросил, как называется место, где мы находимся, и он сказал, что это место, которое я считал. Это очень меня обрадовало. Я понял, что уже больше не потерян и раздумывал о той силе, которую должен был иметь мой олли, чтобы перенести все мое тело за время меньшее, чем взмах ресниц. Я поблагодарил мальчика и начал уходить. Он осторожно вышел из своего укрытия и погнал своих коз по почти незаметной тропинке. Тропинка, казалось, вела в долину. Я позвал мальчика, и он не убежал. Я пошел к нему, и когда был слишком близко от него, он прыгнул в кусты. Я похвалил его за то, что он так осторожен, и начал задавать ему вопросы. - Куда ведет эта тропинка? - спросил я. - Вниз, - сказал он. - Где ты живешь? - Там, внизу. - Там, внизу, много домов? - Нет, только один. - Где остальные дома? Мальчик указал на другую сторону долины с безразличием, свойственным мальчикам его возраста. Затем он со своими козами пошел вниз по тропинке. - Подожди, - сказал я мальчику. - я очень устал и голоден. Возьми меня к своим. - У меня нет своих, - сказал маленький мальчик, и это потрясло меня. Я не знаю почему, но его голос заставил меня колебаться. Мальчик, заметив мое колебание, остановился и повернулся ко мне. - У меня дома никого нет, - сказал он. - мой дядя уехал, а его жена - в поле. Там полно еды, полно. Пойдем со мной. Я чувствовал почти печаль. Мальчик тоже был фантомом. Тон его голоса и его настойчивость выдали его. Фантомы были повсюду, чтобы захватить меня, но я не боялся. Я все еще был онемевший после своей встречи с олли. Я хотел взбеситься на олли или на фантомов, но каким-то образом я не мог рассердиться, как я обычно это делаю, поэтому я перестал пытаться. Затем я захотел опечалиться, потому что мне понравился этот маленький мальчик, но не смог. Поэтому я бросил это тоже. Внезапно я сообразил, что у меня есть олли, и что нет ничего такого, что могли бы мне сделать фантомы. Я последовал за мальчиком по тропинке. Другие фантомы быстро выскочили и попытались заставить меня шагнуть в пропасть, но моя воля была сильнее их. Они, должно быть, чувствовали это, потому что перестали осаждать меня. Спустя некоторое время они просто стояли у моей тропы. Время от времени кто-нибудь из них прыгал ко мне, но я останавливал их своей волей. И тогда они перестали беспокоить меня совершенно. Долгое время дон Хенаро молчал. Дон Хуан взглянул на меня. - Что произошло после этого, дон Хенаро? - спросил я. - Я продолжал идти, - сказал он, как само собой разумеющееся. Казалось, что он кончил свой рассказ, и не было ничего, что он хотел бы добавить. Я спросил их, почему тот факт, что они предлагали ему пищу был указанием на то, что они фантомы. Он не ответил. Я допытывался дальше и спросил, является ли обычаем среди индейцев племени масатэк отрицать то, что у них есть какая-либо пища, или же быть очень озабоченным всем, что касается пищи. Он сказал, что тон их голосов, их желание выманить его и та манера, в которой фантомы говорили о пище, были указаниями. И что он знал это из-за того, что его олли помогал ему. Он заверил меня в том, что один он бы не заметил этих тонкостей. - Эти фантомы были олли, дон Хенаро? - спросил я. - Нет, они были людьми. - Людьми? Но ты сказал, что они были фантомами. - Я сказал, что они больше не были реальными. После моей встречи с олли ничего больше не было реальным. Долгое время мы молчали. - Каков был конечный исход этого события, дон Хенаро? - спросил я. - Конечный исход? - Я хочу сказать, когда и как ты, наконец, достиг Икстлэна? Оба они тут же расхохотались. - Так это значит, это для тебя конечный исход? - заметил дон Хуан. - давай тогда скажем это так. Для путешествия Хенаро не было конечного исхода. И н и- к о г д а не будет никакого конечного исхода. Хенаро все еще в пути в Икстлэн! Дон Хенаро взглянул на меня пронзительными глазами, а затем повернул голову и посмотрел вдаль в сторону юга. - Я никогда не достигну Икстлэна, - сказал он. Его голос был твердым, но тихим, почти шепотом. - Однако, в моих чувствах... В моих чувствах мне иногда кажется, что остался лишь один шаг, чтобы достигнуть его. И все же, этого никогда не будет. В своем путешествии я даже не встречаю знакомых примет, которые я когда-то знал. Ничего уже больше не является тем же самым. Дон Хуан и дон Хенаро взглянули друг на друга. Было что-то очень печальное в их взгляде. - В моем путешествии в Икстлэн я нашел только путников-фантомов, - сказал он тихо. Я взглянул на дона Хуана. Я не понял, что имел в виду дон Хенаро. - Каждый, кого Хенаро встречает на своем пути в Икстлэн, только эфемерное существо, - объяснил дон Хуан. - возьмем тебя, например. Ты - фантом. Твои чувства и твоя настойчивость те же, что у людей. Вот почему он говорит, что он встречает только путников-фантомов на своем пути в икстлэн. Внезапно я понял, что путешествие дона Хенаро было метафорой. - В таком случае твое путешествие в Икстлэн - нереально? - сказал я. - Оно реально! - вставил дон Хенаро. - путники нереальны. Кивком головы он указал на дона Хуана и сказал с ударением: - Он - единственный, кто реален. Мир реален только тогда, когда я с ним. Дон Хуан улыбнулся. - Хенаро рассказывал тебе свою историю, - сказал дон Хуан, - потому что ты вчера остановил мир. И он думал, что ты также и "видел". Но ты такой дурень, что ты не знаешь этого сам. Я неустанно говорю ему, что ты очень странный, и что рано или поздно, но ты будешь видеть. Во всяком случае, во время твоей следующей встречи с олли, если для тебя будет следующий раз, тебе придется бороться с ним и усмирить его. Если ты переживешь потрясение, что, как я уверен, ты сделаешь, поскольку ты сильный и жил, как воин, то ты окажешься живым в неизвестной земле. Затем, что естественно для всех нас, первое, что ты захочешь сделать, - это вернуться назад, к себе в ЛосАнжелес, но не будет назад пути в Лос-Анжелес. То, что ты там оставил, потеряно навсегда. Конечно, к этому времени ты будешь магом, но это не поможет. Что важно для всех нас в такое время, так это то, что все, что мы любили, ненавидели или желали, осталось позади. Однако, чувства в человеке не умирают и не изменяются. И маг отправляется в дорогу домой, зная, что дома он никогда не достигнет, зная, что нет такой силы на земле, которая принесет его к тому месту, к тем вещам и к тем людям, которых он любил. Даже его собственная смерть. Именно об этом тебе рассказывал Хенаро. Объяснение дона Хуана было подобно катализатору. Весь груз рассказа дона Хенаро обрушился на меня внезапно, когда я начал сопоставлять этот рассказ со своей собственной жизнью. - Как насчет людей, которых я люблю? - спросил я дона Хуана. - что случится с ними? - Они все останутся позади, - сказал он. - Но разве нет никакого способа, которым я бы мог вернуть их? Могу ли я вызволить их и взять с собой? - Нет. Твой олли бросит тебя одного в неизвестные миры. - Но я могу вернуться обратно в Лос-Анжелес, разве не так? Я могу сесть на автобус или на самолет и отправиться туда? Лос-анжелес останется на месте, не так ли? - Конечно, - смеясь, сказал дон Хуан. - а также и монтека, и тэмикула, и туксон. - И текат, - добавил дон Хенаро с большой серьезностью. - И пьедрас неграс, и транкитас, - сказал дон Хуан, улыбаясь. Дон Хенаро добавил еще несколько названий, так же сделал дон Хуан. И они ушли в перечисление целой серии крайне смешных и невероятных названий городов и местечек. - Вращение с твоим олли изменит твою идею мира, - сказал дон Хуан. - эта идея есть все. И когда она меняется, меняется сам мир. Он напомнил мне, что однажды я читал ему стихотворение и захотел, чтобы я рассказал его. Он настроил меня несколькими словами на него, и я вспомнил, что читал ему стихи Хуана Рамона Хименеса. То, о котором он говорил, называлось "окончательное путешествие". Я прочел его. ... И я уйду, но птицы останутся, распевая, и мой сад останется с его зелеными деревьями, с его глубокими колодцами. Много дней небеса будут синими и ясными, и колокола в отдалении будут звонить так, как они звонят сегодня днем. Люди, которые любили меня, уйдут, и город будет расцветать заново ежегодно, но мой дух, одержимый ностальгией, будет вечно бродить в том же самом забытом углу моего цветущего сада. - Это то чувство, о котором говорит Хенаро, - сказал дон Хуан. - для того, чтобы быть магом, человек должен быть страстным. Страстный человек имеет земные привязанности и вещи, дорогие ему. Хотя бы та тропа, по которой он ходит. То, что Хенаро рассказал тебе в своем рассказе, именно это. Хенаро оставил свою страсть в Икстлэне. Его дом, его людей, все те вещи, до которых ему было дело. И теперь он бродит вокруг в своих чувствах, и иногда, как он говорит, он почти достигает икстлэна. У нас у всех это одинаково. Для Хенаро - это Икстлэн, для тебя это будет Лос-Анжелес, для меня - ... Я не хотел, чтобы дон Хуан рассказывал мне о себе. Он остановился, как бы прочитав мои мысли. Хенаро вздохнул и перефразировал первую строчку стихотворения: - Я ушел, а птицы остались, распевая. На мгновение я ощутил волну агонии и неописуемого одиночества, охватывающего нас троих. Я взглянул на дона Хенаро и понял, что он, будучи страстным человеком, имел очень много сердечных уз, очень много вещей, до которых ему было дело и которые остались позади. У меня было ясное ощущение, что в этот момент сила его воспоминания готова обрушиться горным обвалом, и что Хенаро находится на грани рыдания. Я поспешно отвел глаза. Страсть дона Хенаро, его высшее одиночество заставили меня плакать. Я взглянул на дона Хуана. Он смотрел на меня. - Только как воин можно выжить на тропе знания, - сказал он. - потому что искусством воина является находить равновесие между ужасом от того, что ты человек, и восхищением от того, что ты человек. Я взглянул на них обоих, на каждого по очереди. Их глаза были мирными и ясными. Они вызвали волну захватывающей ностальгии, и когда они, казалось, были на грани того, чтобы разразиться страстными слезами, они повернули эту волну. На мгновение я, казалось, "видел". Я "видел" одиночество человека, как гигантскую волну, которая застыла передо мной, отброшенная назад невидимой стеной метафоры. Моя печаль была столь захватывающа, что я ощутил эйфорию. Я обнял их. Дон Хенаро улыбнулся и поднялся. Дон Хуан тоже встал и мягко положил руку мне на плечо. - Мы собираемся покинуть тебя здесь, - сказал он. - делай то, что найдешь нужным. Олли будет ждать тебя на краю той долины. Он указал на темную долину вдали. - Если ты чувствуешь, что это еще не твое время, то откажись от своего свидания, - сказал он. - ничего нельзя достигнуть насилием. Если ты хочешь выжить, ты должен быть кристально чистым и совершенно уверенным в себе. Дон Хуан ушел, не глядя на меня. Но дон Хенаро пару раз повернулся и подмигиваниями и движениями головой подталкивал меня идти вперед. Я смотрел на них, пока они не исчезли вдали, а затем пошел к своей машине и уехал. Я знал, что это	 Обрыв текста? . . . 	 Карлос Кастанеда. Сказка о силе ------------------------------------ ------------------------- Карлос Кастанеда "Сказка о силе", 1974 Перевод - И. Старых. Изд. "София", Киев. 1991 - 1993 Spellcheck: Дмитрий Боровик --------- -----------------------------------------------------	 К Н И Г А Ч Е Т В Е Р Т А Я	 Содержание	Часть I Свидетель действий силы Свидание со знанием Видящий сон и видимый во сне Секрет светящихся существ Часть II Тональ и нагваль Надо верить Остров тоналя День тоналя Сжатие тоналя Во времени нагваля Шепот нагваля Крылья восприятия Часть III Объяснение магов Три свидетеля нагваля Стратегия мага Пузырь восприятия Предрасположение двух воинов Пять условий для одинокой птицы: первое - до высшей точки она долетает, второе - по компании она не страдает, даже таких же птиц, как она, третье - клюв ее направлен в небо, четвертое - нет у нее окраски определенной, и пятое - поет она очень тихо. Сан Хуан де ля Крус "Разговоры о свете и любви"
 * ЧАСТЬ I. Свидетель действий силы *	 Свидание со знанием	Я не видел дона Хуана несколько месяцев.Была осень 1971 года. У меня была уверенность, что он находится в доме дона Хенаро в центральной Мексике, поэтому я сделал все необходимые приготовления для шести-семидневной поездки к нему. Однако, на второй день моего путешествия я интуитивно остановился в месте жительства дона Хуана в Соноре в середине дня. Я оставил свою машину и пошел к его дому. К своему удивлению я нашел его там. - Дон Хуан! Я не ожидал найти тебя здесь, - сказал я. Он засмеялся. Мое удивление, казалось, доставило ему удовольствие. Он сидел перед дверью на пустой молочной фляге. Казалось, он ожидал меня. В той легкости, с которой он встретил меня, был оттенок завершенности. Он снял шляпу и помахал ею перед собой комическим жестом. Затем он опять одел ее и отдал мне честь по-военному он опирался о стену, сидя на фляге, как если бы он был в седле. - Садись,садись, - сказал он веселым тоном,-рад тебя видеть вновь. - Я собирался ехать всю дорогу до центральной Мексики ни за что ни про что. А затем мне пришлось бы ехать обратно в Лос-Анжелес. То, что я нашел тебя здесь, сэкономило мне несколько дней езды. - Каким-либо образом ты бы нашел меня, - сказал он загадочным тоном. - скажем, однако, что ты должен мне шесть дней, которые ты используешь на нечто более интересное, чем нажимание на педаль газа в своей автомашине. Было что-то обещающее в улыбке дона Хуана.Его теплота была заразительной. - Где твои орудия письма? Я сказал ему, что забыл их в автомашине. Он сказал, что без них я выгляжу неестественно и заставил меня пойти и взять их. - я закончил писать книгу, - сказал я. Он бросил на меня долгий странный взгляд, который вызвал раздражение в центре моего живота. Казалось, он толкает меня в живот каким-то мягким предметом. Я ощущал себя так, словно мне вот-вот станет плохо, но затем он отвернул голову в сторону, и я восстановил свое хорошее самочувствие. Я хотел поговорить о моей книге, но он сделал мне знак, который означал, что он не хочет, чтобы я что-либо говорил о ней. Он улыбнулся.Настроение его было легким и обворожительным, и он тотчас же вовлек меня в незначительный разговор о людях и текущих событиях. В конце концов я ухитрился направить разговор на ту тему, которая меня интересовала. Начал я, заметив, что пересмотрел свои первичные заметки и понял то, что он мне давал детальное описание мира магов с первой нашей встречи. В свете того, что он сказал мне на этих начальных стадиях, я стал расспрашивать о роли галлюциногенный растений. - Почему ты заставлял меня использовать эти сильные растения столь много раз? - спросил я. Он засмеялся и очень тихо пробормотал: " потому что ты нем." Я расслышал его с первого раза, но хотел быть уверенным в том, что он сказал, и притворился, что не понял. - Извини, я не расслышал, - сказал я. - Ты знаешь, что я сказал, - ответил он и встал. Он похлопал меня по голове и прошел мимо. - Ты довольно медлительный, - сказал он. - и не было никакого другого способа встряхнуть тебя. - Значит ничего из этого не было абсолютно необходимо? - спросил я. - В твоем случае - было. Однако есть другие типы людей, которые, кажется, не нуждаются в этом. Он стоял рядом со мной, глядя на верхушки кустов с левой стороны дома. Затем он опять сел и заговорил об Элихио, своем другом ученике. Он сказал, что Элихио воспользовался психотропными растениями только один раз с тех пор, как стал его учеником, и однако он продвинулся даже более далеко, чем я. - Быть чувствительным - естественное состояние некоторых людей, - сказал он. - ты, также как и я, в эту категорию не входишь. В конце концов чувствительность значит очень мало. - Но что же тогда значит много? - спросил я. Казалось, он искал подходящий ответ. - Имеет значение то, чтобы воин был неуязвим, - сказал он наконец. - но это лишь способ говорить. Способ вертеться вокруг да около. Ты уже выполнил ряд задач магии, и я верю, что пришло время отметить источник всего того, что имеет значение. Поэтому я скажу, что для воина имеет значение прибытие к целостности самого себя. - Что такое целостность самого себя, дон Хуан? - Я сказал, что собираюсь только отметить это. В твоей жизни еще очень много свободных концов, которые ты должен связать прежде, чем я должен поговорить о целостности самого себя. Здесь он закончил наш разговор. Он сделал знак руками, показав, что хочет остановить мои разговоры. Кто-то или что-то явно находилось поблизости.Он склонил голову налево, как бы прислушиваясь. Я мог видеть белки его глаз, когда он остановил их на кустах, находившихся слева за домом. Несколько секунд он внимательно слушал, а затем поднялся, подошел ко мне и прошептал мне на ухо, что нам нужно уйти из дому и отправиться на прогулку. Здесь что-нибудь не так? - спросил я шепотом. - Нет, все так. Все совершенно в порядке. Он повел меня в пустынный чапараль. Мы шли около получаса, затем пришли к небольшому круглому участку, на котором не было растительности. Пятнышко около четырех метров в диаметре, где красноватая земля ссохлась и была совершенно ровной. Не было однако никаких признаков, что это машины очистили и выровняли участок. Дон Хуан сел в центре того участка лицом к юго-востоку. Он указал на место в полутора метрах от него и попросил меня сесть там лицом к нему. - Что мы собираемся сделать? - спросил я. - Сегодня вечером у нас здесь свидание, - ответил он. Быстрым взглядом он осмотрелся в окрестностях, поворачиваясь на месте до тех пор, пока не стал вновь смотреть на юго-восток. Его движения испугали меня. Я спросил его, с кем же это свидание? - Со знанием, - сказал он. - скажем так, что знание кружит вокруг нас. Он не дал мне уцепиться за такой загадочный ответ. Он быстро изменил тему, и шутливым тоном велел мне быть естественным, то есть записывать и разговаривать так, как если бы мы были у него дома. Что больше всего давило мне на ум на этот раз, так это то живое ощущение, которое я имел шестью месяцами раньше, разговаривая с койотом. Это событие означало для меня, что я впервые мог визуализировать или воспринять через свои органы чувств и в трезвом состоянии то описание мира, которое делают маги. - Мы не собираемся уходить в рассуждения о занятиях подобного рода, - сказал дон Хуан, услышав мой вопрос. - тебе нельзя посоветовать индульгироваться, концентрируя свое внимание на прошлых событиях. Мы можем касаться их, но только поверхностно. - Но почему это так, дон Хуан? - У тебя еще недостаточно личной силы для того, чтобы искать объяснения магов. - Значит есть объяснение магов? - Конечно, маги - люди. Мы - создания мысли. Мы ищем разъяснений. У меня было такое впечатление, что основным моим недостатком было искать объяснения. - Нет. Твой недостаток в том, что ты ищешь подходящих объяснений. Объяснений, которые подойдут к твоему миру, против чего я возражаю, так это против твоей рассудочности. Маг тоже объясняет все вещи в своем мире, но он не такой окаменелый, как ты. - Каким образом я мог, прийти к объяснению магов? - Накапливая личную силу. Личная сила заставляет тебя очень легко соскользнуть в объяснение магов. Это объяснение не является тем, что ты называешь объяснением. Тем не менее оно делает мир и его чудеса, если не ясными, то по крайней мере менее пугающими. Это должно быть сущностью объяснения. Но это не то, чего ты ищешь. Ты ищешь отражения своих идей. Я потерял инерцию в задавании вопросов. Однако его улыбка подталкивала меня к тому, чтобы я продолжал разговаривать и следующей темой, представляющей для меня большую важность,был его друг Хенаро и то необычное действие, которое имели на меня его поступки. Каждый раз, когда я приходил с ним в контакт, я испытывал абсолютно неземные расстройства органов чувств. - Хенаро поразителен, - сказал он. - но пока что не имеет смысла говорить о нем или о том, что он делает с тобой. Опять же, у тебя нет достаточно личной силы, чтобы поднимать эту тему. Подожди, когда она у тебя будет, тогда и поговорим. - Что если ее у меня никогда не будет? - Если у тебя ее никогда не будет, то мы никогда не поговорим. - Однако с той скоростью, с которой я продвигаюсь, будет ли она у меня? - спросил я. - Это зависит от тебя. Я дал тебе всю необходимую информацию. Теперь ты отвечаешь за то, чтобы получить достаточно личной силы, чтобы потрогать чешуйки. - Ты говоришь метафорами, - сказал я. - скажи мне прямо, скажи мне точно, что я должен делать. Если ты мне уже это говорил, предположим, что я уже это забыл. Дон Хуан усмехнулся и лег, положив руки под голову. - Ты отлично знаешь, что тебе нужно, - сказал он. Я сказал ему, что иногда мне кажется, что я знаю, но что большей частью у меня нет такой уверенности в себе. - Боюсь, что ты путаешь темы, - сказал он. - самоуверенность воина не является самоуверенностью среднего человека. Средний человек ищет определенности в глазах того, кто на него смотрит и называет это самоуверенностью. Воин ищет неуязвимости в своих собственных глазах и называет это смирением. Средний человек сцеплен с окружающими его людьми, в то время как воин сцеплен только с самим собой. Может быть ты охотишься за радугами, ты гонишься за самоуверенностью среднего человека, тогда как тебе следовало бы стремиться к смирению воина. Разница между тем и этим - значительная. Самоуверенность обозначает, что ты знаешь что-то наверняка. Смирение включает в себя то, что ты неуязвим ни в поступках, ни в чувствах. - Я старался жить в согласии с твоими предложениями, - сказал я. - возможно я делал не все самое лучшее, но самое лучшее, что я мог сам. Это неуязвимость? - Нет. Ты должен делать лучше, чем это. Ты все время должен выталкивать себя за собственные границы. - Но это будет безумие, дон Хуан. Никто не может этого. - Есть масса вещей, которые ты сейчас делаешь, и которые казались бы тебе безумными десять лет назад. Эти вещи сами по себе не изменились. Изменилась твоя идея относительно самого себя. То, что было невозможным тогда, совершенно возможно сейчас. Может быть твой полный успех в перемене самого себя, это только дело времени и в этом отношении единственно возможным курсом, который есть у воина, это действовать неуклонно и не оставляя места для отступления. Ты достаточно знаешь о пути воина, чтобы действовать соответственно. Но на твоем пути стоят твои старые привычки и твой распорядок жизни. Я понял, что он хотел сказать. - Ты думаешь, что записывание - одна из моих старых привычек, которую я должен изменить? Может мне следует уничтожить мою новую рукопись? Он не ответил. Он поднялся и посмотрел на край чапараля. Я сказал, что получил письма от различных людей, говорящих мне о том, что неправильно писать о своем ученичестве. Как прецедент, они цитировали то, что мастера восточных эзотерических доктрин требовали абсолютной секретности насчет своих учений. Может быть эти мастера просто индульгируют в том, что они мастера? - сказал дон Хуан, глядя на меня. - Я не мастер. Я только воин. Поэтому я действительно не знаю, что чувствует мастер. - Но может быть я говорю о тех вещах, о которых мне не следовало бы говорить, дон Хуан? - Неважно, что человек открывает или что он удерживает про себя. Все, что мы делаем, все, чем мы являемся, основывается на нашей личной силе. Если у нас ее достаточно, то одно сказанное слово может быть достаточным для того, чтобы изменить весь ход нашей жизни. Но если у нас недостаточно личной силы, то прекраснейшие и чудеснейшие отделы мудрости могут быть раскрыты нам, и это раскрытие ни черта нам не даст. Затем он снизил голос, как бы говоря мне что-то секретное. - Я собираюсь произнести, пожалуй, величайший момент знания, который кто-либо может произнести, - сказал он. - посмотрю я, что ты с ним сможешь сделать. - Знаешь ли ты, что в этот самый момент ты окружен вечностью, если пожелаешь? После долгой паузы, во время которой он подталкивал меня едва заметными движениями глаз сделать заключение, я сказал, что не понимаю, о чем он говорит. Затем он указал в зенит. Или там, или мы можем сказать, что вечность вроде этого, - и он расставил руки, указывая на восток и запад. Мы взглянули друг на друга. В его глазах был вопрос. - Что ты на это скажешь? - спросил он, подзуживая меня подумать над его словами. Я не знал, что сказать. - Знаешь ли ты, что ты можешь растянуть себя навсегда в любом из направлений, в котором я указал, - продолжал он, - знаешь ли ты, что один момент может быть вечностью? Это не загадка, это факт. Но только если ты оседлаешь этот момент и используешь для того, чтобы ухватиться за целостность самого себя навсегда и в любом направлении. Он смотрел на меня. - У тебя не было этого знания раньше, - сказал он улыбаясь. - теперь ты его имеешь. Но это не делает никакой разницы, поскольку у тебя недостаточно личной силы для того, чтобы использовать мое откровение. Однако, если бы у тебя было достаточно личной силы, то одни только мои слова были бы достаточны для тебя, чтобы сконцентрировать целостность самого себя и вывести критическую часть себя за те границы, в которых она заключена. Он подошел ко мне сбоку, и постукал меня по груди. Это было очень легкое постукивание. - Там границы, о которых я говорю, - сказал он. - можно выйти из них. Мы - это чувства, осознание, заключенное здесь. Он хлопнул меня по плечам обеими руками и мои блокнот и карандаш полетели на землю. Дон Хуан поставил ногу на блокнот и уставился на меня смеясь. Я спросил его, не возражает ли он, что я делаю заметки. Он сказал "нет" ободряющим тоном и убрал ногу. - Мы - светящиеся существа, - сказал он, ритмично покачивая головой. - а для светящегося существа только личная сила имеет значение. Но если ты спросишь меня, что такое личная сила, то я должен сказать тебе, что мои объяснения не объяснять этого. Дон Хуан взглянул на западный горизонт и сказал, что еще осталось несколько часов дневного света. - Нам придется здесь быть долго, - объяснил он. - поэтому мы будем или спокойно сидеть, или говорить. Для тебя неестественно молчать, поэтому, продолжим разговаривать. Это место является местом силы, и прежде чем придет ночь, оно должно быть использовано для нас. Ты должен сидеть как можно более естественно, без страха и без нетерпения. Похоже на то, что тебе легче всего расслабиться, делая заметки. Поэтому пиши, сколько твоей душе угодно. А теперь, предположим, что ты расскажешь мне что-нибудь о своих сновидениях. Его внезапный переход застал меня врасплох. Он повторил свою просьбу. Много нужно было сказать об этом. Сновидения включали в себя культивирование особого контроля над собственными снами до такой степени, что опыт, испытанный в них, и то, что испытываешь во время бодрствования, приобретает одинаковую практическую ценность. Подход магов состоял в том, что под воздействием сновидения обычный критерий в том, чтобы отличить сон от реальности, становится недействующим. Практика сновидения состояла в том упражнении, в которое входило нахождение собственных рук во время сна. Иными словами, следовало намеренно увидеть во сне, что смотришь на собственные руки и можешь найти их, поднимая на уровень глаз во время сна. После нескольких лет безуспешных попыток я, наконец, выполнил задачу. Оглядываясь назад, мне становится очевидным, что я добился успеха лишь после того, как добился контроля в какой-то степени над миром своей повседневной жизни. Дон Хуан захотел узнать всю подноготную. Я стал рассказывать ему, что трудность устанавливать команду смотреть на руки очень часто бывает совершенно непреодолимой. Он предупредил меня, что ранние стадии подготовительной работы, которую он называл настройка сновидения, состояли из смертельной игры, которую ум человека играет сам с собой, и что какая-то часть меня самого будет делать все возможное к тому, чтоб воспрепятствовать выполнению этой задачи. - Сюда может входить,- сказал дон Хуан , - раздумывание о бессмыслице всего этого, наплывы меланхолии или даже депрессия с позывом к самоубийству. Я однако так далеко не зашел. Мой опыт был скорее на светлой, комической стороне. Тем не менее результат бывал одинаково разочаровывающим. Каждый раз, когда я собирался взглянуть на руки во сне, случалось что-нибудь необычное. Я или начинал летать, или мой сон превращался в ночной кошмар, или же просто приходило очень приятное ощущение телесного возбуждения. Все во сне выходило далеко за рамки "нормального", если говорить о живости сна, и поэтому сон ужасно затягивал. Мое первоначальное намерение наблюдать за своими руками бывало забыто в свете новой ситуации. Однажды ночью, совершенно неожиданно, я нашел свои руки во сне. Я видел во сне, что иду по незнакомой улице иностранного города и внезапно я поднял руки и поместил их перед лицом. Казалось, что что-то внутри меня самого сдалось и позволило мне смотреть на тыльную сторону своих рук. Инструкции дона Хуана состояли в том, что как только вид моих рук станет расплываться или меняться на что-либо еще, я должен перевести свой взгляд с рук на любой другой элемент окрестности в моем сне. В этом конкретном сне я перенес свой взгляд на здание в конце улицы. Когда вид здания начал туманиться, я сконцентрировал свое внимание на других элементах, входящих в мой сон. Конечным результатом была невероятно ясная и стройная картина пустынной улицы в каком-то неизвестном заграничном городе. Дон Хуан заставил меня продолжать рассказывать о других опытах в сновидении. Мы разговаривали долгое время. В конце моего отчета он поднялся и пошел в кусты. Я тоже поднялся. Я нервничал. Это было ничем не обоснованное ощущение, поскольку ничто не возбуждало ни страха, ни заботы. Дон Хуан вскоре вернулся, он заметил мое возбуждение. - Успокойся, - сказал он, слегка взяв меня за руку. Он усадил меня и положил мне на колени блокнот. Он уговаривал меня писать. Его аргументом было то, что я не должен беспокоить место силы ненужными чувствами страха или колебания. - Почему я стал так нервничать? - спросил я. - Это естественно, - сказал он. - чему-то внутри тебя угрожает твоя деятельность в сновидениях. До тех пор, пока ты не думал об этой деятельности, с тобой было все в порядке. Но теперь, когда ты свои действия раскрыл, ты готов упасть в обморок. - У каждого воина свой собственный способ сновидения. Каждый способ различен. Единственно, что у нас есть у всех общее, так это то, что мы разыгрываем хитрые трюки для того, чтобы заставить самих себя отступиться. Противоядием будет настойчиво продолжать попытки, несмотря на все эти барьеры и разочарования. Он спросил меня затем, могу ли я выбирать тему для сновидения. Я сказал, что не имею ни малейшей идеи относительного того, как это сделать. - Объяснение магов, относительно того, как отбирать тему для сновидения, - сказал он, - состоит в том, что воин выбирает тему сознательно, удерживая изображение в своем уме, в то время как он выключает свой внутренний диалог. Другими словами, если он способен на какое-то время о том, что он хочет в сновидении, даже если это ему удается лишь на секунду, желаемая тема придет. Я уверен, что ты это сделал, хотя и не осознавал этого. Последовала длинная пауза, а затем дон Хуан начал нюхать воздух. Казалось, он прочищает свой нос. Три или четыре раза он с силой выдохнул через ноздри, мышцы его живота сокращались рывками, которые он контролировал делая короткие, маленькие вдохи. - Мы больше не будем говорить о сновидении, - сказал он. - Это может стать у тебя навязчивой мыслью. Если в чем-нибудь можно добиться успеха, то успех должен приходить легко, с небольшим количеством усилий, но без стресса или навязчивых идей. Он поднялся и прошел к краю кустов. Нагнувшись, он всмотрелся в листву. Казалось, он что-то рассматривает в листьях, не подходя к ним слишком близко. - Что ты делаешь? - спросил я, не способный сдержать свое любопытство. Он повернулся ко мне, улыбнулся и поднял брови. - Кусты полны странных вещей, - сказал он и сел снова. Его тон был таким спокойным, что он испугал меня больше, чем если бы он крикнул. Мой блокнот и карандаш упали у меня из рук. Он засмеялся, изобразил мои движения и сказал, что мои преувеличенные реакции являются одним из тех свободных концов, которые еще существуют в моей жизни. Я хотел поговорить об этом, но он мне не позволил. - Осталось совсем немножко дневного света, - сказал он. - есть другие вещи, которых мы должны коснуться, прежде чем наступят сумерки. Затем он добавил, что, судя по моим успехам в сновидении, я должно быть научился останавливать по желанию свой внутренний диалог. Я сказал ему, что это так. В начале нашей связи дон Хуан разработал другую процедуру: делать длинные переходы, не фокусируя глаза ни на чем. Его рекомендацией было не смотреть ни на что прямо, но, слегка раскашивая глаза, удерживать в боковом зрении все, что попадается на глаза. Он настаивал, хотя в то время я этого и не понимал, на том, что если будешь удерживать несфокусированные глаза в точке слегка выше горизонта, то возможно замечать сразу все в почти полном 180-градусном секторе перед глазами. Он заверил меня, что это упражнение является единственным способом прекратить внутренний диалог. Он обычно расспрашивал меня о моем прогрессе, но потом перестал интересоваться этим. Я сказал дону Хуану, что практиковал эту технику в течение нескольких лет, не замечая никаких изменений. Однако однажды я с потрясением понял, что только что шел в течение десяти минут, не сказав себе ни единого слова. Я заметил дону Хуану, что осознал тот факт, что остановка внутреннего диалога - это не просто удерживание слов, которые я говорил себе. Весь мой мыслительный процесс остановился, и я ощутил себя как бы в подвешенном состоянии, парящим. Чувство паники, которое возникло из этого осознания заставило меня восстановить свой внутренний диалог как противоядие. - Я говорил себя, что внутренний диалог это то, что прижимает нас к земле, - сказал дон Хуан. - мир то-то и то-то или такой-то и такой-то только потому, что мы говорим сами себе о том, что он то-то и такой-то. Дон Хуан объяснил, что проход в мир магов открывается после того, как воин научится выключать внутренний диалог. - Сменить нашу идею мира - является ключом магии, - сказал он. - остановка внутреннего диалога - единственный путь к тому, чтобы выполнить это. Все остальное просто продвижение. Сейчас ты в таком положении, что знаешь о том, что ничто из того, что ты видел или слышал, за исключением остановки внутреннего диалога не могло само по себе изменить что-либо в тебе или в твоей идее мира. Следует оговориться, однако, что такое изменение не может быть вызвано силой. Теперь ты сможешь понять, почему учитель не обрушивается на своего ученика. Это родит в нем только мрачность и навязчивые идеи. Он спросил о деталях других опытов, которые у меня были в выключении внутреннего диалога. Я рассказал все, что мог вспомнить. Мы разговаривали, пока не стало темно, и я уже не мог удобно записывать. Мне пришлось уделять меньше внимания записыванию, а это изменяло мою концентрацию. Дон Хуан понял это и стал смеяться. Он указал на то, что я выполнил еще одну задачу магии - записывать, не концентрируя внимания. В тот момент, когда он это сказал, я понял, что на самом деле не уделяю никакого внимания действию записывания, казалось, это отдельная деятельность, с которой я не имею ничего общего. Я был озадачен. Дон Хуан попросил меня сесть рядом с ним в центре круга. Он сказал, что стало слишком темно, и что мне уже небезопасно сидеть так близко к краю чапараля. Я почувствовал на спине озноб и прыгнул к нему. Он велел мне сесть лицом к юго-востоку и скомандовать самому себе быть тихим без всяких мыслей. Сначала я не мог этого сделать и испытал момент нетерпения. Дон Хуан повернулся ко мне спиной и сказал, чтобы я облокотился о его плечо для поддержки. Он сказал, что как только я остановлю свои мысли, я должен удерживать глаза открытыми и смотреть на кусты в направлении юго-востока. Загадочным тоном он добавил, что поставил передо мной задачу, и что если я решу ее, то буду готов к другому сегменту мира магов. Я выставил слабый вопрос о природе этой задачи. Он мягко усмехнулся. Я ждал его вопроса и затем что-то во мне включилось. Я почувствовал себя подвешенным. Казалось, что из моих ушей выпали затычки, и миллионы звуков чапараля стали слышны, их было так много,что я не мог их отличать индивидуально. Я чувствовал, что засыпаю и затем внезапно что-то привлекло мое внимание. Это не было что-то такое, что вовлекало бы мой мыслительный процесс. Это не было видением или чертой окрестностей, и однако же мое сознание было чем-то захвачено. Я был абсолютно бодрствующим. Глаза мои были сфокусированы на пятне у края чапараля, но я не смотрел, не думал и не говорил сам с собой. Мои чувства были чисто телесными ощущениями. Слова им не требовались. Я чувствовал, что прорываюсь через что-то неопределенное. Может быть то, что в обычном состоянии было бы моими мыслями, прорывалось. Во всяком случае, у меня было такое ощущение, что я попал в снежный обвал, и что-то теперь рушилось, имея меня в своем центре. Я почувствовал жжение в своем животе. Что-то тянуло меня в чапараль. Я мог различать темную массу кустов прямо перед собой. Однако, это не было недифференцированной темнотой, которой она была обычно. Я мог видеть каждый отдельный куст, как если бы смотрел на них в темных сумерках. Казалось, они двигаются. Масса их листьев выглядела как черные юбки, летящие ко мне, как если бы их нес ветер. Но ветра не было. Я погрузился в их гипнотизирующее движение. Какая-то пульсирующая дрожь, казалось,подтаскивала их все ближе и ближе ко мне. А затем я заметил более светлый силуэт, который, казалось, накладывался на темную форму кустов. Я сфокусировал свои глаза сбоку от светлого силуэта и смог увидеть в нем слабое сияние. Затем я взглянул на него не фокусируясь и мне пришло ясное убеждение, что светлый силуэт- это человек, прячущийся под кустами. В этот момент я находился в крайне необычном состоянии сознания. Я осознавал окружающее и тот умственный процесс, который это окружающее во мне вызывало. Однако я ничего не думал, как я думаю обычно. Например, когда я понял,что силуэт, наложенный на кусты - человек, я вспомнил другой случай в пустыне. Я заметил тогда, во время прогулки с доном Хенаро, что в ночном чапарале позади нас прячется человек. Но в тот момент, как я пытался разумно объяснить явление, я потерял человека из виду. На этот раз, однако, я чувствовал себя хозяином положения и отказался объяснять что-либо или думать вообще. На секунду у меня было впечатление, что я могу удержать человека и заставить его оставаться там, где он есть. Затем я испытал странную боль в центре своего живота. Что-то, казалось, вырывалось изнутри меня, и я уже не мог больше держать напряженными мышцы брюшного пресса. В тот самый момент, когда я отступился, темная фигура громадной птицы или какого-то летающего животного бросилась на меня из чапараля. Казалось, что форма человека превратилась в форму птицы. У меня было ясное осознанное восприятие страха. Я ахнул,затем издал громкий крик и упал на спину. Дон Хуан помог мне подняться. Его лицо было вплотную с моим. Он смеялся. - Что это было? - заорал я. Он заставил меня замолчать, приложив мне руку ко рту. Приложив мне губы к уху, он прошептал, что нам нужно покинуть это место спокойно и собранно, как будто бы ничего не произошло. Мы шли бок о бок. Его походка была расслабленная и равномерная. Пару раз он быстро оборачивался. Я сделал то же самое и дважды уловил какую-то темную массу, которая, казалось, следовала за нами. Позади себя я услышал громкий и какой-то неземной крик. На секунду я был объят чистым ужасом. Судороги прошлись у меня по мышцам живота. Они начинались спазматически и их интенсивность росла до тех пор, пока они просто не заставили мое тело бежать. Единственно, как можно говорить о моей реакции, так это применяя терминологию дона Хуана. Поэтому я могу сказать, что мое тело из-за того испуга, который я испытал, смогло выполнить то, что он называл " бег силы", техника, которой он обучил меня несколькими годами раньше, состоящая из бега в темноте не спотыкаясь и не ударяясь ни обо что. Я не полностью осознавал, что я сделал или как я сделал. Внезапно я оказался опять у дома дона Хуана. Очевидно он тоже бежал,и мы прибежали в одно и то же время. Он зажег свою керосиновую лампу, повесил ее на потолочную балку и спокойно сказал, чтобы я сел и расслабился. Некоторое время я лежал на одном месте, пока моя нервозность не стала более управляемой. Затем я сел. Он подчеркнуто сильно приказал мне действовать так, словно ничего не произошло и вручил мне мой блокнот. Я не заметил в своей спешке, что обронил его. - Что там произошло, дон Хуан? - спросил я наконец. - У тебя было свидание со знанием, - сказал он, указывая движением подбородка на темный край пустынного чапараля. -я повел тебя туда, потому что я мельком заметил ранее, что знание бродило вокруг дома. Можно сказать, что знание знало о том, что ты приезжаешь и ожидало тебя. Вместо того, чтобы встречаться с ним здесь, я считал, что с ним следует встретиться на месте силы. Затем я сделал тебе испытание, чтобы посмотреть, достаточно ли у тебя личной силы, чтобы изолировать ее от всех остальных окружающих нас вещей. Ты сделал прекрасно. - Подожди минутку, - запротестовал я. - я видел силуэт человека, прячущегося за кустом, а затем я видел огромную птицу. - Ты не видел человека! - сказал он с ударением. - не видел ты и птицы. Силуэт в кустах и то, что полетело к нам, была бабочка. Если ты хочешь быть точным, употребляя термины магов, но очень смешным в своих собственных терминах, то ты можешь сказать, что сегодня у тебя было свидание с бабочкой. Знание - это бабочка. Он взглянул на меня пристально. Свет лампы создавал странные тени на его лице. Я отвел глаза. - Возможно, у тебя будет достаточно личной силы, чтобы разгадать эту загадку сегодня ночью, - сказал он. - если не сегодня ночью, то может быть завтра. Вспомни, ты мне еще должен шесть дней. Дон Хуан поднялся и прошел на кухню в задней части дома. Он взял лампу и поставил ее к стене на короткий круглый чурбан, который он использовал как табурет. Мы уселись на полу друг против друга и поели бобов с мясом из горшка, который он поставил перед нами. Ели мы в молчании. Время от времени он бросал на меня отрывистые взгляды и, казалось, готов был засмеяться. Его глаза были как две щелки. Когда он смотрел на меня, то слегка приоткрывал их, и влага в уголках отражала свет лампы. Казалось,он использовал свет для того, чтобы создавать зеркальные отражения. Он играл с этим, покачивая головой почти незаметно каждый раз, когда останавливал глаза на мне. Эффектом была захватывающая игра света. Я осознал его маневры после того, как он использовал их пару раз. Я был убежден, что он действует так, имея в уме определенную цель я почувствовал себя обязанным спросить об этом. - Для этого у меня есть далеко идущая причина, - сказал он ободряюще. - я успокаиваю тебя своими глазами. Ты уже больше не нервничаешь, не так ли? Я должен был признать, что чувствую себя очень хорошо. Мелькание света в его глазах не было угрожающим и ни в коей мере не раздражало и не пугало меня. - Как ты успокаиваешь меня своими глазами? - спросил я. Он повторил незаметные покачивания головы. Его глаза действительно отражали свет керосиновой лампы. - Попробуй сделать это сам, - сказал он спокойно и положил себе еще еды. - ты сможешь успокаивать сам себя. Я попробовал качать головой. Мои движения были неуклюжи. - Болтая головой таким образом ты себя не успокоишь. Скорее ты добьешься головной боли. Секрет состоит не в качании головой, а в том чувстве, которое приходит к глазам из района внизу живота. Именно оно заставляет голову качаться. Он потер район живота. Когда я закончил есть, я прислонился к груде дров и пустых мешков. Я попытался имитировать его качание головой. Дон Хуан, казалось, забавлялся бесконечно. Он смеялся и хлопал себя по ляжкам. Затем внезапный звук прервал его смех. Я услышал странный глубокий звук, подобный постукиванию по дереву, который исходил из чапараля. Дон Хуан поднял свой подбородок, сделав мне знак оставаться алертным. - Это бабочка зовет тебя, - сказал он без всяких эмоций в голосе. Я вскочил на ноги. Звук тотчас прекратился. Я посмотрел на дона Хуана в поисках объяснений. Он сделал комический жест беспомощности, пожимая плечами. - Ты еще не закончил своего свидания, - добавил он. Я сказал ему, что чувствую себя недостойным и что лучше я уеду домой и вернусь тогда, когда буду чувствовать себя сильнее. - Ты говоришь чепуху, - бросил он. - воин берет свою судьбу, какой она бы ни была, и принимает ее в абсолютном смирении. Он в смирении принимает то, чем он является не для того, чтобы сожалеть, не как основу для сожаления, а как живой вызов. - Для каждого из нас нужно время, чтобы понять этот момент и использовать его в жизни.Я, например, ненавидел само звучание слова "смирение". Я - индеец, а мы, индейцы, всегда были смиренны и ничего не делали, только опускали свои головы. Я думал, что смирение не по пути с воином. Я ошибался. Сейчас я знаю, что смирение воина не является смирением нищего. Воин ни перед кем не опускает головы, но в то же время он не позволит никому опускать свою голову перед ним. Нищий, напротив, уже при падении шляпы падает на колени и метет пол перед любым, кого считает выше себя. Но в то же время он требует, чтобы кто-то, находящийся ниже его, мел пол перед ним. - Вот почему я говорил тебе сегодня ранее, что я не понимаю, что чувствуют мастера. Я знаю только смирение воина, а оно никогда не позволит мне быть чьим-либо мастером. Мы некоторое время молчали. Его слова вызвали во мне глубокое волнение. Я был тронут ими и в то же время озабочен тем, чему я был свидетелем в чапарале. Моим сознательным заключением было то, что дон Хуан что-то скрывает от меня и что он на самом деле должен знать,что происходит. Я ушел в эти размышления, когда тот же самый странный стучащий шум вывел меня из задумчивости. Дон Хуан улыбнулся, а затем начал посмеиваться. - Ты любишь смирение нищего, - сказал он мягко. - ты опускаешь голову перед разумом. - Я всегда думаю, что меня разыгрывают, - сказал я. - это основной момент моей проблемы. - Ты прав. Тебя разыгрывают, -заметил он с обезоруживающей улыбкой. - это не может быть твоей проблемой. Реальной проблемой в этом отношении является то, что ты чувствуешь, будто я сознательно тебя обманываю. Прав я? - Да, есть во мне что-то, что не дает мне поверить в реальность происходящего. - Ты опять прав. Ничего из происходящего не является реальным. - Что ты хочешь этим сказать, дон Хуан? - Вещи являются реальными только после того, как научишься соглашаться с их реальностью. То, что происходит сегодня ночью, например, вероятно не может быть для тебя реальным, потому что никто с тобой согласиться не может относительно этого. - Ты хочешь сказать, что не видел того, что произошло? - Конечно, видел, но я не в счет. Вспомни, что я тот, кто тебя обманывает. Дон Хуан смеялся, пока не закашлялся и не выбился из дыхания. Его смех был дружественным, даже несмотря на то, что он смеялся надо мной. - Не обращай так много внимания на ту чушь, которую я несу, - сказал он ободряюще. - я просто стараюсь расслабить тебя и знаю, что ты чувствуешь себя в своей тарелке только тогда, когда ты в смущении. Его выражение было рассчитано комичным, и мы оба расхохотались. Я сказал ему, что меня еще более испугало то, что он сейчас сказал. - Ты боишься меня? - спросил он. - Не тебя, но того, что ты представляешь. - Я представляю собой свободу воина. Ты этого боишься? - Нет, но я боюсь устрашительности твоего знания. В нем нет для меня утешения. Нет гавани, куда бы приткнуться. - Ты опять все путаешь. Утешение, гавань, страх - все это настроения, которым ты научился, даже не спрашивая об их ценности. Как видно, черные маги уже завладели всей твоей преданностью. - Кто такие черные маги? - Окружающие нас люди являются черными магами. А поскольку ты с ними, то ты тоже черный маг. Подумай на секунду, можешь ли ты уклониться с той тропы, которую они для тебя проложили. Нет. Твои мысли и твои поступки навсегда зафиксированы в их терминологии. Это рабство. Я, с другой стороны, принес тебе свободу. Свобода дорога, но цена не невозможна. Поэтому бойся своих тюремщиков, своих мастеров. Не трать своего времени и своей силы, боясь меня. Я знал, что он был прав, но все же несмотря на мое искреннее согласие с ним, я знал также, что привычки моей жизни обязательно заставят меня тянуться к моей старой тропе. Я действительно себя чувствовал рабом. После долгого молчания дон Хуан спросил меня, достаточно ли у меня силы чтобы еще раз столкнуться со знанием. - Ты хочешь сказать с бабочкой? - спросил я полушутя. Его тело согнулось от смеха. Казалось, что я только что сказал ему самую смешную шутку в мире. - Что ты в действительности имеешь в виду, когда говоришь, что знание - это бабочка? - спросил я. - Я ничего другого не имею в виду, - ответил он. - бабочка есть бабочка. Я думал, что к настоящему времени со всеми твоими достижениями у тебя будет достаточно силы, чтобы "видеть". Вместо этого ты мельком заметил человека. А это не было истинным "видением". С самого начала моего ученичества дон Хуан ввел концепцию "видения", как особой способности, которую можно развить, и которая позволит воспринимать "истинную" природу вещей. За несколько лет нашей связи у меня развилось мнение, что то, что он имеет в виду под "видением", является интуитивным восприятием вещей, или же способностью понимать что-то сразу, или, возможно, способностью насквозь видеть человеческие поступки и раскрывать скрытые значения и мотивы. - Я могу сказать, что сегодня вечером, когда ты встретился с бабочкой, ты наполовину смотрел, наполовину видел, - продолжал дон Хуан. -в этом состоянии, хотя ты и не был полностью самим собой, как обычно,ты, тем не менее, смог находиться в полном сознании, чтобы управлять своим знанием мира. Дон Хуан остановился и взглянул на меня. Сначала я не знал, что сказать. - Как я управлял своим знанием мира? - спросил я. - Твое знание мира сказало тебе, что в кустах можно найти только подкрадывающихся животных или людей, прячущихся за листвой. Ты удержал эту мысль и естественно тебе пришлось найти способ сделать мир таким, чтобы он отвечал этой мысли. - Но я совсем не думал, дон Хуан. - Тогда не будем называть это думанием. Скорее это привычка иметь мир таким, чтобы он всегда соответствовал нашим мыслям, когда он не соответствует, мы просто делаем его соответствующим. Бабочки, такие большие, как человек, не могут быть даже мыслью. Поэтому для тебя то, что находилось в кустах, должно было быть человеком. - Такая же вещь случилась и с койотом. Твои старые привычки определили природу этой встречи также. Что-то произошло между тобой и койотом. Но это не был разговор. Я сам бывал в такой переделке. Я тебе рассказывал, что однажды я говорил с оленем. Теперь ты разговариваешь с койотом. Но ни ты, ни я никогда не узнаем,что на самом деле имело место в этих случаях. - Что ты мне говоришь, дон Хуан? - Когда объяснение магов стало ясным для меня, уже было слишком поздно узнавать, что именно сделал для меня олень. Я сказал, что мы разговаривали, но это было не так. Сказать, что между нами произошел разговор, это только способ представить все таким образом, чтобы я смог об этом говорить. Олень и я что-то делали, но в то время, когда это имело место, мне нужно было заставлять мир соответствовать моим идеям, совершенно так же, как это делал ты. Так же, как ты, я всю свою жизнь разговаривал. Поэтому мои привычки взяли верх и распространились на оленя. Когда олень подошел ко мне и сделал то, что он сделал, то я был вынужден понимать это как разговор. - Это объяснение магов? - Нет это мое объяснение тебе. Но оно не противоречит объяснению магов. Его заявление бросило меня в состояние умственного возбуждения. На некоторое время я забыл о крадущейся бабочке и даже забыл записывать. Я попытался перефразировать его заявление, и мы ушли в длинное обсуждение рефлексирующей природы нашего мира. Мир, согласно дону Хуану, должен соответствовать его описанию. Это описание отражает себя. Другим моментом его разъяснения было то, что мы научились соотносить себя с нашим описанием мира в терминах того, что я назвал "привычки". Я ввел то, что считал более всеобъемлющим термином "намеренность" - свойство человеческого сознания посредством которого соотносятся с объектом или намереваются иметь этот объект в таком именно виде. Наш разговор вызвал крайне интересное рассуждение. Будучи рассмотренным в свете объяснений дона Хуана, мой "разговор" с койотом приобретал новые черты. Я действительно намеренно вызвал "диалог", поскольку я никогда не знал другого пути намеренной коммуникации. Я также преуспел в том, чтобы заставить его отвечать описанию, соответственно которому коммуникация происходит через диалог. И, таким образом, я заставил описание отразиться. Я испытал момент огромного подъема. Дон Хуан засмеялся и сказал, что быть до такой степени тронутым словами, это другой аспект моей глупости. Он сделал комический жест разговора без звуков. - Мы все проходим через одни и те же фокусы, - сказал он после длинной паузы. - единственный способ преодолеть их состоит в том, чтобы продолжать действовать как воин. Остальное придет само собой и посредством себя самого. - А что остальное, дон Хуан? - Знание и сила. Люди знания обладают и тем и другим. И в то же время никто из них не сможет сказать, каким образом они их приобрели за исключением того, что они неуклонно действовали как воины, и в определенный момент все изменилось. Он взглянул на меня. Казалось, он был в нерешительности. Затем он быстро встал и сказал, что у меня нет иного выхода, как продолжить свое свидание со знанием. Я ощутил озноб. Мое сердце начало колотиться. Я поднялся, и дон Хуан обошел вокруг меня, как бы рассматривая мое тело со всех возможных углов. Он сделал мне знак сесть и продолжать писать. - Если ты будешь слишком испуган, то ты не сможешь провести свое свидание. Воин должен быть спокоен и собран и никогда не ослаблять своей хватки. -я действительно испуган, - сказал я. - бабочка или что иное, но что-то там лазает по кустам. - Конечно, - воскликнул он, - мое возражение состоит в том, что ты настойчиво считаешь это человеком, точно также, как ты настойчиво думаешь, что разговаривал с койотом. Какаято
 часть меня полностью поняла, что он хочет сказать. Был, однако, другой аспект меня самого, который не отступался и, несмотря на очевидное, накрепко прицеплялся к рассудку. Я сказал дону Хуану, что его объяснения не удовлетворяют мои чувства, хотя интеллектуально я полностью согласен с ним. - В этом слабая сторона слов, - сказал он подбадривающе. - Они всегда заставляют нас чувствовать себя просвещенными, но когда мы оборачиваемся, чтобы посмотреть на мир, то они всегда предают нас, и мы кончаем тем, что смотрим на мир так же, как всегда это делали, без всякого просветления. По этой причине маг старается больше действовать, чем говорить. И как следствие этого, он получает новое описание мира. Новое описание,где разговор не является очень уж важным, и где новые поступки имеют новые отражения. Он сел рядом со мной, посмотрел мне в глаза и попросил меня рассказать о том, что я действительно видел в чапарале. На секунду меня охватила полная неопределенность. Я видел темную фигуру человека, но в то же время, я видел, как эта фигура превратилась в птицу. Таким образом я видел больше, чем мой рассудок давал мне возможным считать вероятным. Но вместо того, чтобы отбрасывать свой рассудок совершенно, что-то во мне выбрало отдельные части моего опыта, такие как размер и общие очертания темной фигуры и удержало их как разумную возможность, выбрасывая в то же время другие части, вроде того, что темная фигура превратилась в птицу. Таким образом я убедил себя, что видел человека. Дон Хуан расхохотался, когда я выразил свои затруднения. Он сказал,что рано или поздно объяснение магов придет ко мне на помощь и тогда все сразу станет совершенно ясным. Без необходимости быть разумным или неразумным. - А пока все, что я могу для тебя сделать, это гарантировать, что это не был человек, - сказал он. Взгляд дона Хуана стал нервирующим. Мое тело невольно задрожало. Он заставил меня почувствовать раздражение и нервозность. Я ищу отметки на твоем теле, - объяснил он. - ты можешь этого не знать, но сегодня вечером ты был в хорошенькой переделке. - Что за отметки ты ищешь? - Не настоящие, физические отметки на твоем теле, но знаки, указания в твоих светящихся волокнах, в районах яркости. Мы - светящиеся существа, и все, что мы есть, и все, что мы чувствуем бывает видно в наших волокнах. Люди имеют яркость, свойственную только им. Это единственный способ отличить их от других светящихся живых существ. - Если бы ты "видел" сегодня вечером, то ты заметил бы, что фигура в кустах не была светящимся живым существом. Я хотел спрашивать дальше, но он приложил мне руку ко рту и заставил замолчать. Затем он нагнулся мне к уху и прошептал, что я должен слушать и попытаться услышать мягкое шуршание, мягкие приглушенные шаги бабочки по сухим листьям и ветвям на земле. Я ничего не мог расслышать. Дон Хуан резко поднялся, взял лампу и сказал, что мы будем сидеть под навесом у его двери. Он вывел меня через заднюю дверь и обвел меня вокруг дома по краю чапараля. Вместо того, чтобы пройти через комнату и выйти из передней двери. Он объяснил, что необходимо было сделать наше присутствие явным. Мы наполовину обошли дом с его левой стороны. Шаг дона Хуана был исключительно медленным и неуверенным. Его рука тряслась, когда он держал лампу. Я спросил его, что с ним случилось. Он мне подмигнул и прошептал, что большая бабочка, которая рыскает вокруг, имеет свидание с молодым человеком, и что медленная походка слабого старика была явным способом показать, с кем она встречается. Когда мы наконец пришли к передней части дома, дон Хуан повесил лампу на балку и усадил меня спиной к стене. Сам он сел справа. - Мы собираемся сидеть здесь, - сказал он. - а ты будешь писать и разговаривать со мной очень нормальным образом. Бабочка, которая бросилась на тебя сегодня, находится поблизости в кустах. Через некоторое время она подойдет поближе взглянуть на тебя. Вот почему я повесил лампу на балку прямо над тобой. Свет поможет бабочке найти тебя. Когда она подойдет к краю кустов, она позовет тебя. Это очень специфический звук. Звук сам по себе может помочь тебе. - Что это за звук, дон Хуан? - Это песня, навязчивый зов, который производят бабочки. Обычно его нельзя услышать, но бабочка, которая находится там в кустах - редкая бабочка. Ты будешь ясно слышать ее зов, и при условии, что ты будешь неуязвимым, он останется с тобой до конца твоей жизни. - Чем он мне поможет? - Сегодня ночью ты попытаешься закончить то, что ты начал раньше. "Видение" случается только тогда, когда воин способен останавливать внутренний диалог. -Сегодня ты своей волей остановил его там, в кустах. И ты "видел". То, что ты "видел", не было ясным. Ты думал, что это человек. Я говорю, что это была бабочка. Никто из нас не является правым, но это потому, что нам приходится говорить. Я, однако же,взял верх, потому что я "вижу" лучше, чем ты, поэтому я знаю, хотя это и не совершенно точно, что фигура, которую ты "видел" этим вечером, была бабочкой. - А сейчас ты останешься молчаливым и ничего не думающим и дашь этой бабочке прийти к тебе опять. Я едва мог записывать. Дон Хуан засмеялся и попросил меня продолжать записывать, как если бы меня ничего не беспокоило. Он взял меня за руку и сказал, что делание заметок является самым лучшим защитным щитом, который у меня есть. - Мы никогда не говорили про бабочек, - продолжал он. - время не соответствовало до сих пор. Как ты знаешь уже, твой дух был неуравновешен. Чтобы уравновесить его, я научил тебя жить способом воина. Воин начинает с уверенности, что его дух неуравновешен. Затем, живя в полном контроле и с сознанием, но без спешки или порывистости, он делает лучшее, чтобы достичь этого равновесия. - В твоем случае, как в случае каждого человека, твое неравновесие было вызвано общей суммой всех твоих поступков. К настоящему времени твой дух, кажется, находится в надлежащем свете, чтобы говорить о бабочках. - Откуда ты узнал, что это время, подходящее для того, чтобы говорить о бабочках? - Я заметил отблеск бабочки, рыскавшей вокруг, когда ты приехал. Она в первый раз была дружелюбна и открыта. Я "видел" ее прежде, в горах около дома Хенаро. Но только как угрожающую фигуру, отражающую отсутствие у тебя порядка. В этот момент я услышал странный звук. Он был похож на приглушенный треск ветвей, трущихся одна о другую, или как работа небольшого моторчика, который слышишь с отдаления. Он менял масштабы как музыкальный тон,создавая неуловимый ритм. Затем он прекратился. - Это была бабочка, - сказал дон Хуан. - может быть, ты уже заметил, что хотя свет лампы достаточно яркий, чтобы привлекать бабочек, но ни одна из них не летает вокруг нее. Я не обращал на это внимания, но после того, как дон Хуан указал мне на это, я также заметил невероятную тишину в пустыне вокруг дома. - Не становись непоседливым, - сказал он. - в мире нет ничего такого, что воин не мог бы принять в расчет. Видишь ли, воин рассматривает себя уже мертвым, поэтому ему уже нечего терять. Самое худшее с ним уже случилось, поэтому он ясен и спокоен. Судя о нем по его поступкам или по его словам, никогда нельзя заподозрить , что он замечает все. Слова дон Хуана, а еще больше все его настроение были для меня очень успокаивающими. Я рассказал ему, что в своей повседневной жизни я уже больше не испытывал того захватывающего страха, который я испытывал когда-то. Но что мое тело содрогается от испуга при одной мысли о том, что находится там в темноте. - Там есть только знание, - сказал он как само собой разумеющееся. - знание пугающее, правда. Но если воин принимает пугающую природу знания, то он отбрасывает то,что оно пугает. Странный ворчащий звук раздался снова. Он казался ближе и громче. Я внимательно слушал. Чем больше внимания я ему уделял, тем более трудно было определить его природу. Он не походил на крик птицы или крик животного. Оттенок каждого воркующего звука был богатым и глубоким. Некоторые звуки производились в низком ключе, другие - в высоком. Они имели ритм и особую длительность. Некоторые были длинными. Я слышал их как отдельные звуковые единицы. Другие были короткими и сливались вместе, словно звуки пулеметной очереди. - Бабочки являются глашатаями или лучше сказать стражами вечности, - сказал дон Хуан после того, как звук прекратился. - по какой-то причине, или может быть вообще без всякой причины, они являются хранителями золотой пыли вечности. Метафора была для меня незнакомой. Я попросил объяснить ее. - Бабочки несут пыль на своих крыльях, - сказал он. - темно-золотую пыль. Эта пыль является пылью знания. Его объяснение сделало метафору еще более смутной. Я некоторое время раздумывал, пытаясь наилучшим образом подобрать слова для вопроса, но он начал говорить вновь. - Знание - это весьма особая вещь, - сказал он. - особенно для воина. Знание для воина является чем-то таким, что приходит сразу, поглощает его и проходит. - Но какая связь между знанием и пылью на крыльях бабочек? - спросил я после долгой паузы. - Знание приходит, летя как крупицы золотой пыли, той самой пыли , которая покрывает крылья бабочек. Поэтому для воина знание похоже на прием душа, или нахождение под дождем из крупиц темно-золотой пыли. Так вежливо, как я только мог, я заметил, что его объяснения смутили меня еще больше. Он засмеялся и заверил меня в том, что говорит вполне осмысленные вещи, разве что мне мой рассудок не позволяет хорошо себя почувствовать. - Бабочки были близкими друзьями и помощниками магов с незапамятных времен. Я не касался этого предмета раньше, потому что ты не был к нему готов. - Но как может быть пыль на их крыльях знанием? - Ты увидишь. Он положил руку на мой блокнот и сказал, чтобы я закрыл глаза и замолк, ни о чем не думая. Он сказал, что зов бабочки чапараля поможет мне. Если я уделю ему внимание, то он расскажет мне о необычных вещах. Он подчеркнул, что не знает, каким образом будет установлена связь между мной и бабочкой. Точно так же он не знает, каковы будут условия этой связи. Он велел мне чувствовать себя легко и уверенно и верить моей личной силе. После первоначального периода беспокойства и нервозности я добился того, что замолчал, мои мысли стали уменьшаться в количестве до тех пор, пока ум не стал совершенно чистым. Когда я стал более спокоен, звуки в пустынном чапарале, казалось, включились. Странный звук, который по словам дона Хуана производила бабочка, появился вновь. Он воспринимался как ощущение в моем теле, а не как мысль в уме. Я увидел, что он не является угрожающим или злым. Он был милым и простым. Он был похож на зов ребенка. Он вызвал воспоминание о маленьком мальчике, которого я когда-то знал. Длинные звуки напомнили мне о его круглой белой головке, короткое стаккато звуков - о его смехе. Очень сильное чувство охватило меня, и все же в голове у меня не было мыслей. Я чувствовал беспокойство в своем теле. Я не мог больше оставаться сидеть и соскользнул на пол на бок. Моя печаль была так велика, что я начал думать. Я взвесил свою боль и печаль и внезапно оказался в самой гуще внутренних споров о маленьком мальчике. Воркующий звук исчез. Мои глаза были закрыты. Я услышал, как дон Хуан поднялся, а затем почувствовал, как он помогает мне сесть. Разговаривать мне не хотелось. Он тоже не говорил ни слова. Я слышал его движения рядом со мной и открыл глаза. Он встал передо мной на колени и рассматривал мое лицо, держа около него лампу. Он велел мне положить руки на живот, а затем поднялся, пошел на кухню и принес воды. Часть ее он плеснул мне в лицо, а остальное дал выпить. Он сел рядом со мной и вручил мне мои записки. Я рассказал ему, что звук увел меня в очень болезненные воспоминания. - Ты индульгируешь выше собственных пределов, - сказал он сухо. Казалось, он погрузился в мысли, как бы подыскивая подходящую фразу. - Проблема сегодняшней ночи в "видении" людей, - сказал он наконец. - сначала ты должен остановить свой внутренний диалог. Затем ты должен вызвать изображение того лица, которое ты хочешь "видеть". Любая мысль, которую держишь в уме в состоянии молчания, равносильна команде, поскольку там нет других мыслей, чтобы конкурировать с ней. Сегодня ночью бабочка в кустах хочет помочь тебе, поэтому она будет петь тебе. Эта песня принесет тебе золотую пыль, и ты "увидишь" человека, которого ты выберешь. Я захотел узнать подробности, но он оборвал меня жестом и приказал мне продолжать. После нескольких минут борьбы за остановку внутреннего диалога я стал совершенно тихим. Затем я произвольно задержал короткую мысль о моем друге. Я закрыл мои глаза, как мне показалось, всего лишь на мгновение и после этого я понял, что кто-то трясет меня за плечи. Я осознал это медленно. Я открыл глаза и понял, что я лежу на левом боку. По всей видимости, я заснул так глубоко, что даже не заметил, как упал на землю. Дон Хуан помог мне вновь сесть. Он засмеялся. Он изобразил мое храпение и сказал, что если бы он сам не видел, как это произошло, он никогда бы не поверил, что возможно так быстро заснуть. Он сказал, что для него очень забавно находиться рядом со мной в тот момент, когда я делаю чтолибо,
 что мой рассудок не был способен понять. Он вырвал у меня записную книжку и сказал, что мы должны начать снова. Я прошел необходимые ступени. Вновь я услышал странный воркующий звук. На этот раз, однако, он исходил не из чапараля, он, казалось, исходит изнутри меня, словно мои губы, мои ноги или руки издают его. Звук, казалось, поглотил меня. Я чувствовал, как будто какие-то мягкие шарики летели не то в меня, не то от меня. Это было успокаивающее, захватывающее ощущение, как будто тебя бомбардируют тяжелыми ватными мячиками. Внезапно я услышал, как ветер распахнул дверь, и опять начал думать. Я думал о том, как я испортил еще один шанс. Я открыл глаза и увидел, что нахожусь в своей комнате. Все предметы на письменном столе лежали так же, как я их оставил. Дверь была открыта. Снаружи дул сильный ветер. Мне пришла в голову мысль, что нужно проверить кипятильник. Затем я услышал постукивание на окне. Которое я сам закрыл и которое плохо прилегало к раме. Это был отчаянный стук, как если бы кто-то хотел войти. Я ощутил потрясение испуга. Я поднялся с кресла и почувствовал, что кто-то тащит меня. Я закричал. Дон Хуан тряс меня за плечи. Я возбужденно пересказал ему свое видение. Оно было столь живым, что я еще дрожал. Я ощущал себя так, как будто бы только что перенесся из-за своего письменного стола во плоти и крови. Дон Хуан покачал головой с недоверием и сказал, что я гениален в том, как я себя дурачу. Его, казалось, не поразило то,что я сделал. Он просто отказался это обсуждать и приказал мне смотреть вновь. Тогда я опять услышал мистический звук. Он приходил ко мне, как и сказал дон Хуан в виде дождя золотых крупинок. Я не ощущал, чтобы это были плоские пластинки или чешуйки, как он их описывал, а скорее как сферические пузырьки. Они плыли ко мне. Один из них разорвался, и я увидел сцену. Казалось, что она прыгнула пред моими глазами и раскрылась, открывая странный предмет. Он был похож на гриб. Я определенно смотрел на него, и то, что я испытывал, не было сном. Грибоподобный предмет оставался неизменным в поле моего зрения, а затем он подскочил, как если бы свет, который заливал его, был выключен. Последовал перерыв темноты. Я ощутил дрожь, очень неприятный толчок, а затем я внезапно понял, что меня трясут. Чувства мои сразу же включились. Дон Хуан сильно меня тряс, а я смотрел на него. Должно быть я только что открыл глаза в этот момент. Он брызнул мне в лицо водой. Холод воды был очень резким. После секундной паузы он захотел узнать, что случилось. Я пересказал ему каждую деталь моего видения. - Но что я "видел"? - спросил я. - Твоего друга, - ответил он. Я засмеялся и терпеливо объяснил, что я видел грибовидную фигуру, хотя у меня нет никаких критериев, чтобы судить о размерах, у меня было ощущение, что ее длина была около фута. Дон Хуан подчеркнул, что только чувства здесь идут в счет. Он сказал, что мои чувства, которые настроили то состояние существа предмета, которое я видел. - По твоему описанию и по твоим чувствам я могу заключить, что твой друг должен быть очень красивым человеком, - сказал он. Я был озадачен его словами. Он сказал, что грибовидные образования были существенной формой человеческих существ, когда маг "видит" их на большом расстоянии. Но когда маг прямо смотрит на человека, которого он "видит", то человеческие качества проявляются как яйцевидное образование светящихся волокон. - Ты не был лицом к лицу со своим другом, - сказал он, - поэтому он показался тебе грибом. - Почему это так, дон Хуан? - Никто не знает. Просто это тот способ, каким люди являются в этом особом виде "видения". Он добавил, что каждая черта в грибовидном образовании имеет особое значение, что для начинающего невозможно точно истолковать, что и что значит. Затем у меня было озадачившее меня воспоминание. Несколькими годами ранее в состоянии необычной реальности, вызванном приемом психотропных растений, я испытал или ощутил, глядя на водный поток, что ко мне плыли пузырьки, которые заглатывали меня. Те золотые пузырьки, которые я только что видел, летели ко мне и охватывали меня точно таким же образом. Фактически я мог сказать, что и те и другие пузырьки имели одинаковую структуру и одинаковый паттерн. Дон Хуан выслушал мои комментарии без интереса. - Не трать свою силу на мелочи, - сказал он. - ты имеешь дело с бесконечностью тем. Движением руки он указал в сторону чапараля. - Если ты превратишь это величие в разумность, то ничего из этого не получишь. Здесь окружающее нас - сама вечность. И заниматься тем, чтоб уменьшать ее до управляемой чепухи, не только глупо, но и вредно. Затем он настоял на том, чтобы я попытался "увидеть" другого человека из круга моих знакомых. Он сказал, что когда видение закончится, я должен постараться раскрыть глаза сам и пробиться на поверхность до полного осознания окружающего. Я добился успеха в том, чтоб удержать вид другой грибообразной формы, но в то время, как первая была желтоватая и небольшая, вторая была беловатой, крупнее и более плотной. К тому времени, как мы закончили разговор о тех двух формах, которые я "видел", я позабыл о "бабочке в кустах", которая настолько меня занимала совсем недавно до этого. Я сказал дону Хуану, что меня удивляет, что я способен с такой легкостью отбрасывать нечто действительно необыкновенное. Казалось, я стал не тем лицом, которого я знал всегда. - Не понимаю, почему ты устраиваешь из этого такой шум, -сказал дон Хуан. - Всегда, когда диалог прекращается, мир разрушается и необычные грани нас самих выходят на поверхность, как если бы они где-то содержались под усиленной охраной наших слов. Ты такой, какой ты есть, потому что ты говоришь это себе. После короткого отдыха дон Хуан попросил меня продолжать "вызывать" друзей. Он сказал, что важным пунктом здесь является постараться "видеть" так много раз, как только возможно для того, чтобы установить мостик для чувства. Я вызвал тридцать двух человек по очереди. После каждой попытки он требовал тщательного и детального описания всего, что я ощутил в своем видении. Однако, он изменил эту процедуру когда я стал более удачливо выполнять ее. Судя по тому, что я останавливал внутренний диалог на несколько секунд, и потому, что я восстанавливал обычную деятельность без всякого перехода, я заметил это изменение в то время как мы обсуждали окраску грибовидных образований. Он уже указал на то, что окраска, как я ее называл, была не окраской, а сиянием различной интенсивности. Я уже собирался описать желтоватое сияние, которое только что видел, когда он прервал меня и точно описал, что именно я "видел". Начиная с этого момента, он описывал 				 - 2 - Все, что мне остается делать при подобных обстоятельствах, так это представить все так, как оно происходило. Я могу заверить читателя в том, что не веду двойной жизни и что в своем повседневном существовании я следую принципам системы дона Хуана. После того, как дон Хуан Матус и дон Хенаро Флорес, два мага из мексиканских индейцев, которые меня обучали, объяснили мне свое учение так, что сами остались удовлетворены, они попрощались и покинули меня. Я понял, что с этих пор моей задачей становится закрепить самому то, чему они меня научили. В ходе этой задачи я вернулся в Мексику и обнаружил, что дон Хуан и дон Хенаро имели еще девять учеников магии: пятерых женщин и четырех мужчин. Старшую звали Соледад, затем была Мария Елена по прозвищу "ла Горда" (толстая). Остальные три женщины - Лидия, Роза и Жозефина - были моложе и их называли "сестренками"; четыре мужчины по старшинству были: Элихио, Бениньо, Нестор и Паблито, - последних трех звали "Хенарос", поскольку они были учениками дона Хенаро. Я уже знал раньше, что Нестор, Паблито и Элихио, которого там больше не было, были учениками, но я считал, что четыре девушки были сестрами Паблито и что Соледад была их матерью. В течение нескольких лет я был знаком с Соледад и называл ее донья Соледад в знак уважения, потому что по возрасту она была ближе к дону Хуану. С Лидией и Розой я был также знаком, но наши встречи были слишком короткими и случайными, чтобы я мог понять, кем они были в действительности. Жозефину и Горду я знал только по имени. Я встречался с Бениньо, но не имел ни малейшего представления о том, что он связан с доном Хуаном и доном Хенаро. По непонятным для меня причинам все они, казалось, ждали моего возвращения в Мексику. Они сообщили мне, что ждут, чтобы я занял место дона Хуана как их лидер, их нагваль. Они рассказали мне, что дон Хуан и дон Хенаро исчезли с лица земли так же, как и Элихио. Эти женщины и мужчины считали, что эти трое не умерли, а вошли в другой мир, отличный от мира нашей повседневной жизни, однако такой же реальный. Женщины, особенно Соледад, яростно сталкивались со мной с самой первой нашей встречи. Тем не менее, они были тем инструментом, который меня активизировал. Контакт с ними вызвал мистическое брожение в моей жизни. С того самого момента, как я с ними встретился, в моем мышлении и понимании произошли разительные перемены. Все это произошло, однако, не на сознательном уровне. Если я что-нибудь и нашел после своего первого визита к ним, то это еще большую, чем когда бы то ни было, путаницу в голове. Однако, в самой глубине этого хаоса я встретился с удивительно твердой опорой. В своей стычке с ними я обнаружил в себе такие ресурсы, об обладании которыми я и не подозревал. Горда и три сестрички были совершенными сновидящими. Они добровольно дали мне всякие указания и показали мне свои собственные достижения. Дон Хуан описывал искусство сновидения, как способность использовать свои обычные сны, превращая их в контролируемое сознание при помощи особой формы внимания, которое он и дон Хенаро называли "вторым вниманием". Я ожидал, что трое Хенарос будут обучать меня своим достижениям в другом аспекте учения дона Хуана и дона Хенаро, искусству "красться", или искусству "сталкера". Искусство сталкера было представлено мне, как ряд приемов и установок, которые позволяют наилучшим образом выходить из любой вообразимой ситуации. Но все, что трое Хенарос рассказали мне об искусстве сталкинга, не имело ни смысла, ни силы по
 				 - 3 - сравнению с тем, чего я ожидал. Я сделал вывод, что эти трое мужчин в действительности не практиковали этого искусства или же они просто не хотят мне его показывать. Я прекратил свои расспросы для того, чтобы дать каждому возможность почувствовать себя со мной легко и расслабленно, но все эти мужчины и женщины отстранились, считая, что раз я не задаю больше вопросов, значит, я, наконец, стал вести себя как нагваль. Каждый из них стал требовать от меня совета и руководства. Для того, чтобы все это выполнить, я должен был сделать полный обзор всего того, чему дон Хуан и дон Хенаро обучили меня. Я был вынужден войти еще глубже в искусство магии.	 * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Второе "я" *	 1. Фиксация второго внимания.	Был полдень, когда я прибыл туда, где жили Горда и сестренки. Горда была одна, сидя снаружи у двери и глядя на далекие горы. Она объяснила мне, что ушла в воспоминания и как раз в данный момент была на грани того, чтобы вспомнить что-то очень смутное, связанное как-то со мной. Тем же вечером, после ужина, Горда, три сестренки, трое Хенарос и я сидели на полу комнаты Горды. Женщины сидели рядом. По какой-то причине, хотя я и был с каждым из них одинаковое время, я выделял Горду в качестве доверенной всех моих забот. Другие как бы не существовали для меня. Я считал, что причиной было, вероятно, то, что Горда напоминала мне дона Хуана в отличие от остальных. В ней была какая-то легкость и простота, хотя это не проявлялось никак в ее поступках и существовало только в моем восприятии ее. Все они хотели знать, что я делал и чем занимался. Я рассказал им, что ездил в город Тулу /или Толлан, столица толтеков/ (провинция Идальго), где посетил несколько археологических развалин. Больше всего на меня произвел впечатление ансамбль из четырех фигур, колоссальных, колоннообразных, называемых "атланты", которые стояли на плоской крыше пирамиды. Каждая из почти цилиндрических фигур высотой 4.5 Метра и в поперечнике 0.9 Метра. Изготовлены они из четырех отдельных глыб базальта и вырезаны в виде того, что, по мнению археологов, должно выражать толтекских воинов, облаченных в воинские доспехи. В шести метрах позади каждой из этих фигур на вершине пирамиды находился еще один ряд из четырех прямоугольных колонн той же высоты и ширины, как и первые, и также изготовленных из отдельных каменных глыб. Благоговейный страх, вызываемый этими фигурами, усилился после рассказа о них друга, который водил меня по этим местам. Он рассказал, что один завсегдатай этих развалин признался ему, что слышал, как "атланты" ходят по ночам так, что земля трясется под ними. Я попросил Хенарос прокомментировать то, что я услышал. Они уклонялись от ответа и посмеивались. Я обратился к Горде, сидящей рядом со мной, и прямо спросил ее мнение.
 				 - 4 - - Я никогда не видела этих фигур, - сказала она, - я никогда не была в Туле. Одна лишь мысль поехать туда приводит меня в ужас. - Почему это пугает тебя, Горда? - Спросил я. - Что-то случилось со мной в развалинах Монте-альбан в Оасаке, - сказала она. - Я обычно бродила по этим развалинам даже после того, как нагваль дон Хуан Матус запретил мне и ногой туда ступать. Не знаю почему, но мне нравилось это место. Каждый раз, бывая в Оасаке, я отправлялась туда. Поскольку одиноким женщинам часто угрожает опасность, обычно я шла туда с Паблито, который очень смел. Но однажды я пошла туда с Нестором. Он заметил, что на земле что-то поблескивает. Мы немного покопались и вырыли странный камень, который как бы влился в мою ладонь. В камне было аккуратно просверлено отверстие. Я хотела просунуть туда палец, но Нестор остановил меня. Камень был гладким и сильно согревал мою руку. Мы не знали, что с ним делать. Нестор положил его в свою шляпу, и мы понесли его, как если бы это была какаято живая зверюшка. Все расхохотались. В том, что Горда рассказывала, казалось, была скрыта какая-то шутка. - Куда ты его дела? - Спросил я. - Мы принесли его сюда, в этот дом, - ответила она, и это заявление вызвало у остальных неудержимый смех. Они кашляли и задыхались от хохота. - Шутка обернулась против Горды, - сказал Нестор. - Тебе надо понять, что она упряма, как никто другой. Нагваль уже предупреждал ее, чтобы она не шутила с камнями, костями и другими предметами, которые она может найти зарытыми в землю, но за его спиной она подбирала всякую чепуху. Тогда в Оасаке она настояла на том, чтобы нести эту богом проклятую вещь. Мы сели с ней в автобус и привезли камень прямо в этот город, а затем и в эту комнату. - Нагваль и Хенаро отправились в какую-то поездку, - сказала Горда. - Я осмелела, просунула палец в отверстие и поняла, что камень обтесан таким образом, чтобы его держать в руке. Сразу же я смогла ощущать чувства того, кто раньше держал этот камень. Это был камень силы. Мое настроение изменилось. Я стала бояться. Что-то ужасное стало мелькать в темноте, что-то такое, что не имело ни формы, ни окраски. Я не могла находиться одна. Я просыпалась от собственного крика, и уже через пару дней я совсем не могла спать. Все по очереди составляли мне компанию днем и ночью. - Когда вернулись Нагваль и дон Хенаро, - сказал Нестор, - то Нагваль отправил меня и Хенаро положить камень обратно, точно на то место, где он был закопан. Хенаро понадобилось три дня, чтобы определить точное место. И он его нашел. - Что с тобой случилось потом, Горда? - Спросил я. - Нагваль похоронил меня, - сказала она. - Девять дней я обнаженной пролежала в земляном гробу. Опять последовал приступ всеобщего хохота. - Нагваль сказал ей, что она не может выходить оттуда, - объяснил Нестор. - Бедной Горде пришлось писать и какать в свой гроб. Нагваль замуровал ее в ящик, который он сделал из палок, прутьев и земли. Лишь сбоку была маленькая дверца, чтобы давать ей воду и пищу. Все остальное было плотно заделано. - Почему он захоронил ее? - Спросил я.
 				 - 5 - - Это был единственный способ поместить ее под защиту, - сказал Нестор, - она должна была находиться под землей, чтоб земля ее вылечила. Нет лучшего лекаря, чем земля. К тому же Нагваль должен был убрать ощущение этого камня, который был сфокусирован на Горде. Земля - это экран, она ничего не пропускает сквозь себя ни туда, ни обратно. Нагваль знал, что ей не станет хуже от того, что она девять дней проведет захороненной. Ей могло стать только лучше. Что и случилось. - Горда, что это за чувство - быть захороненной? - Спросил я. - Я чуть с ума не сошла, - сказала она, - но это было просто мое потакание себе. Если бы Нагваль не поместил меня туда, я бы умерла. Сила этого камня была для меня чересчур велика. Его владелец был очень большим мужчиной. Могу сказать, что его ладонь была вдвое больше моей. Он держался за этот камень ради собственной жизни, но в конце концов его кто-то убил. Его страх ужаснул меня. Я могла чувствовать, как что-то находит на меня, чтобы есть мое мясо. Именно это чувствовал тот мужчина. Он был человеком силы, но кто-то еще более сильный одолел его. Нагваль говорил, что если иметь предмет такого рода, то это принесет несчастье, потому что его сила входит в столкновение с другими предметами такого рода, и владелец становится или преследователем, или жертвой. Нагваль говорил, что у таких предметов в самой их природе заключена война, так как та часть нашего внимания, которая фокусируется на них, чтобы придать им силу, является очень опасной и воинственной частью. - Горда очень жадная, - сказал Паблито. - Она рассчитывала, что если она найдет что-нибудь такое, что уже имеет большой запас силы, то она станет победителем, так как в наше время уже никто не стремится бросать вызов. Горда согласилась кивком головы. - Я знала, что можно поднять что-либо еще, кроме той силы, которую имеют такие предметы, - сказала она. - Когда я впервые засунула палец в отверстие и зажала в ладони камень, моя рука стала горячей и начала вибрировать. Я почувствовала себя большой и сильной. Я скрытная, и поэтому никто не знал, что я держу в руке камень. После того, как я держала его в руке несколько дней, начался настоящий ужас. Я чувствовала, что за владельцем камня гонятся, и чувствовала его страх. Он был, несомненно, очень сильным магом, и тот, кто его преследовал, хотел не только убить его, но и съесть. Это меня действительно пугало. Мне бы следовало тогда бросить камень, но то чувство, которое я ощутила, было настолько новым, что я держала камень зажатым в кулаке, как проклятая дура. Когда же я наконец бросила его, то было уже поздно. Что-то во мне попалось на крючок. Я стала видеть людей, подступающих ко мне, людей, одетых в странные одежды. Я чувствовала, как они кусают меня, отрывая куски мяса с моих ног маленькими острыми ножами и просто зубами. Я обезумела! - Как эти видения объяснял дон Хуан? - Спросил я. - Он сказал, что она больше не имела защиты и поэтому могла воспринимать фиксацию того человека, его второе внимание, которое было влито в тот камень. Когда его убивали, он держался за этот камень, чтобы собрать всю свою концентрацию. Нагваль сказал, что сила этого человека ушла из его тела в этот камень; он знал, что делает. Он не хотел, чтобы его враги получили ее, съев его тело. Нагваль сказал также, что те, кто его убивал, знали об этом, вот почему они ели его живым, чтобы заполучить ту силу, которая еще оставалась в нем. Должно быть, они закопали камень, чтобы избежать беды. Ну, а Горда и я, как два идиота, нашли его и выкопали.
 				 - 6 - Горда кивнула утвердительно два или три раза. У нее было очень серьезное выражение лица. - Нагваль сказал мне, что второе внимание - это самое свирепое из всего существующего, - сказала она. - Если оно сфокусировано на предметах, ничего не может быть хуже. - Ужасно здесь то, что мы цепляемся, - сказал Нестор. - Тот человек, что владел этим камнем, цеплялся за свою жизнь, за свою силу - вот почему он пришел в ужас, почувствовав, как съедают его мясо. Нагваль сказал, что если бы тот человек отказался от своего чувства обладания и отдал бы себя смерти, какая бы она ни была, то в нем не было бы никакого страха. Разговор угас. Я спросил у остальных, не имеют ли они какого-либо еще мнения. Сестрички с удивлением посмотрели на меня. Бениньо хихикнул и прикрыл лицо своей шляпой. - Мы с Паблито были в пирамидах Тулы, - сказал он, наконец. - Мы посетили все пирамиды, какие только есть в Мексике. Они нам нравятся. - Почему вы посещаете все пирамиды? - Спросил я его. -Я, пожалуй, не знаю, зачем мы к ним ездим, - сказал он. - Наверное потому, что нагваль Хуан Матус запретил нам делать это. - А ты, Паблито? - Спросил я. - Я ездил туда учиться, - ответил он вызывающе и засмеялся. - Я жил когда-то в городе Тула и знаю эти пирамиды, как свои пять пальцев. Нагваль говорил, что он тоже жил там раньше. Он знал о пирамидах все. Он сам был из народа толтек. Тут я понял, что на археологические раскопки в Туле меня погнало более, чем любопытство. Основной причиной, по которой я принял приглашение друга, было то, что во время моего первого визита к Горде и остальным, они открыли мне такое, о чем дон Хуан никогда мне не намекал: что он рассматривал себя потомком племени толтек. Тула была древним эпицентром империи толтеков. - Что ты думаешь об атлантах, гуляющих по ночам? - Спросил я у Паблито. - Конечно по ночам они ходят, - сказал он. - Эти штуки были там много столетий. Никто не знает, кто построил пирамиды. Нагваль Хуан Матус говорил мне, что испанцы были не первые, кто обнаружил их. Нагваль сказал, что до них были другие. Бог знает, сколько их было. - Ты не знаешь, что изображают эти каменные фигуры? - Спросил я. - Это не мужчины, а женщины, - сказал он. - Пирамида является центром устойчивости и порядка. Фигуры представляют 4 ее угла, - это 4 ветра, 4 направления. Они фундамент и основа пирамиды. Они должны быть женщинами, мужеподобными женщинами, если хочешь. Как ты знаешь сам, мы, мужчины, не ахти какие. Мы хорошая связка, клей, чтобы удерживать вещи вместе, но и только. Нагваль Хуан Матус сказал, что загадка пирамиды - в ее структуре. Четыре угла были подняты до вершины. Сама пирамида - мужчина, поддерживаемый своими четырьмя женскими воинами, мужчина, который поднял своих поддерживательниц до высшей точки. Понимаешь, о чем я говорю? Должно быть у меня на лице отразилось изумление. Паблито засмеялся. Это был вежливый смех. - Нет, я не понимаю, о чем ты говоришь, Паблито, - сказал я. - Но это потому, что дон Хуан никогда не говорил мне ни о чем подобном. Пожалуйста, расскажи все, что знаешь. - Атланты - это нагваль. Они сновидящие. Они представляют собой порядок второго внимания, выведенного вперед, поэтому они такие пугающие и загадочные, они - существа войны, но не разрушения. Другой
 				 - 7 - ряд колонн, прямоугольных, представляет собой порядок первого внимания - тональ. Они сталкеры. Вот почему они покрыты надписями. Они очень миролюбивы и мудры, в отличие от первого ряда. Паблито остановился и взглянул на меня почти отчужденно, затем расплылся в улыбке. Я думал, что он будет продолжать, объясняя то, что сказал, но он молчал, как бы ожидая моих замечаний. Я сказал ему, насколько был заинтригован, и попросил его продолжать рассказывать. Он, казалось, был в нерешительности, взглянул на меня пристально и глубоко вздохнул. Едва он начал говорить, как голоса остальных заглушили его шумом протеста. - Нагваль уже объяснил это всем нам, - сказала Горда нетерпеливо. - Зачем заставлять повторять это? Я попытался объяснить им, что действительно не имею представления о том, что говорит Паблито. Я настаивал на том, чтобы он продолжал свои объяснения. Опять возникла волна голосов, говорящих одновременно. Судя по тому, как смотрели на меня сестрички, они очень сердились, особенно Лидия. - Мы не хотим говорить об этих женщинах, - сказала мне Горда сдержанным тоном. - Одна только мысль о женщинах пирамид делает нас очень нервными. - Что с вами со всеми? - Спросил я. - Почему вы так себя ведете? - Мы не знаем, - ответила Горда. - Это просто чувство, которое мы все разделяем. Очень беспокоящее чувство. Мы чувствовали себя прекрасно, пока минуту назад ты не начал задавать вопросы об этих женщинах. Заявление Горды было как бы сигналом тревоги. Все стали и угрожающе придвинулись ко мне, говоря в полный голос. Мне потребовалось долгое время, чтобы их успокоить и усадить. Сестренки были очень взбешены, и их состояние, казалось, передалось Горде. Трое мужчин лучше держали себя в руках. Я повернулся к Нестору и прямо попросил его объяснить, почему женщины были так возбуждены. Очевидно я ненамеренно делал что-то такое, что раздражало их. - Я действительно не знаю, в чем дело, - сказал он. - Уверен, что никто из присутствующих не понимает, что с нами творится, но все мы чувствуем себя очень нервными и опечаленными. - Потому, что мы разговариваем о пирамидах? - Спросил я. - Должно быть, так, - бесстрастно сказал он. - Я и сам не знал, что эти фигуры являются женщинами. - Да знал же ты, конечно, идиот, - бросила Лидия. Нестор, казалось, был смущен ее выходкой, однако он расслабился и посмотрел на меня с глупым видом. - Может я и знал, - сдался он. - Мы проходим через очень странный период в нашей жизни. Никто из нас ничего уже не знает наверняка. С тех пор, как ты вошел в наши жизни, мы больше не знаем самих себя. Возникла очень напряженная атмосфера. Я настаивал на том, что единственным способом рассеять ее - будет говорить об этих загадочных колоннах пирамид. Женщины горячо протестовали. Мужчины молчали. У меня был такое ощущение, что в принципе они сочувствуют женщинам, но втайне хотят обсудить этот вопрос, так же как и я. - Говорил дон Хуан еще что-нибудь о пирамидах, Паблито? - Спросил я. Моим намерением было отвести разговор от болезненной темы об атлантах, но в то же время оставить его рядом.
 				 - 8 - - Он сказал, что одна особая пирамида там, в Туле, была гидом, - охотно ответил Паблито. По тону его голоса я заключил, что он действительно хочет разговаривать, а внимание остальных учеников убедило меня в том, что втайне все они хотели бы обменяться мнениями. - Нагваль сказал, что это гид ко второму вниманию, - продолжал Паблито, но эта пирамида была разграблена и все там уничтожено. Он сказал мне, что некоторые из пирамид были гигантским неделанием. Они были не жилищем, а местами, где воины практиковались в сновидениях и втором внимании. Все, что они делали было запечатлено в рисунках и надписях, нанесенных на стенах. Затем пришли, вероятно, воины другого рода. Такие, которые не одобрили все, что сделали маги пирамиды со своим вторым вниманием, и они разрушили пирамиду, и все, что было в ней. Нагваль считал, что новые воины были, должно быть, воинами третьего внимания, такими же как он сам; воины, которых ужаснуло зло, заключенное в фиксации второго внимания. Маги пирамиды были слишком заняты своей фиксацией, чтобы понять, что происходит. Когда же они поняли, то было уже слишком поздно. Паблито захватил слушателей. Все в комнате, включая меня, были зачарованы тем, что он говорил. Я понимал идеи, которые он излагал, потому, что дон Хуан объяснял их мне. Дон Хуан сказал, что все наше существо состоит из двух воспринимающих сегментов. Первый - это наше знаковое физическое тело, которое мы можем ощущать. Второй - светящееся тело, которое является коконом и может быть замечено только видящими. Это кокон, который придает нам вид гигантского светящегося яйца. Он сказал также, что одной из самых важных задач магии является достичь светящегося кокона. Цель, которая достигается путем сложной системы использования сновидений и путем жесткой систематической практики неделания. Он определил "неделание" как незнакомое нам действие, которое вовлекает все наше существо, заставляя его осознавать свою светящуюся часть. Для того, чтобы объяснить эти концепции, дон Хуан изобразил наше сознание, неравно разделенное на три части. Самую маленькую часть он назвал первым вниманием и сказал, что это то внимание, которое развито в каждом нормальном человеке для жизни в повседневном мире; оно охватывает сознание физического тела. Другую, более крупную часть, он назвал вторым вниманием и описал его как то внимание, которое нам нужно, чтобы воспринимать наш светящийся кокон и действовать как светящиеся существа. Он сказал, что второе внимание остается на заднем плане в продолжение всей нашей жизни, если оно не выводится вперед благодаря специальной тренировке или случайной травме, и что оно охватывает сознание светящегося тела. Последнюю, самую большую часть он назвал третьим вниманием; это неизмеримое сознание, которое включает в себя необозримые аспекты физического и светящегося тел. Я спросил его, испытал ли он сам третье внимание. Он сказал, что был на его периферии и что если он когда-нибудь войдет в него полностью, я узнаю это сразу же, потому что все в нем тотчас же станет тем, чем оно в действительности и является - всплеском энергии. Он добавил, что поле битвы воинов - второе внимание, которое является чем-то вроде полигона подготовки к достижению третьего внимания. Это состояние очень трудно достижимо, но крайне плодотворно, если его достигнуть.
 				 - 9 - - Пирамиды вредны, - продолжал Паблито, - особенно для незащищенных воинов, подобных нам. Еще хуже они для бесформенных воинов, подобных Горде. Нагваль говорил, что нет ничего более опасного, чем злая фиксация второго внимания. Когда воины выучиваются фокусироваться на слабой стороне второго внимания, ничто не может устоять на их пути. Они становятся охотниками за людьми, вампирами. Даже если они умерли, они могут добраться до своей жертвы сквозь время, как если бы они присутствовали здесь и сейчас, поэтому мы становимся жертвой, когда входим в одну из этих пирамид. Нагваль назвал их ловушками второго внимания. - Что в точности случается, как он говорил? - Спросила Горда. - Нагваль сказал, что мы можем выдержать, пожалуй, одну поездку на пирамиды. - Объяснил Паблито. - При втором посещении мы будем чувствовать непонятную печаль. Она будет подобна холодному бризу, который сделает нас вялыми и усталыми. Такое утомление очень скоро превратится в невезение. Через короткое время мы станем носителями несчастья, всякого рода беды будут преследовать нас. Нагваль фактически сказал, что наши неудачи вызваны своевольными посещениями этих развалин вопреки его рекомендациям. Элихио, например, всегда слушался Нагваля, его нельзя было бы найти там мертвым. Так же поступал и этот наш Нагваль. И им всегда везло, в то время как все остальные носили с собой свое невезение, особенно Горда и я. Разве нас не кусала всегда одна и та же собака? И разве одни и те же перекладины, поддерживающие кухонный навес, не загорались дважды и не падали на нас? - Нагваль никогда мне этого не объяснял, - сказала Горда. - Да объяснял, конечно же, - настаивал Паблито. - Я и ногой не ступала бы в эти проклятые места, если бы знала насколько это плохо, - запротестовала Горда. - Нагваль говорил каждому из нас одни и те же вещи, - сказал Нестор. - Беда в том, что каждый из нас невнимательно слушал или каждый слушал его по-своему и слышал только то, что хотел услышать. Нагваль сказал, что фиксация на втором внимании имеет две плоскости. Первая и самая легкая плоскость является злом. Так происходит, когда сновидящие используют свое искусство сновидения, чтобы фокусировать свое второе внимание на предметах мира, подобных деньгам и власти над людьми. Вторая плоскость крайне трудно достижима, и она возникает, когда сновидящий фокусирует свое второе внимание на предметах, которых нет в этом мире, подобно путешествиям в неизвестное. Воинам требуется бесконечная безупречность, чтобы достичь этой плоскости. Я сказал им, что уверен в том, что дон Хуан выборочно открывал одни вещи одним, а другие - другим. Я, например, не могу вспомнить, чтобы дон Хуан когда бы то ни было рассказывал мне о злой плоскости второго внимания. Затем я рассказал им, что дон Хуан рассказывал мне о фиксации второго внимания вообще. Он подчеркнул мне, что все археологические развалины в Мексике, особенно пирамиды, были вредными для современного человека. Он описал пирамиды как чуждые выражения мысли и действия. Он сказал, что каждая деталь, каждый рисунок в них был рассчитанным усилием выразить такие аспекты внимания, которые для нас чужды. Для дона Хуана это были не просто развалины прошлых культур, но они несли в себе опасности. Все, что там было объектом всепоглощающего притяжения, имело вредный потенциал.
 				 - 10 - Однажды мы обсуждали это подробно. Вызвано это было его реакцией на мои замечания по поводу затруднения в том, где мне можно было бы безопасно хранить свои записи. Я смотрел на них с сильным чувством собственника и был обеспокоен их безопасностью. Я спросил его, что мне делать. - Хенаро уже раз предлагал тебе решение, - ответил он. - Ты думал, как всегда, что он шутит. Он никогда не шутит. Он сказал тебе, что ты должен был писать не карандашом, а кончиком своего пальца. Ты не понял его, потому что не мог вообразить, что это - "неделание" записей. Я стал спорить о том, что его предложение должно было быть шуткой. Я воображал себя ученым, которому необходимо записывать все, что было сказано и сделано, для того, чтобы вынести достоверное заключение. Для дона Хуана одно с другим не имело ничего общего. Чтобы быть серьезным исследователем, считал он, совсем не надо делать записей. Лично я решения не видел. Предложение дона Хенаро казалось мне забавным, но вовсе не реальной возможностью. Дон Хуан продолжал отстаивать свою точку зрения. Он сказал, что записывание является способом вовлечения второго внимания в задачу запоминания и я записывал для того, чтобы помнить, что было сказано и сделано. Рекомендация дона Хенаро не была шуткой, потому что записывание на бумаге кончиком пальца как "неделание" записей вынудит мое второе внимание сфокусироваться на запоминании, и тогда я не накапливал бы листов бумаги. Дон Хуан думал, что конечный результат был бы более точным и более значительным, чем при обычном записывании. Насколько он знал, это никогда не делалось, но сам принцип был хорош. Он заставил меня некоторое время записывать так. Я расстроился. Записывание действовало не только как способ запоминания, но также успокаивало меня. Это была моя наиболее полезная опора. Накапливая листы бумаги, я получал ощущение целенаправленности и устойчивости. - Когда ты горюешь о том, что тебе делать с записями, объяснил мне дон Хуан, ты фокусируешь на них очень опасную часть самого себя. Все мы имеем эту опасную сторону, эту фиксацию. Чем сильнее мы становимся, тем губительней становится эта сторона. Воинам рекомендуется не иметь никаких материальных вещей, на которых могла бы фокусироваться их сила, а фокусировать ее на духе, на действительном полете в неведомое, а не на тривиальных щитах. В твоем случае твои записи - это твой щит. Они не позволят тебе жить спокойно. Я серьезно чувствовал, что на земле нет ничего, что могло бы разлучить меня с моими записями. Тогда дон Хуан изобрел для меня задачу взамен настоящего неделания. Он сказал, что для тех, кто охвачен таким чувством собственности, как я, подходящим способом освободиться от своих записей было бы раскрыть их, сделать всеобщим достоянием, написать книгу. В то время я думал, что это еще большая шутка, чем предложение записывать все пальцем. - Твои побуждения обладать и держаться за вещи - не уникальны, - сказал он. - Каждый, кто хочет следовать тропой воина по пути мага, должен освободиться от этой мании. Мой бенефактор рассказывал мне, что было время, когда воины имели материальные предметы и переносили на них свою одержимость. Это рождало вопрос, чей предмет более сильный, и чей самый сильный из всех. Остатки этих предметов еще остаются в мире - обломки этой борьбы за власть. Никто не может сказать, какого рода фиксацию получили эти
 				 - 11 - предметы. Люди бесконечно более сильные, чем ты, вливали в них все грани своего внимания. Ты еще просто начал вливать свои мелочные заботы и хилую тревогу в листы своих записей. Ты еще не добрался до других уровней внимания. Подумай, как будет ужасно, если к концу своего пути воина ты обнаружишь, что все еще тащишь рюкзак с записями на спине. К тому времени записи станут живыми, особенно если ты научишься писать кончиком пальца и будешь вынужден все еще собирать листы бумаги. При таких условиях меня не удивило бы ни в коей мере, если бы кто-нибудь повстречал твои тюки, идущие сами по себе. - Мне легко понять, почему нагваль Хуан Матус не хотел, чтобы мы чем-нибудь владели, - сказал Нестор после того, как я кончил свой рассказ. - Мы все являемся сновидящими. Он не хотел, чтобы мы фокусировали свое тело сновидений на слабой стороне второго внимания. В то время я не понимал его маневров. Меня раздражало то, что он заставил меня освободиться от всего, что я имел. Мне казалось, что он несправедлив. Я считал, что он старается удержать Бениньо и Паблито от зависти ко мне, потому что у них самих не было ничего. Я по сравнению с ними был богачом. В то время у меня и мысли не было, что он защищает мое тело сновидений. Дон Хуан описывал мне искусство сновидений по-разному. Наиболее туманные из этих описаний, как мне теперь кажется, описывают его лучше всего. Он сказал, что искусство сновидения в сущности своей является неделанием сна. Как таковое, искусство сновидения дает тем, кто его практикует, использование той части их жизни, которую они проводят в хаосе. Сновидящие как бы не спят больше. И тем не менее никаких болезненных последствий от этого не возникает. Не так, чтобы у сновидящих отсутствовал сон, но эффект сновидения, казалось, увеличивает время бодрствования благодаря использованию так называемого вспомогательного тела - тела сновидений. Дон Хуан объяснял мне, что тело сновидений - это нечто такое, что иногда называют "дубль", или "другой", потому что это точная копия тела сновидящего. В сущности, это энергия светящегося тела. Дон Хуан объяснил, что тело сновидений не привидение, а реально настолько, насколько реально все, с чем мы имеем дело в этом мире вещей. Он сказал, что второе внимание неизбежно вынуждено фокусироваться на общем нашем существе как поле энергии и трансформировать эту энергию во что-нибудь подходящее. Самое легкое, конечно, это изображение нашего физического тела, с которым мы уже близко знакомы из нашей повседневной жизни и использование своего первого внимания. То, что проводит энергию нашего общего существа с целью создать что бы то ни было в границах возможного, обычно называют волей. Дон Хуан не мог сказать, где находятся эти границы, но только на уровне светящихся существ этот диапазон настолько велик, что бесполезно и пытаться установить пределы, поэтому воля может преобразовать энергию светящегося существа во что угодно. - Нагваль сказал, что тело сновидений включается и цепляется за все, что придется, - сказал Бениньо. - Это не имеет значения. Он рассказывал, что мужчины в этом смысле слабее женщин, потому что у мужчин тело сновидений больше стремится к обладанию. Сестренки дружно согласились, закивав головами. Горда взглянула на меня и улыбнулась. - Нагваль рассказывал мне, что ты - король собственников, - сказала она мне. - Хенаро сказал, что ты даже со своим дерьмом прощаешься прежде, чем спустить его.
 				 - 12 - Сестренки попадали от смеха. Хенарос делали явные усилия, чтобы сдержаться. Нестор, сидевший рядом со мной, погладил мое колено. - Нагваль и Хенаро рассказывали о тебе целые истории, - сказал он. - Они годами развлекали нас рассказами о том, с каким странным парнем они знакомы. Теперь-то мы знаем, что это был ты. Я почувствовал волну раздражения. Выходило так, что дон Хуан и дон Хенаро предали меня, смеясь надо мной перед учениками. Мне стало жаль себя. Я стал жаловаться. Я сказал громко, что они уже были предрасположены к тому, чтобы быть против меня и считать меня дураком. - Это неверно, - сказал Бениньо. - Мы очень рады, что ты с нами. - Разве? - Бросила Лидия. Между ними всеми начался горячий спор. Мужчины и женщины разделились. Горда не примкнула ни к одной группе. Она осталась сидеть сбоку от меня, в то время как остальные встали и кричали. - Мы переживаем трудное время, - сказала Горда тихим голосом. - Мы уже очень много занимались сновидением и все же этого недостаточно для того, что нам надо. - Что же вам надо, Горда? - спросил я. - Мы не знаем, - ответила она. - Мы надеемся, что ты скажешь нам это. Сестренки и Хенарос опять уселись, чтобы послушать то, что говорит мне Горда. - Нам нужен руководитель, - продолжала она. - Ты нагваль, но ты не руководитель. - Нужно время, чтобы стать безупречным нагвалем, - сказал Паблито. - Нагваль Хуан Матус говорил, что он и сам был ни рыба ни мясо в молодости, пока что-то не вытряхнуло его из его самодовольства. - Я этому не верю, - закричала Лидия. - Мне он этого никогда не говорил. - Он говорил, что был большим растяпой, - добавила Горда тихим голосом. - Нагваль рассказывал мне, что в молодости он был таким же неудачником, как и я, - сказал Паблито. - Его бенефактор тоже говорил ему, чтобы он не ходил к пирамидам, но из-за этого он чуть ли не жил там, пока его не изгнала оттуда толпа призраков. Очевидно никто из присутствующих не знал этого рассказа. Все встрепенулись. - Я совсем об этом забыл, - объяснял Паблито. - Я только что это вспомнил. Это получилось так же, как с Гордой. Однажды, когда нагваль сделался, наконец, бесформенным воином, злые фиксации тех воинов, которые совершали свои сновидения и свое неделание в этих пирамидах, последовали за ним. Они нашли его в тот момент, когда он работал в поле. Он рассказывал мне, что увидел руку, которая высовывалась из осыпавшейся земли в свежей борозде. Эта рука схватила его за штанину. Он подумал, что, видимо кого-то из рабочих, бывших с ним, засыпало. Он попытался его выкопать. Затем он понял, что копается в земляном гробу, в котором был погребен человек. Нагваль сказал, что человек этот был очень худ, темен и не имел волос. Нагваль поспешно пытался починить гроб. Он не хотел, чтобы это увидели рабочие, бывшие с ним, и не хотел причинить вред этому человеку, раскопав его против его воли. Он так усердно работал, что не заметил даже, как остальные рабочие собрались вокруг него. К тому времени, говорил нагваль, земляной гроб развалился, и темный человек вывалился на землю совершенно голый. Нагваль попытался помочь ему подняться и попросил людей дать ему руку. Они смеялись над
 				 - 13 - ним. Они считали, что у него началась белая горячка от пьянства, потому что в поле не было ни человека, ни земляного гроба, ни вообще чего-либо подобного. Нагваль говорил, что он был потрясен, но не смел рассказать об этом своему бенефактору. Но это не имело значения, так как ночью за ним явилась целая толпа призраков. Он пошел открыть дверь после того, как кто-то постучал, и в дом ворвалась куча голых людей с горящими желтыми глазами. Они бросили его на пол и навалились на него. Они переломали бы ему все кости, если бы не быстрые действия его бенефактора. Он видел призраков и выдернул нагваля в безопасное место в глубокую яму, которую он всегда держал наготове за домом. Он закопал там нагваля, в то время как призраки сновали вокруг, поджидая удобного случая. Нагваль рассказал мне, что был тогда очень напуган, что даже после того, как призраки скрылись окончательно, он еще долгое время добровольно отправлялся по ночам спать в яму. Паблито замолчал. Все, казалось, готовились разойтись. Они нервно шевелились и меняли позы, как бы показывая, что устали от сидения. Тогда я рассказал им, что у меня вызвало раздражение утверждение моего приятеля, что атланты пирамиды Тулы ходят по ночам. Я не оценил той глубины, на которой я принял все, чему меня учили дон Хуан и дон Хенаро. Я понял, что полностью отбросил суждения, даже несмотря на то, что моему уму было совершенно ясно, что возможность прогулок этих колоссальных каменных фигур не может даже входить в область хоть сколько-нибудь серьезного обсуждения. Моя реакция была для меня сюрпризом. Я подробно объяснил им, что моя идея хождения атлантов по ночам была ясным примером фиксации второго внимания. К такому заключению я пришел на основании следующего: Во-первых, мы не являемся тем, чем нас заставляет считать наш здравый смысл. В действительности мы светящиеся существа, способные осознать свою светимость. Во-вторых, как светящиеся существа, осознавшие свою светимость, мы способны раскрыть различные плоскости нашего осознания или нашего внимания, как это называл дон Хуан. В-третьих, такое раскрытие может быть достигнуто сознательными усилиями, которые делаем мы сами, или же случайно, вследствие телесной травмы. Вчетвертых, было такое время, когда маги сознательно направляли различные стороны своего внимания на материальные объекты. В-пятых, атланты, судя по их действию, внушающему благоговейный страх, были, должно быть, объектами фиксации магов прежнего времени. Я сказал, что сторож, рассказавший мне и моему другу, раскрыл, несомненно, другую плоскость своего внимания. Он мог неосознанно, хотя бы на момент, стать восприемником проекций второго внимания древних магов. Тогда мне не казалось столь уж невероятным, что человек может зрительно воспринимать фиксацию тех магов. Если эти маги были членами традиции дона Хуана и дона Хенаро, тогда они должны были быть безупречными практиками, и в этом случае не было бы никаких границ тому, что они могли выполнить при помощи фиксации своего второго внимания. Если они имели намерение, чтобы атланты ходили по ночам, тогда атланты станут ходить по ночам. По мере того, как я говорил, три сестрички все более сердились на меня. Когда я кончил, Лидия обвинила меня в том, что я ничего не делаю, а только болтаю. Затем они поднялись и вышли, даже не попрощавшись.
 				 - 14 - Мужчины последовали за ними, но остановились в дверях и попрощались со мной за руку. - Что-то неладно с этими женщинами, - сказал я. - Нет, они просто устали от разговоров, - сказала Горда. - Они ждут от тебя каких-нибудь действий. - Как же тогда Хенарос не устали от разговоров? - Спросил я ее. - Они глупее женщин, - ответила она сухо. - А что касается тебя, Горда? - Спросил я. - Ты тоже устала от разговоров? - Я не знаю ничего про себя, - сказала она бесстрастно. - Когда я с тобой, я не устаю, но когда я с сестренками, я устаю смертельно так же, как и они. Я оставался с ними в течение еще нескольких дней, не отмеченных никакими событиями. Было совершенно ясно, что сестренки были враждебны ко мне. Хенарос просто терпели меня кое-как. Только Горде, казалось, было легко со мной. Я удивлялся, почему. Перед отъездом в Лос-Анжелес я спросил ее об этом. - Не знаю, как это может быть, но я привыкла к тебе, - сказала она. Как будто мы с тобой вместе, а сестренки и Хенарос - это совсем другой мир.	 2. Совместное видение.	В течение нескольких недель после возвращения в Лос-Анжелес я испытывал легкое недомогание, выражающееся в головокружении и внезапной потере дыхания при физическом напряжении. Однажды ночью это достигло кульминационной точки, когда я проснулся в ужасе, потеряв способность дышать. Врач, к которому я обратился, диагностировал мои жалобы как гипервентиляцию, вызванную, скорее всего напряжением. Он прописал мне успокаивающее и посоветовал дышать в бумажный мешок, если приступ еще когда-нибудь повторится. Я решил вернуться в Мексику, чтобы спросить совета у Горды. Когда я рассказал ей о диагнозе доктора, она спокойно заверила меня, что никакой болезни тут нет, а просто я в конце концов сбросил свои щиты и то, что я испытываю, является потерей "человеческой формы" и входом в новое состояние отделенности от человеческих дел. - Не борись с этим, - сказала она. - Бороться против этого - наша естественная реакция. Поступая так, мы рассеиваем то, что должно произойти. Брось свой страх и теряй свою человеческую форму шаг за шагом. Она добавила, что в ее случае распад ее человеческой формы начался у нее в матке с отчаянной боли и необычного давления, которое медленно смещалось - вниз к ногам и вверх к горлу. Она сказала также, что последствия ощущаются немедленно. Я хотел записывать каждый нюанс моего входа в это новое состояние. Я приготовился писать детальный отчет обо всем, что станет происходить, но к моему великому разочарованию ничего больше не происходило. После нескольких дней бесплодного ожидания я отбросил объяснение Горды и решил, что доктор поставил правильный диагноз. Мне это было совершенно понятно. Я нес ответственность, которая порождала невыносимое напряжение. Я принял лидерство, которое принадлежало мне, по мнению учеников, но я не имел никакого представления, как его вести. Нагрузка проявилась в моей жизни и более серьезным образом.
 				 - 15 - Мой обычный уровень энергии непрерывно падал. Дон Хуан сказал бы, что я теряю личную силу и, значит, обязательно потеряю жизнь. Дон Хуан настроил меня жить исключительно личной силой, что я понимал как состояние бытия, отношения порядка между субъектом и вселенной, отношение, которое не может быть разорвано, не приводя субъекта к смерти. Поскольку никаких мыслимых способов изменить ситуацию не предвиделось, я заключил, что моя жизнь подходит к концу. Мое чувство обреченности, казалось, разъярило всех учеников. Я решил на пару дней уехать, чтобы рассеять свою хандру и их напряжение. Когда я вернулся, то обнаружил, что они стоят снаружи у дверей дома сестренок так, как если бы они меня ждали. Нестор подбежал к моей машине прежде, чем я выключил мотор, он прокричал, что Паблито сбежал. Он ушел, чтобы умереть, сказал Нестор, в городе Тула, на месте его предков. Я был в ужасе. Я чувствовал себя виновным. Горда не разделяла моего отношения к происходящему. Она сияла, светясь удовлетворением. - Этому красавчику лучше умереть, - сказала она. - Все мы теперь будем жить гармонично, как и должны были. Нагваль говорил, что ты внесешь перемену в наши жизни. Что ж, ты ее принес - Паблито нам больше не досаждает. Ты от него избавился. Посмотри, как мы счастливы. Нам без него лучше живется. Я был вне себя от ее бесчувственности. Я сказал так жестко, как только мог, что дон Хуан дал нам всем форму жизни воина. Я подчеркнул, что безупречность воина требует, чтобы я не позволил Паблито умереть вот так просто. - И что же ты собираешься делать? - Спросила Горда. - Я собираюсь взять одного из вас, чтобы жить с ним, - сказал я. - До того дня, когда вы все, включая Паблито, сможете уехать отсюда. Они посмеялись надо мной, даже Нестор и Бениньо, которых я считал самыми близкими к Паблито. Горда смеялась дольше всех остальных, явно вызывая меня. Я обратился за моральной поддержкой к Нестору и Бениньо. Они смотрели в сторону. Я воззвал к высшему пониманию Горды. Я просил ее. Я использовал все доводы, какие только приходили на ум. Она смотрела на меня с глубоким презрением. - Не будем вмешиваться, - сказала она остальным. Она улыбнулась мне совершенно пустой улыбкой. Она передернула плечами и поджала губы, как бы чмокая. - Мы рады видеть тебя с нами, - сказала она мне, - при условии, что ты не станешь задавать вопросов и не будешь разговаривать об этом маленьком своднике. - Ты, Горда, бесформенный воин, - сказал я, - ты сама мне это говорила. Почему же ты тогда судишь Паблито? Горда не ответила. Но она приняла удар. Она поморщилась и отвернулась от моего взгляда. - Горда с нами! - Закричала Жозефина высоким визгливым голосом. Три сестренки окружили Горду и затолкали ее внутрь дома. Я последовал за ними. Нестор и Бениньо тоже вошли. - Что ты собираешься делать? Взять кого-нибудь из нас силой? - Спросила Горда. Я сказал им всем, что считаю своим долгом помочь Паблито и что я стал бы делать то же самое для любого из них. - Ты действительно думаешь, что осуществишь это? - Спросила Горда с глазами, горящими от злости.
 				 - 16 - Я хотел яростно закричать, как уже сделал однажды в их присутствии. Но теперь обстоятельства были иными. Я не мог это делать. - Я собираюсь взять Жозефину, - сказал я. - Я - Нагваль. Горда собрала маленьких сестренок и прикрыла их своим телом. Они уже собирались взяться за руки, но что-то во мне знало, что если они это сделают, их объединенная сила станет пугающей и мои усилия забрать Жозефину будут тогда напрасными. Моим единственным шансом было ударить их прежде, чем они успеют соединиться. Я толкнул Жозефину обеими ладонями так, что она волчком вылетела на середину комнаты. Прежде, чем они смогли вновь собраться в группу, я ударил Лидию и Розу. Они согнулись от боли. Горда бросилась на меня с такой яростью, какой я раньше никогда не видел в ней. Это было похоже на атаку дикого зверя. Вся ее концентрация была в едином броске ее тела. Если бы она меня ударила, то убила бы. Она промахнулась на дюйм мимо моей груди. Я схватил ее сзади в охапку и мы покатились вместе на землю. Мы катались и катались, пока полностью не выдохлись. Ее тело расслабилось. Она начала гладить тыльную сторону моих рук, которые были крепко сцеплены у нее на животе. Тут я заметил, что Нестор и Бениньо стоят у дверей. Оба они, казалось, были на грани физического обморока. Горда смущенно улыбнулась и прошептала мне на ухо, что рада, что я одолел ее. Я увез Жозефину к Паблито. Я чувствовал, что она - единственная из всех учеников, кто искренне нуждается в том, чтобы за ней кто-то ухаживал, а Паблито меньше всех раздражал ее. Я чувствовал, что его чувство рыцаря заставит его придти ей на помощь, поскольку она будет в такой помощи нуждаться. * * * Месяц спустя я опять вернулся в Мексику. Паблито и Жозефина вернулись. Они жили вместе в доме Хенарос и делили его с Бениньо и розой. Нестор и Лидия жили в доме Соледад, а Горда жила одна в доме сестричек. - Тебя не удивляет наша новая аранжировка жилья? - спросила Горда. Мое удивление было более, чем очевидным. Я хотел узнать все, что стояло за этой новой организацией. Горда сухим тоном дала мне понять, что за всем этим, насколько ей известно, не было ничего. Они изображали себе жизнь парами, но не как пары в обычном понимании. Она добавила, что вопреки тому, что я могу думать, они были безупречные воины. Новая форма была довольно приятной. Все, казалось, полностью успокоились. Не было больше ни подначек, ни вспышек конкуренции между ними. Они стали одеваться в том стиле, какой был принят у индейцев этого района. Женщины были одеты в длинные широкие юбки в складку, которые почти касались пола. Они одевали темные шали и заплетали волосы в косы. Исключением была Жозефина, которая всегда носила шляпу. Мужчины носили легкие белые штаны и рубашки, а на голове соломенные шляпы. Все были обуты в самодельные сандалии. Я спросил у Горды о причине их нового одеяния. Она сказала, что они готовились уехать. Раньше или позже с моей помощью или без нее, но они собирались покинуть эту долину. Они хотели бы отправиться в новый
 				 - 17 - мир, в новую жизнь. Когда они это сделают, они признают перемену. Чем дольше они носят индейскую одежду, тем более резким будет переход на одежду города. Она сказала, что их обучали быть текучими, чувствовать себя легко в любой ситуации, в какой бы они ни оказались, и что я был обучен тому же. Моей задачей было обращаться с ними с легкостью вне зависимости от того, как они вели себя по отношению ко мне. Их задачей, с другой стороны, было покинуть свою долину и поселиться гделибо еще, чтобы убедиться могут ли они быть такими текучими, какими полагается быть воину. Я спросил ее, каково в действительности ее мнение о наших шансах на успех. Она сказала, что на всех наших лицах начертано поражение. Горда резко изменила тему разговора, сказав, что в своем сновидении она смотрела в гигантское узкое ущелье между двумя огромными круглыми горами. Она считала, что эти круглые горы ей знакомы, и хотела, чтобы я отвез ее в город, расположенный неподалеку. Она считала, не зная почему, что эти две горы расположены там и что указание, полученное ею в ее сновидении, состояло в том, чтобы мы оба отправились туда. Мы выехали, когда начало светать. Я уже как-то проезжал через этот город. Он был очень небольшим, и я не помнил в его окрестностях ничего похожего на видение Горды. Вокруг него были только размытые холмы. Оказалось, что двух больших гор там действительно не было или же, если они и были, мы не смогли их найти. Однако в течение двух часов, которые мы провели в этом городе, нас не оставляло ощущение, что мы знали что-то неопределимое - чувство, которое временами переходило в уверенность, а затем опять отступало во тьму и просто в раздражение и замешательство. Посещение этого города странным образом взволновало нас или же, лучше сказать, что по неизвестным причинам мы стали очень беспокойными. Я глубоко ушел в совершенно нелогичный конфликт. Я не помнил, чтобы когда-нибудь останавливался в этом городе, и все же я мог поклясться, что я не только бывал тут, но даже какое-то время жил здесь. Это не было отчетливым воспоминанием. Я не помнил улицы или дома. То, что я ощущал, было смутным, но сильным предчувствием, что нечто вот-вот прояснится в моем мозгу. Я не знал, что именно, - возможно, просто какое-то воспоминание. Временами это смутное предчувствие было всепоглощающим, особенно когда я увидел один дом. Я остановил машину перед ним. Мы с Гордой смотрели на него из машины наверное час, но никто из нас не предложил выйти из машины и войти в него. Мы оба были на грани. Мы стали говорить о ее видении двух гор. Наш разговор скоро перешел в спор. Она считала, что я не принял ее сновидения всерьез. Мы оба разошлись вовсю и кончили тем, что стали орать друг на друга не столько от гнева, сколько от нервного напряжения. Я поймал себя на этом и остановился. На обратном пути я остановил машину у края грязной дороги. Мы вышли размять ноги. Горда все еще казалась взволнованной. Мы прошлись немного, но было слишком ветрено, чтобы испытывать удовольствие от такой прогулки. Мы вернулись к машине и забрались в нее. - Если бы ты только привлек свое знание, - сказала Горда просящим тоном. - Ты бы понял, что потеря человеческой формы... Она остановилась посреди фразы. Должно быть ее остановила моя гримаса. Она знала о моей внутренней борьбе. Если бы у меня было какое-то знание, которое я мог привлечь, то я уже давно сделал бы это.
 				 - 18 - - Но ведь мы светящиеся существа, - сказала она тем же умоляющим тоном. - Для нас еще так много всего. Ты - Нагваль, значит для тебя еще больше. - Что же по твоему мнению мне следует делать? - Спросил я. - Ты должен оставить свое желание цепляться за все. То же самое происходило со мной. Я цеплялась за такие вещи, как пища, которую я любила, горы, среди которых я жила, люди, с которыми мне нравилось разговаривать. Но больше всего я цеплялась за желание нравиться. Я сказал ей, что ее советы для меня бессмысленны, потому что я не знаю, за что я цепляюсь. Она настаивала, что где-то, как-то я знаю, что ставлю барьеры потере своей человеческой формы. - Наше внимание натренировано непрерывно быть в фокусе на чем-то, - продолжала она. - Именно так мы поддерживаем мир. Твое первое внимание было обучено фокусироваться на чем-то, совершенно чуждом мне, но очень знакомом для тебя. Я сказал ей, что моя мысль гуляет в абстракциях; не таких абстракциях, как, например, математика, но скорее, как категории разума. - Сейчас самое время уйти от всего этого, - сказала она. - Чтобы потерять человеческую форму, ты должен освободиться от всего этого балласта. Ты уравновесил все так основательно, что парализуешь самого себя. Я был не в состоянии спорить. То, что она называла потерей человеческой формы, было слишком смутной концепцией, чтобы тут же размышлять об этом. Я был поглощен тем, что мы испытали в этом городе. Горда не хотела об этом говорить. - Единственное, что имеет значение, так это привлечение твоего знания, сказала она. - Если тебе нужно, ты умеешь это делать, как в тот день, когда убежал Паблито и я вступила в драку. Горда сказала, что происшедшее в тот день было примером привлечения человеком его знания. Не отдавая себе в точности отчета в том, что я делаю, я выполнил сложные действия, которые требовали способности видеть. - Ты не просто напал на нас, - сказала она. - Ты видел. Она была права в каком-то смысле. В тот раз имело место нечто, совсем не похожее на обычный ход вещей. Я детально перебирал воспоминания об этом, связывая их, однако, просто с личными размышлениями. У меня не было адекватного объяснения всему происшедшему, разве что я мог сказать, что эмоциональное напряжение того момента повлияло на меня невообразимым образом. Когда я вошел в тот дом и увидел четырех женщин, я осознал в долю секунды, что могу сместить свой обычный способ восприятия. Я увидел 4 аморфных шара, излучавших очень интенсивный желтоватый свет, которые были прямо передо мной. Один из них был более спокойным, более приятным. Другие три были недружелюбные, острыми беловато-желтыми сияниями. Более спокойным желтоватым сиянием была Горда. И в тот момент три недружелюбных сияния угрожающе склонялись над ней. Шар беловатого цвета, ближайший ко мне, которым была Жозефина, был немного неуравновешенным. Он наклонился, поэтому я дал ему толчок и пнул два других в углубления, которые каждый из них имел с правой стороны. У меня не было сознательной идеи, что я должен их пнуть в это место. Я просто нашел эту выемку подходящей, она каким-то образом приглашала меня пнуть туда ногой. Результат был разрушительным. Лидия и Роза сразу отключились. Я пнул каждую из них в правое бедро. Это не было пинком, который мог бы сломать какую-нибудь кость. Я просто
 				 - 19 - надавил ногой или, вернее, толкнул пузыри света, которые были передо мной. Тем не менее все выглядело так, как будто я нанес им по ужасающему удару в самое уязвимое место на их телах. Горда была права: я привлек знание, об обладании которым и не подозревал. Если это называется видением, то для моего интеллекта достаточно логично было сделать вывод, что "видение" - это знание тела. Ведущая роль чувства зрения в нас воздействует на знание тела и создает иллюзию, что оно связано с глазом. То, что я испытал, нельзя было назвать чисто зрительным. Я "видел" шары света чем-то еще помимо моих глаз. Поскольку я осознавал, что в поле моего зрения находятся 4 женщины, то я поэтому имел все время с ними дело. Шары света даже не налагались на них. Эти два набора изображений были отделены друг от друга. Что осложняло для меня все, так это вопрос времени: все было настолько сжато в несколько секунд, и если бы я переходил взглядом от одной сцены к другой, то такой переход должен был бы быть настолько быстрым, что становился бессмысленным. Поэтому я могу вспомнить только о восприятии двух совершенно различных сцен одновременно. После того, как я пнул два шара света, желтоватый свет - Горда - бросился на меня. Он бросился не прямо на меня, но целясь в мою левую сторону с того самого момента, как начался бросок. Этот шар явно был намерен промахнуться. Когда свечение прошло мимо меня, я схватил его. Когда я катался с ним по полу, я почувствовал, что вплавляюсь в него. Это был единственный момент, когда я действительно потерял последовательность происходившего. Я вновь осознал себя, когда Горда гладила мне тыльные стороны ладоней. - В наших сновидениях сестренки и я научились сцеплять руки, - сказала Горда. Мы знаем, как образовать цепь. В тот день нашей проблемой было то, что мы никогда не образовывали цепь вне нашей комнаты. Именно поэтому они потащили меня внутрь. Твое тело знало, что значит для нас сцепить руки. Если бы мы это сделали, то я была бы под их контролем. Они более свирепы, чем я. Их тела плотно закрыты, они не связаны с сексом. Я связана. Это делает меня более слабой. Я уверена, что твоя зависимость от секса затрудняет привлечение твоего знания. Она продолжала говорить дальше о пагубных последствиях того, что имеет пол. Я чувствовал неудобство. Я попытался увезти разговор от этой темы, но она, казалось, была намерена возвращаться все время к этому вопросу, несмотря на то, что видела, как мне не по себе. - Поедем с тобой в город Мехико, - сказал я в отчаянии, думая, что испугаю ее. Она не отвечала. Она поджала губы, скосив глаза. Она напрягла мышцы подбородка и вывернула верхнюю губу, пока она не выпятилась под самым носом. Ее лицо так исказились, что я отшатнулся. Реагируя на мое удивление, она расслабила мышцы лица. - Давай, Горда, поедем в город Мехико, - сказал я. - Конечно, почему бы и нет, - сказала она. - Что мне надо для этого? Я не ожидал такой реакции и кончил тем, что сам испугался. - Ничего, - сказал я. - Мы поедем так, как есть. Ничего не говоря, она уселась на сидение и мы поехали в сторону города Мехико. Было еще рано, даже до полудня было еще далеко. Я спросил, осмелится ли она ехать со мной до Лос-Анжелеса. Минуту она, казалось, думала. - Я только что задала этот вопрос своему светящемуся телу, - сказала она.
 				 - 20 - - И что оно ответило? - Оно сказало: если сила это позволит. В ее голосе было такое богатство чувства, что я остановил машину и обнял ее. Моя привязанность к ней в этот момент была настолько глубока, что я испугался. Она не имела ничего общего с сексом или стремлением к психологической поддержке; это чувство превосходило все, что я знал. Объятие с Гордой вернуло мне ощущение, которое было у меня ранее, будто что-то во мне собиралось вырваться наружу. Что-то такое, что было отодвинуто в глубину, которую я не мог достичь сознательно. Я почти знал, что это такое, но тут же терял это, когда тянулся за ним. В город Оаксака мы с Гордой прибыли в начале вечера. Я оставил машину на одной из боковых улочек, и мы прошли к площади в центре города. Мы искали скамейку, на которой обычно сидели дон Хуан и дон Хенаро. Она была не занята. Мы уселись там в благоговейном молчании. В конце концов Горда сказала, что она была здесь много раз с доном Хуаном, и также еще с кем-то, кого она не может вспомнить. Она не уверена, было это наяву или просто ей снилось. - Что вы делали с доном Хуаном на этой скамейке? - Спросил я. - Ничего. Мы просто ждали автобуса или грузовика, который подбросит нас в горы, - ответила она. Я рассказал ей, что когда я сидел с доном Хуаном на этой скамейке, то мы разговаривали часами. Я рассказал ей о той склонности, которую он имел к поэзии, и как я обычно читал ему стихи, когда нам нечего было больше делать. Он слушал стихи, придерживаясь того мнения, что только первую строфу и лишь иногда вторую стоило слушать; остальные строфы он считал индульгированием поэта. Лишь очень не много стихов из сотен, которые я ему прочитал, он прослушал полностью. Сначала я читал ему то, что мне нравилось, а именно абстрактные двусмысленные, идущие от ума стихи. Позднее он заставлял меня вновь и вновь читать то, что нравилось ему. По его мнению, стихотворение должно быть компактным, желательно коротким. Оно должно быть составлено из точных, прямых и очень простых картин. В конце дня, на этой скамейке, стихотворение Цезаря Бальехо, казалось, всегда подводило черту под его особое чувство тоски. Я прочитал его Горде по памяти не столько ради нее, сколько ради себя.	 Интересно, что она делает в этот час,	 Моя милая Рита, девушка Анд,	 Мой легкий тростник, дерево дикой вишни,	 Теперь, когда усталость душит меня И кровь засыпает, как ленивый коньяк.	 Интересно, что она делает теми руками,	 Которые с постоянной прилежностью	 Гладили крахмальную белизну	 После полудня.	 Теперь, когда этот дождь Уносит мое желание идти дальше.	 Интересно, что стало с ее юбкой с каймой,	 С ее вечным трудом, с ее походкой,
 				 - 21 -	 С ее запахом весеннего сахарного тростника,	 Обычным в тех местах.	 Она, должно быть, в дверях	 Смотрит на быстро несущиеся облака.	 Дикая птица на крыше издает свой крик,	 И, вздрогнув, она, наконец, скажет: "Господи, как холодно". Воспоминания о доне Хуане были невероятно живыми. Это не было воспоминаниями на уровне моей мысли, так же, как они не были и на уровне всех моих осознаваемых чувств. Это был неизвестный вид памяти, который заставил меня заплакать. Слезы лились из моих глаз, но они совсем не успокаивали меня. Последний час дня всегда имел особое значение для дона Хуана. Я перенял у него такое отношение к этому часу и его убеждение в том, что если что-либо важное должно произойти со мной, то оно произойдет именно в этот час. Горда положила мне голову на плечо. Какое-то время мы оставались в таком положении. Я чувствовал себя расслабленно. Возбуждение ушло из меня. Странно, что такой простой акт, как то, что я положил свою голову на голову Горды, принес мне такой покой. Я хотел пошутить, сказав ей, что нам следовало бы связать наши головы вместе. Но тут же я понял, что она сразу переиначит мои слова и посмеется надо ними. Тело мое затряслось от смеха, и я понял, что сплю, хотя глаза мои были открыты и я мог легко встать, если бы захотел. Мне не хотелось двигаться, поэтому я остался в том же положении, одновременно бодрствуя, и спя. Я видел, что прохожие глазеют на нас, но мне не было до них никакого дела. Обычно мне не нравилось быть объектом внимания. Затем внезапно все люди передо мной превратились в большие пузыри белого света. Я смотрел на светящиеся яйца, не мельком, а непрерывно, впервые в своей жизни. Дон Хуан говорил мне, что человеческие существа кажутся видящему светящимися яйцами. Я уже испытал проблески такого восприятия, но никогда не фокусировал своего зрения на них так, как делал в этот день. Пузыри света сначала были аморфными, как если бы мои глаза не были сфокусированы, но затем, в одну секунду, мое зрение как бы установилось, и пузыри света стали продолговатыми светящимися яйцами. Они были большими, фактически они были огромными, наверное, больше двух метров длиной и больше одного метра шириной и даже шире. Один раз я заметил в какой-то момент, что яйца больше не двигались, а следили за мной, угрожающе наклоняясь надо мной. Я осторожно пошевелился и сел прямо. Горда крепко спала у меня на плече. Вокруг нас была группа подростков. Должно быть, они думали, что мы пьяны. Они передразнивали нас. Самый смелый из подростков касался грудей ла Горды. Я встряхнул ее и разбудил. Мы поспешно встали и ушли. Они последовали за нами, насмехаясь над нами и выкрикивая оскорбления. Присутствие полицейского на углу помешало им продолжать преследование. Мы прошли в полном молчании до того места, где я оставил свою машину. Вечер почти наступил. Внезапно Горда схватила меня за руку. Ее глаза были дикими, рот открыт. Она показала рукой. - Смотри, смотри! - Закричала она. - Там Нагваль и Хенаро. Я увидел двух людей, поворачивающих за угол длинного квартала впереди нас. Горда быстро побежала. Я побежал за ней и на ходу спросил, уверена ли она. Она была вне себя. Она сказала, что, когда она взглянула, она увидела, как оба, и дон Хуан, и дон Хенаро, в упор
 				 - 22 - смотрели на нее. В тот момент, когда их глаза встретились с ее глазами, они двинулись прочь. Когда мы достигли угла, два человека были все еще на том же расстоянии от нас. Я не мог различить их черт. Они были одеты, как мексиканские селяне. Они были в соломенных шляпах. Один был плотным, как дон Хуан, другой был тонким, как дон Хенаро. Оба мужчины завернули за другой угол, и мы опять помчались за ними. Улица, на которую они повернули, была пустынной и вела к окраине города. Она слегка поворачивала влево. Двое мужчин находились как раз там, где улица поворачивала. В этот момент произошло нечто, что заставило меня почувствовать, что это действительно могут быть дон Хуан и дон Хенаро. Это было движение, которое сделал более тонкий человек. Он повернулся к нам на три четверти оборота и кивнул головой, как бы приглашая следовать за собой; подобный жест дон Хенаро обычно использовал по отношению ко мне, когда мы были в лесу. Он обычно смело шел впереди меня, движением головы приглашая догнать себя. - Горда начала кричать в полный голос: - Нагваль! Хенаро! Подождите! Она бежала впереди меня. Они шли очень быстро по направлению к каким-то хижинам, которые были плохо видны в полутьме. Они, должно быть, вошли в одну из них или повернули в какой-то из нескольких проходов, так как внезапно исчезли из виду. Горда стояла на месте и изо всех сил, безо всякого стыда, выкрикивала их имена. Люди выходили на улицу, чтобы посмотреть, кто орет. Я держал ее, пока она не успокоилась. - Они были как раз передо мной, - сказала она, плача. - Меньше, чем в трех метрах. Когда я закричала, привлекая твое внимание, они мгновенно оказались за квартал от нас. Я пытался утихомирить ее. Она была сильно возбуждена. Дрожа, она цеплялась за меня. По какой-то причине я был абсолютно уверен, что эти два человека не были доном Хуаном и доном Хенаро, а поэтому я не разделял возбуждения ла Горды. Она сказала, что нам следует ехать назад, домой, что сила не позволяет ей ехать в Лос-Анжелес со мной и даже в город Мехико. Для такого путешествия еще не пришло время. Она была убеждена, что встреча с ними была указанием. Они исчезли, указав на восток, по направлению к ее родному городу. У меня не было никаких возражений против того, чтобы сразу же отправиться назад. После всего того, что случилось с нами в этот день, я должен был быть смертельно усталым. Вместо этого я ходуном ходил от совершенно непонятного прилива сил. Это мне напомнило времена с доном Хуаном, когда я чувствовал себя готовым пробивать стены плечом. На обратном пути в машине я опять был полон очень нежной привязанности к Горде. Я никогда не смогу достаточно отблагодарить ее за помощь. Я думал, что бы она там ни сделала для того, чтобы помочь мне видеть светящиеся яйца, это сработало. Она была такой мужественной, рискуя быть осмеянной и даже затронутой, когда сидела на той скамейке. Я выразил ей свою благодарность. Она посмотрела на меня так, будто я сошел с ума, затем расхохоталась. - Я то же самое думала о тебе, - сказала она. - Я думала, что это ты так сделал для меня. Я тоже видела светящиеся яйца, для меня это тоже было впервые. Мы одновременно видели вместе! Как это делали обычно Нагваль и Хенаро. Когда я открыл дверцу машины, полное значение того, что мы сделали, поразило меня. До этого момента я был как бы онемелый, что-то во мне замедлилось. Теперь моя эйфория была столь же интенсивной, как
 				 - 23 - совсем недавно - возбуждение Горды. Я хотел выбежать на середину улицы и кричать. Теперь настала очередь Горды сдерживать меня. Она присела на корточки и помассировала мои икры. Как ни странно, я тотчас же успокоился. Я обнаружил, что мне трудно разговаривать. Мои мысли опережали мою способность обращать их в слова. Теперь я не хотел сразу же ехать назад в ее город. Казалось, еще так много надо сделать. Поскольку я не мог объяснить ясно, чего я хочу, то я практически потащил упирающуюся Горду назад к площади, но в этот час там не было пустых скамеек. Я был голоден, поэтому я повел ее в ресторан. Она думала, что не сможет есть, но когда нам принесли еду, оказалось, что она так же голодна, как и я. Еда полностью расслабила нас. Позднее, тем же вечером, мы сидели на скамейке. Я удерживался от разговора о том, что с нами произошло, до тех пор, пока мы не сможем там сесть. Горда сначала ничего не хотела говорить. Мой ум был в странном состоянии возбуждения. У меня были подобные моменты с доном Хуаном, но, как правило, они были связаны с последствием галлюциногенный действий. Я начал с того, что описал Горде то, что я видел. Что больше всего поразило меня в светящихся яйцах, так это их движения. Они не шли. Они двигались плывущим образом, и, однако, они двигались по земле. То, как они двигались, не было приятным. Их движения были скованными, деревянными, порывистыми. Когда они находились в движении, вся форма яйца становилась меньше и круглее. Они, казалось, прыгали или дергались, или встряхивались вверх-вниз с большой скоростью. Это вызвало очень неприятное нервное чувство. Пожалуй, ближе всего я могу описать физическое неудобство, вызываемое их движением, сказав, что чувство у меня было такое, будто изображения на экране кино давались с нарастающей скоростью. Что еще меня заинтересовало, так это то, что я не заметил никаких ног. Я однажды видел балетную постановку, в которой танцоры изображали солдат, катающихся по льду на коньках. С этой целью они носили длинные туники, которые свисали до самого пола. Их ног нельзя было увидеть, поэтому создавалась иллюзия, что они скользят по льду. Светящиеся яйца, которые парадом шли мимо меня, создавали впечатление, что они скользят по пересеченной местности. Их светимость встряхивалась вверх-вниз почти незаметно для глаза, тем не менее этого было достаточно, чтобы вызвать у меня болезненное чувство. Когда яйца были в покое, они становились удлиненными. Некоторые из них были такими длинными и застывшими, что невольно рождалась ассоциация с деревянными иконами. Еще более беспокоящей чертой светящихся яиц было отсутствие глаз. Я никогда так остро не сознавал, насколько сильно мы привязаны к глазам живых существ. Светящиеся яйца были абсолютно живыми, они наблюдали за мной с большим любопытством. Я мог видеть, как они, дергаясь вверх-вниз, перегибались, чтобы посмотреть на меня. Но без всяких глаз. Многие из этих светящихся яиц имели на себе черные пятна, огромные пятна ниже среднего сечения. Другие их не имели. Горда рассказала мне, что размножение воздействует на тела как мужчин, так и женщин, вызывая появление дыры в нижней части живота, но пятна на этих светящихся яйцах не казались мне похожими на дыру. Это были участки без светимости, но в них не было глубины. Те, что имели черные пятна, казалось, были мягкими и усталыми. Гребень их яйцевидной формы был поникшим (скорлупа их яйца была морщинистой), он казался темным, непрозрачным по сравнению с остальной их светимостью. С другой стороны, те, кто не имел пятен,
 				 - 24 - были раздражающе яркими. Они казались мне опасными. Они вибрировали, наполненные энергией и белизной. Горда сказала, что в момент, когда я положил свою голову на ее, она тоже вошла в состояние, напоминающее состояние сновидения. Она бодрствовала и в то же время не могла двигаться. Она осознавала, что кругом люди. Затем она увидела, как они превратились в светящиеся пузыри, а затем в светящиеся яйцевидные существа. Она не знала, что я тоже вижу. Она думала сначала, что я наблюдаю за ней, но в какой-то момент давление моей головы стало настолько сильным, что она совершенно разумно заключила, что я, должно быть, тоже вижу. Лишь после того, как я выпрямился и оттолкнул молодого человека, трогавшего ее, пока она спала, я сообразил, что могло случиться с ней. То, что мы увидели, различалось, так как она отличала мужчин от женщин по форме каких-то нитей, которые она называла "корни". У женщин, сказала она, связки нитей напоминают львиный хвост, они растут внутрь от того места, где находятся гениталии. Она объяснила, что эти корни были тем, что дает жизнь. Эмбрион, для того чтобы расти, прикрепляет себя к одному из этих питающих "корней" и полностью съедает его, оставляя только дыру. Мужчины, с другой стороны, имеют короткие нити, которые очень живы и плавают почти отдельно от светящейся массы самих тел. Я спросил ее, что, по ее мнению, было причиной нашего совместного видения. Она уклонилась от каких бы то ни было комментариев, но попросила меня продолжать свои рассуждения. Я сказал ей, что, по моему мнению, единственно очевидным является то, что фактором были эмоции. После того, как мы с Гордой уселись на любимую скамейку дона Хуана в начале вечера этого дня, я прочитал стихотворение, которое ему очень нравилось, я был заряжен эмоциями. Мои эмоции, должно быть, приготовили мое тело, но я также должен был учесть тот факт, что, занимаясь сновидениями, я научился входить в состояние совершенного спокойствия. Я мог отключать свой внутренний диалог и оставаться как бы внутри кокона, выглядывая через дырочку. В таком состоянии я мог или отбросить часть контроля, который я имел, или же я мог держаться за этот контроль и оставаться пассивным без мыслей и желаний. Однако я не думаю, чтобы это были такие уж значительные факторы. Я считал катализатором Горду. Я считал, что именно мои чувства по отношению к ней создали условия для видения. Горда смущенно засмеялась, когда я рассказал ей, что думал. - Я не согласна с тобой, - сказала она. - Я думаю, что случилось так, что твое тело начало воспринимать. - Что ты имеешь в виду, Горда? - Спросил я. Последовала длинная пауза. Казалось, она не то боролась с собой, чтобы сказать что-то, чего она не хочет говорить, не то пыталась найти подходящие слова. - Я не знаю так много всего, - сказала она, - и в то же время я не знаю, что я знаю. Я помню так много, что в конце концов кончаю тем, что не могу вспомнить ничего. Я думаю, ты в том же положении и сам. Я заверил ее, что я этого не осознаю. Она отказалась мне поверить. - Временами я действительно верю, что ты не знаешь, но временами мне кажется, что ты играешь с нами. Нагваль рассказывал мне, что он сам не знал. Мне теперь приходит на память очень многое из того, что о тебе говорили. - Что значит, что мое тело начало вспоминать? - Настаивал я. - Не спрашивай меня об этом, - сказала она с улыбкой. - Я не знаю, что ты должен вспомнить, и даже что это за воспоминание. Я сама этого никогда не делала. Уж настолько-то я знаю.
 				 - 25 - - Есть ли кто-нибудь среди учеников, кто мог бы рассказать мне об этом? - Спросил я. - Никто, - сказала она. - Я думаю, что я - курьер к тебе, курьер, который на этот раз может принести тебе только половину послания. Она поднялась и попросила меня ехать назад, в ее город. Я был слишком взволнован, чтобы уехать тут же. По моему предложению мы походили по площади. В конце концов мы сели на другую скамейку. - Тебе не кажется странным, что мы с такой легкостью можем видеть вместе? - спросила Горда. Я не знал, что она имеет в виду, поэтому медлил с ответом. - Что бы ты сказал, если бы я тебе сказала, что, по моему мнению, мы уже раньше видели вместе? - спросила Горда, отчетливо выговаривая слова. Я не мог понять, что она имеет в виду. Она повторила вопрос еще раз, и все же я не видел в нем смысла. - Когда мы могли видеть вместе раньше? - Спросил я. - Твой вопрос не имеет смысла. - В том-то и беда, - заметила она. - Он не имеет смысла, в то же время я чувствую, что мы видели вместе раньше. Я чувствовал озноб и поднялся. Я опять вспомнил то ощущение, которое было у меня в том городе. Горда открыла рот, чтобы что-то сказать, но остановилась на полуслове. Она посмотрела на меня, ошеломленная, приложила руку к моим губам, а затем буквально потащила меня к машине. Я вел машину всю ночь. Я хотел разговаривать, анализировать, но она заснула, как если бы намеренно избегала всякого обсуждения. Она была права, конечно, из нас двоих она была тем, кто понимал ту опасность, которая возникала при рассеивании настроения при чрезмерном анализировании его. Когда мы вышли из машины, приехав к ее дому, она сказала, что мы совсем не должны разговаривать о том, что случилось с нами в Оасаке. - Но почему, Горда? - Спросил я. - Я не хочу тратить нашу силу, - сказала она. - Это путь мага. Никогда не растрачивай свои достижения. - Но если мы не будем говорить об этом, мы никогда не узнаем, что в действительности случилось с нами, - запротестовал я. - Мы должны молчать по крайней мере девять дней, - сказала она. - Разве мы не можем поговорить об этом между собой? - Спросил я. - Разговор между собой - это как раз то, чего мы должны избегать. Мы уязвимы. Мы должны дать себе время оправиться.	 3. Квазивоспоминания другого "я".	- Не скажешь ли ты, что происходит? - Спросил меня Нестор, когда мы собрались вместе в тот вечер. - Куда вы вдвоем ездили вчера? Я забыл рекомендацию ла Горды не говорить о происшедшем с нами и стал им рассказывать, что мы поехали сначала в близлежащий городок и обнаружили там заинтересовавший нас дом. Всех их, казалось, охватила внезапная дрожь. Они встрепенулись, посмотрели друг на друга, а затем на Горду, как бы ожидая, что она расскажет им дальше об этом. - Что это был за дом? - спросил Нестор. Прежде чем я начал говорить, Горда прервала меня. Она начала рассказывать торопливо и почти неразборчиво. Мне было ясно, что она
 				 - 26 - импровизирует. Она употребляла слова и даже фразы на языке масатек. Она бросала на меня украдкой взгляды, которые передавали молчаливую просьбу ничего не говорить об этом. - Как насчет твоих сновидений, Нагваль? - Спросила она с облегчением, как человек, который выпутался из трудного положения. - Нам бы хотелось всем знать обо всем том, что ты делаешь. Я думаю, очень важно, чтобы ты рассказал нам об этом. Она наклонилась ко мне и осторожно, как только могла, прошептала мне на ухо, что из-за того, что произошло с нами в Оасаке, я должен рассказать им о своем сновидении. - Почему это должно быть важным для вас? - Спросил я громко. - Я думаю, что мы очень близки к концу, - сказала Горда бесстрастно. - Все, что ты сейчас скажешь или сделаешь, представляет для нас сейчас величайшую важность. Я рассказал им 				 - 27 - Когда я наконец добрался до входной двери, я не мог ее открыть. Я пытался отчаянно, но безуспешно. Затем я вспомнил, что выбрался из своей комнаты, выскользнув из нее, как если бы дверь была открыта. От меня потребовалось только вспомнить то чувство выскальзывания, и внезапно я был уже на улице. Было тепло. Особая свинцово-серая темнота не позволяла мне воспринимать никаких цветов. Весь мой интерес был тотчас притянут к широкому полю яркого света. Передо мной на уровне глаз я скорее вычислил, чем воспринял, что это был уличный фонарь, поскольку я помню, что такой фонарь находился сразу на углу, в шести метрах над землей. Тут я понял, что не могу привести свое восприятие в соответствующий порядок, чтобы можно было правильно судить, где есть верх, где низ, где здесь, где там. Все казалось необычным. У меня не было никакого механизма, как в обычной жизни, чтобы построить свое восприятие. Все находилось на переднем плане, а у меня не было желания заниматься необходимой процедурой настройки восприятия. Ошеломленный, я находился на улице, пока у меня не появилось ощущение, что я левитирую. Я удерживался за металлический столб, на котором висели фонарь и уличный знак на углу. Сильный ветер поднимал меня вверх. Я скользнул вверх по столбу, пока не смог ясно разобрать название улицы: Аштон. Несколько месяцев спустя, когда я снова оказался в сновидении, у меня уже был репертуар того, что мне надо было делать, глядя на свое спящее тело. В ходе своих регулярных сновидений я узнал, что в этих сновидениях значение имеет волевое усилие, а сама реальность тел значения не имеет. Я выскользнул из комнаты без колебаний, поскольку мне не нужно было открывать дверей, ни ходить, для того, чтобы двигаться. Именно память тормозит сновидящего. Холл и лестница уже не были такими большими, какими они показались мне в первый раз. Я проскользнул с большой легкостью и оказался на улице. Где пожелал себе передвинуться на три квартала дальше. Я воспринимал фонари, как очень беспокойное зрелище. Если я фокусировал на них свое внимание, они разливались неизмеримыми озерами света. Остальные элементы этого сновидения контролировать было легко. Дома были необыкновенно большими, но очертания были знакомы. Я колебался, что делать дальше. А затем, совершенно случайно, я понял, что если я не смотрю пристально на предметы, а только взглядываю на них, как мы это делаем в повседневной жизни, то могу приводить в порядок свое восприятие: другими словами, если я буквально следовал советам дона Хуана и принимал свое сновидение, как само собой разумеющееся, то я мог пользоваться способами восприятия, присущими повседневной жизни. Через несколько секунд окружающее стало контролируемым, хотя и не полностью знакомым. В следующий раз, когда у меня было подобное сновидение, я отправился в любимую кофейню на углу. Причина, по которой я ее выбрал, была в том, что я обычно ранним утром шел туда пить кофе. В своем сновидении я увидел официантку, работавшую в ночную смену. Я увидел несколько человек, которые ели за стойкой, а в самом углу стойки я увидел любопытное лицо человека, которого я видел каждый день бродящим по университетскому городку. Он был единственным, кто действительно взглянул на меня. В ту же секунду, как я вошел, он, казалось, почувствовал это. Он повернулся и уставился на меня. Несколько дней спустя я рано утром, в бодрствующем состоянии, в том же кафе встретил того же самого человека. Он бросил на меня взгляд и, казалось, узнал меня. Он очень испугался и стремглав убежал, не дав мне возможности заговорить с ним.
 				 - 28 - Когда я еще один раз пришел в то кафе, ход моих сновидений изменился. Пока я наблюдал за этим через улицу, вид стал совершенно иным. Я больше не видел знакомых домов. Вместо этого я видел первобытную картину. Был ясный день, и я смотрел на заросшую долину. Болотистые, темно-зеленые, похожие на тростник растения покрывали все. Рядом со мной находился уступ скалы двух-трех метров высотой. Громадный саблезубый тигр сидел на нем. Я окаменел от ужаса. Мы долгое время пристально смотрели друг на друга. Размеры зверя были поразительными, однако он не выглядел гротескным или непропорциональным. У него была великолепная голова, большие глаза цвета темного меда, массивные лапы, громадная грудная клетка. Больше всего на меня произвела впечатление окраска его шкуры. Она была равномерно-коричневая, почти шоколадная. Цвет меха напоминал поджаренные кофейные зерна, только мех еще блестел; шерсть была странно длинной, но гладкой и чистой. Она не была похожа на мех пумы, волка или белого медведя. Мех выглядел похожим на что-то, никогда мной не виденное. Начиная с этого времени, для меня стало обычным видеть этого тигра. Временами эта местность была затянута облаками или накрапывал дождь. Иногда я видел в долине дождь крупный, проливной. Временами же долина была залита солнцем. Довольно часто я видел в долине и других саблезубых тигров. Я мог слышать их своеобразный взвизгивающий рев - крайне отвратительный звук для меня. Тигр ни разу не тронул меня. Мы смотрели друг на друга с расстояния 2-3 метров. Тем не менее я мог понять, чего он хочет. Он показывал мне особый способ дыхания. Я уже дошел в своих сновидениях до такой точки, что мог настолько хорошо имитировать дыхание тигра, что я начинал чувствовать, что сам превращаюсь в тигра. Я рассказал своим ученикам, что ощутимым результатом таких сновидений было то, что мое тело сразу стало более мускулистым. Выслушав мой отчет, Нестор поразился, насколько их сновидения отличались от моих. У них были определенные задачи сновидения. Его задачей было находить лекарства от болезней человеческого тела. Задачей Бениньо было предсказать, предвидеть и найти решение всего, что касалось человека. Задачей Паблито было учиться строить. Нестор сказал, что именно эти задачи были причиной того, что он занимался лекарственными растениями. Бениньо имел священные книги. Паблито был плотником. Он добавил, что до сих пор они только касались поверхности сновидения и ни о чем существенном они пока говорить не могут. - Ты можешь думать, что мы много сделали, - продолжал он, - но это не так. Хенаро и Нагваль все сделали для нас и этих четырех женщин. Самостоятельно мы еще ничего не сделали. Похоже на то, что Нагваль учил тебя иначе, чем нас, - сказал Бениньо очень медленно и значительно. - Ты, должно быть, был тигром и определенно опять в него превратишься. Именно это произошло с Нагвалем. Он был вороной и еще в этой жизни опять превратился в нее. - Проблема в том, что такой род тигра не существует больше, - сказал Нестор. - Мы никогда не слышали, что бывает в таких случаях, - он повел головой, как бы приглашая всех присутствующих присоединиться к нему.
 				 - 29 - - Я знаю, что происходит, - сказала Горда. - Я помню, что нагваль Хуан Матус называл это сновидением призрака. Он сказал, что никто из нас не совершал еще сновидения призрака, потому что в нас нет разрушения и насилия. Он сам никогда его не совершал. И он сказал, что тот, кто его делает, отмечен судьбой иметь помощников среди призраков и олли. - Что это значит, Горда? - Спросил я. - Это значит, что ты не такой, как мы, - ответила она бесстрастно. Горда казалась очень возбужденной. Она поднялась и четыре или пять раз прошлась по комнате, прежде чем села около меня. В разговоре наступил перерыв. Жозефина бормотала что-то невразумительное. Она тоже казалось очень нервной. Горда пыталась успокоить ее, обняв за плечи и поглаживая ее по спине. - У Жозефины есть кое-что для тебя об Элихио, - сказала мне Горда. Все посмотрели на Жозефину без слов, но вопрошающе. - Несмотря на тот факт, что Элихио исчез с лица земли, - продолжала Горда, - он все еще один из нас, и Жозефина все время разговаривает с ним. Все посмотрели друг на друга и сразу стали очень внимательны, затем все посмотрели на меня. Они встречаются в сновидениях, - сказала Горда выразительно. Жозефина глубоко вздохнула. Она казалась воплощением нервозности. Ее тело непроизвольно тряслось. Паблито лег на нее и стал энергично дышать диафрагмой, заставляя ее дышать в унисон с ним. - Что он делает? - Спросил я Горду. - Что он делает? Разве ты не видишь? - Резко ответила она. Я прошептал, что понимаю, что он пытается ее расслабить, но его процедура для меня нова. Она сказала, что Паблито передает Жозефине свою энергию, поместив среднюю часть своего тела, где у мужчины ее избыток, напротив матки Жозефины, где женщины хранят свою энергию. Жозефина села и улыбнулась мне. Она выглядела совершенно расслабившейся. - Я действительно все время встречаю Элихио, - сказала она. - Он ждет меня каждый день. - Как получилось, что ты никогда об этом не говорила? - Спросил Паблито недовольным тоном. - Она говорила мне, - прервала ее Горда, а затем вошла в длинные объяснения того, как много для всех нас означает доступность Элихио. Она добавила, что ожидала от меня знака, чтобы передать слова Элихио. - Не ходи вокруг да около, женщина! - Закричал Паблито. - Скажи нам его слова. - Они не для тебя! - Крикнула ему Горда. - Для кого же они тогда? - Спросил Паблито. - Они для Нагваля, - крикнула Горда, указывая на меня. Горда извинилась за то, что повысила голос. Она сказала, что все, что Элихио говорил, было сложным, загадочным, и она не может в этом разобраться. - Я просто слушала его. Это все, что я могла сделать, слушать его, - продолжала она. - Ты хочешь сказать, что тоже встречала Элихио? - Тоном, в котором было максимум злости и ожидания, спросил Паблито. - Да, - ответила Горда почти шепотом. - Я не могла об этом говорить, потому что должна была ждать его. Она указала на меня, а затем резко толкнула меня обеими руками. Я моментально потерял равновесие и шлепнулся на бок. - Что это такое?
 				 - 30 - - Что ты с ним делаешь? - Спросил Паблито тоном очень сердитым. - Это что, было проявлением индейской любви? - Я повернулся к Горде. Она сделала губами знак, чтобы я успокоился. - Элихио сказал, что ты - Нагваль, но ты не для нас, - сказала мне Жозефина. В комнате настала мертвая тишина. Я не знал, как воспринимать заявление Жозефины, и ждал, пока заговорит кто-нибудь другой. - Ты чувствуешь облегчение? - уколола меня Горда. Я сказал им всем, что у меня вообще нет никакого мнения по выбору того или иного пути. Они выглядели, как рассерженные дети. У Горды был вид хозяйки церемонии, которая была очень недовольна. Нестор поднялся и посмотрел на Горду. Он сказал ей что-то на языке масатек. Это прозвучало как команда или просьба. - Расскажи нам все, что ты знаешь, - продолжал он по-испански. - Ты не имеешь права играть с нами и держать при себе нечто столь важное. Горда запротестовала. Она сказала, что удалила все, что знала, по просьбе Элихио. Кивком головы Жозефина подтвердила ее слова. - Он говорил все это тебе или Жозефине? - Спросил Паблито. - Мы были все вместе, - сказала Горда едва слышным шепотом. - Ты хочешь сказать, что вы с Жозефиной были вместе в сновидении? - У Паблито перехватило дыхание. Удивление в его голосе, казалось, соответствовало тому потрясению, которое, казалось, прокатилось по всем остальным. - Что же в точности сказал Элихио вам двоим? - Спросил Нестор, когда прошел шок. - Он сказал, что я должна пытаться помочь Нагвалю вспомнить его левую сторону, - сказала Горда. - Ты понимаешь, о чем она говорит? - Спросил меня Нестор. Было бы невероятным, если бы я понимал. Я сказал, чтобы они обратились за ответом к самим себе. Но никто из них не высказал никаких предположений. - Он говорил Жозефине и другие вещи, которые она не может вспомнить, - сказала Горда. - Поэтому мы действительно в трудном положении. Элихио сказал, что ты определенно Нагваль и что ты должен нам помочь. Но что ты не для нас. Только вспомнив свою левую сторону, ты сможешь взять нас туда, куда мы должны идти. Нестор заговорил с Жозефиной отеческим голосом, побуждая ее вспомнить, что сказал Элихио, не настаивая на том, чтобы я вспомнил что, что, вероятно, было каким-то кодом, поскольку никто из нас не видел в этом никакого смысла. Жозефина моргала и гримасничала, как если бы на нее давил тяжелый груз - она и выглядела в действительности тряпичной куклой, которую расплющили. Я с тревогой наблюдал за ней. - Не могу, - сказала наконец она. - Когда он со мной разговаривает, я знаю, что он говорит, но сейчас я не могу сказать, что это было. Ты не помнишь каких-нибудь слов? - Спросил Нестор. - Каких-нибудь отдельных слов? Она высунула язык, потрясая головой с боку на бок, взвизгивая одновременно. - Нет, не могу, - сказала она через секунду. - Какого рода сновидениями ты занимаешься? - Спросил я. - Только теми, которые я знаю, - бросила она. - Я рассказывал тебе, как делал их я, - сказал я. - Теперь расскажи мне о своих.
 				 - 31 - - Я открываю глаза и вижу стену. Она, как стена тумана; там меня ждет Элихио. Он проводит меня через нее и показывает мне разные вещи. Я не знаю, что мы делаем, но мы что-то делаем вместе, и потом я возвращаюсь и забываю то, что видела. - Как оказалось, что ты пошла с Гордой? - Спросил я. - Элихио сказал, чтобы я привела ее, - сказала она. - Мы вдвоем подождали Горду, и, когда она вошла в свое сновидение, мы схватили и протолкнули сквозь стену ее. Мы сделали это дважды. - Как вы схватили ее? - Спросил я. - Не знаю, - ответила Жозефина. - Но я подожду тебя, и тогда ты узнаешь. - Ты можешь схватить любого? - Спросил я. - Конечно, - ответила она, улыбаясь. - Но я не делаю этого потому, что это не нужно. Я схватила Горду потому, что Элихио говорил мне, что он хочет ей что-то сказать, потому что она умнее меня. - Тогда Элихио говорил тебе то же самое, Горда, - сказал Нестор с твердостью, какая была мне не знакома. Горда сделала необычный жест, опуская голову, приоткрывая углы рта, пожимая плечами и подняв руки над головой. - Жозефина рассказала тебе, что происходило, - сказала она. - Я не могу вспомнить, Элихио говорит на другой скорости. Он говорит, но мое тело не понимает его. Нет. Мое тело не сможет вспомнить, вот в чем дело. Я лишь знаю: он сказал, что Нагваль, который здесь, вспомнит и возьмет нас туда, куда нужно идти. Он не мог сказать мне больше, потому что времени было мало. Он сказал, что ктото, но я не помню, кто, ждет именно меня. - Это все, что он сказал? - Наседал Нестор. - Когда я увидела его вторично, он сказал, что все мы должны будем вспомнить свою левую сторону, рано или поздно, если мы хотим попасть туда, куда нам надо идти. Но вот он должен вспомнить первым. - Она указала на меня и опять толкнула так же, как прежде. Сила ее толчка заставила меня покатиться по полу, как мяч. - Зачем ты это делаешь, Горда? - спросил я, несколько недовольный. - Я пытаюсь помочь тебе вспомнить, - сказала она. - Нагваль Хуан Матус говорил мне, что тебя надо время от времени толкать, чтобы ты встряхнулся. Совершенно внезапно Горда обняла меня: - Помоги нам, нагваль, - просила она. - Если ты этого не сделаешь, нам лучше умереть. Я был близок к слезам. Не столько из-за ..., сколько потому, что что-то боролось во мне, внутри. Это было что-то такое, что все время прорывалось наружу с тех пор, как мы посетили город. Мольба Горды разрывала сердце. У меня опять начался приступ того, что походило на гипервентиляцию. Холодный пот залил меня. Затем мне стало плохо с животом. С безграничной нежностью Горда ухаживала за мной. Верная своей тактике ожидания, Горда не хотела обсуждать наше совместное видение в Оасаке. Целыми днями она оставалась замкнутой и решительно незаинтересованной. Она не собиралась обсуждать даже то, что мне стало плохо. Так же поступали и остальные женщины. Дон Хуан обычно подчеркивал необходимость дождаться самого подходящего времени для того, чтобы избавиться от чего-либо, что мы держим, и я понял механику действия Горды, хотя был недоволен ее упорством в выжидании. Это не соответствовало нашим интересам. Я не мог находиться здесь слишком долго, поэтому я потребовал, чтобы мы все собрались вместе и поделились тем, кто что знает. Она была непреклонна.
 				 - 32 - - Мы должны ждать, - сказала она. - Мы должны дать шанс нашим телам добраться до решения. Наша задача - это задача вспомнить не умом, а телом. Все понимают это. Она испытующе посмотрела на меня. Она, казалось, высматривала намек, который показал бы ей, что я точно понял задачу. Я признал, что я полностью озадачен, потому что я был чужим. Я был один, в то время как они поддерживали друг друга. - Это молчание воинов, - сказала она, смеясь, а затем добавила примирительным тоном: - это молчание не означает, что мы не можем разговаривать о чемнибудь другом. - Может быть, вернемся назад к нашему разговору о потере человеческой формы? - Спросил я. В ее взгляде было недовольство. Я многословно объяснил, что должен понимать значение всего, в особенности когда участвуют незнакомые концепции. - Что в точности ты хочешь узнать? - Спросила она. - Что угодно, что ты захочешь рассказать мне, - сказал я. - Нагваль говорил мне, что потеря человеческой формы приносит свободу, - сказала она. - Я верю этому, но не ощущаю этой свободы пока что. Последовала минута молчания. Она, очевидно, следила за моей реакцией. - Что это за свобода, Горда? - Спросил я. - Свобода вспомнить свое "я", - сказала она. - Нагваль сказал, что потеря человеческой формы подобна спирали. Она дает свободу вспоминать, а это, в свою очередь, делает тебя еще более свободным. - Почему ты еще не чувствуешь этой свободы? - Спросил я. Она щелкнула языком и пожала плечами. Казалось, она была в затруднении или не желала продолжать наш разговор. - Я связана с тобой, - сказала она. - До тех пор, пока ты не потеряешь человеческую форму, чтобы вспомнить, я не смогу узнать, что означает эта свобода. Но, может быть, ты не сможешь потерять человеческую форму до тех пор, пока не вспомнишь. Во всяком случае, нам не следует об этом разговаривать. Почему ты не пойдешь и не поговоришь с Хенарос? Это прозвучало так, как будто мать посылает ребенка погулять. Я совсем не обиделся. Если бы так сказал ктонибудь другой, то я легко мог бы принять это за враждебность или жалость. Мне нравилось быть с ней. В этом была разница. Я нашел Паблито, Нестора и Бениньо в доме Хенаро, занятых странной игрой. Паблито болтался в полутора метрах над землей, заключенный во что-то вроде кожаного корсета или сбруи, прикрепленной к его груди и запястьям. Корсет напоминал толстый кожаный жилет. Посмотрев пристальней, я заметил, что Паблито в действительности стоит на толстых петлях, которые свисали с его жилета подобно стременам. Он был подвешен в центре комнаты на двух веревках, переброшенных через толстую круглую потолочную перекладину, которая поддерживала крышу. Каждая веревка была прикреплена к самому корсету над плечами Паблито при помощи металлического кольца. Нестор и Бениньо держали каждый по веревке. Натягивая веревку, они держали Паблито в воздухе, стоя лицом друг к другу. Паблито изо всех сил держался за два тонких шеста, которые были установлены на полу и удобно входили в его стиснутые ладони. Нестор был слева от Паблито, а Бениньо справа.
 				 - 33 - Игра походила на трехстороннее перетягивание каната, на отчаянную битву между тем, кто тянул, и тем, кто подвешен. Когда я вошел в комнату, было слышно только тяжелое дыхание Нестора и Бениньо. Мышцы на их руках и шеях вздулись от напряжения. Паблито следил за ними обоими, взглядывая на каждого из них попеременно мгновенным взглядом. Все трое настолько ушли в свою игру, что даже не заметили моего присутствия, а если и заметили, то не могли прервать свою концентрацию, чтобы приветствовать меня. В течение десяти-пятнадцати минут Нестор и Бениньо пристально смотрели друг на друга в полном молчании. Затем Нестор притворился, будто кусает свою веревку. Бениньо на это не попался, а Паблито поверил. Он усилил свою хватку левой рукой и зацепился ногами за шесты для того, чтобы усилить свое положение. Бениньо воспользовался этим моментом, сделал могучий рывок как раз в тот момент, когда Паблито ослабил хватку. Рывок Бениньо застал Паблито и Нестора врасплох. Бениньо всем своим весом повис на веревке. Нестор был перетянут. Паблито отчаянно пытался уравновесить себя. Это было бесполезно. Бениньо выиграл игру. Паблито выбрался из корсета и подошел ко мне. Я спросил его об их необычной игре. Ему, казалось, не хотелось рассказывать. Нестор и Бениньо примкнули к нам после того, как сняли свои приспособления. Нестор сказал, что их игра изобретена Паблито, который нашел эту конструкцию в своих сновидениях, а затем построил ее, как игру. Сначала это было устройство, чтобы напрягать мышцы двоих в одно и то же время. Кто-нибудь один, по очереди, бывал подвешенным, а затем сновидение Бениньо дало им возможность переделать игру так, чтобы все трое напрягали мышцы. Они также обостряли быстроту реакции зрения, оставаясь в состоянии бдительности иногда целыми часами. - Теперь Бениньо думает, что это помогает нашим телам вспоминать, - продолжал Нестор. - Горда, например, чертовски здорово играет в эту игру. Она выигрывает всегда, в каком бы положении она ни находилась. Бениньо думает, что это потому, что ее тело вспоминает. Я спросил, есть ли у них правило молчания. Они рассмеялись. Паблито сказал, что Горда больше всего хочет походить на нагваля Хуана Матуса, она намеренно подражает ему, вплоть до самых нелепых деталей. - Вы не будете против, если мы поговорим о том, что произошло прошлой ночью? - Спросил я в замешательстве, поскольку Горда была столь решительно против этого. - Нам все равно, - сказал Паблито. - Ты - нагваль. - Бениньо тут вспомнил кое-что действительно таинственное, - сказал Нестор, не смотря на меня. - Сам-то я думаю, что это был просто запутанный сон, но Нестор думает иначе. Я с нетерпением ждал и кивком головы попросил их продолжать. - Прошлой ночью он вспомнил, как ты учил его искать следы на мягкой почве, - сказал Нестор. - Должно быть, это был сон, - сказал я. Я хотел рассмеяться над этим абсурдом, но они все трое смотрели на меня умоляющими глазами. - Чепуха, - сказал я. - В любом случае я лучше скажу тебе, что у меня тоже были похожие воспоминания, - сказал Нестор. - Ты водил меня в какие-то скалы и показывал, как надо прятаться. У меня это не было сном. Я бодрствовал. Я шел с Бениньо за растениями и внезапно вспомнил, как ты учил меня. Поэтому я и спрятался так, как ты мне показывал, и напугал Бениньо до полусмерти.
 				 - 34 - - Я учил тебя?! - Вскричал я. - Как это может быть? Когда? - Я начал нервничать. Казалось, они не шутили. - Когда? В том-то и дело, - сказал Нестор. - Мы не можем сказать, когда. Но Бениньо и я знаем, что это был ты. Я чувствовал себя глубоко придавленным. Дышать было трудно. Я боялся, что мне опять станет плохо. Я решился тут же рассказать о нашем с Гордой совместном видении. Рассказывая об этом, я расслабился. В конце рассказа я уже опять взял контроль над собой. - Нагваль Хуан Матус оставил нас чуть приоткрытыми, - сказал Нестор. - Все мы видим немножко. Мы видим дыры в людях, у которых были дети, а также время от времени мы видим небольшое сияние в людях. Поскольку ты не видишь совсем, похоже на то, что нагваль оставил тебя совсем закрытым для того, чтобы ты сам открылся изнутри. Теперь ты помог Горде, и она не то видит внутри, не то выезжает на тебе. Я сказал, что то, что случилось, могло быть случайным. Паблито решил, что нам следует пойти на любимую скалу Хенаро и посидеть там, сблизив головы вместе. Двое остальных нашли эту идею блестящей. Я не возражал. Хотя мы сидели очень долго, ничего не произошло. Тем не менее, они неплохо отдохнули. Пока мы были на скале, я рассказал им о тех двух людях, которые, по мнению Горды были доном Хуаном и доном Хенаро. Они соскочили с камня и буквально потащили меня в дом Горды. Нестор был возбужден больше всех. Он был почти невменяем. Единственное, чего я смог от них добиться, так это то, что все они ожидали этого знака. Горда ожидала нас у двери. Она знала, что я все рассказал. - Я просто хотела дать своему телу время, прежде чем мы успеем что-то рассказать. Я должна быть совершенно уверена, и теперь я знаю, что это так. Это были Нагваль и Хенаро. - Что находится в тех хижинах? - Спросил Нестор. - Они не вошли в них, - сказала Горда. - Они ушли в сторону открытых полей, в сторону востока, в направлении нашего города. Она, казалось, склонна была успокаивать их. Она просила их остаться, но они не захотели. Они извинились и вышли. Я был уверен, что они неловко себя чувствовали в ее присутствии. Она выглядела очень сердитой. Я наслаждался взрывами ее эмоций, и это было совершенно несвойственно моим обычным реакциям. Я всегда чувствовал себя взвинченным в присутствии кого-либо, кто был взволнован. Горда была загадочным исключением. В начале того вечера мы все собрались в комнате Горды. Все они были задумчивы. Они сидели в молчании, глядя в пол. Горда попыталась начать разговор. Она сказала, что не бездельничала и, сложив два плюс два, получила некий ответ. - Вопрос не в том, чтобы сложить два плюс два, - сказал Нестор. - Задача состоит в том, чтобы заставить тело вспоминать. Похоже было, что они говорили между собой, судя по тем кивкам согласия, которые Нестор получил от остальных. Это поставило меня и Горду в положение посторонних. - Лидия тоже помнит коечто, - продолжал Нестор. - Она считала это своей глупостью, но, услышав о том, что вспомнил я, она рассказала нам, что вот этот Нагваль возил ее к лекарю и оставил ее там, чтобы она вылечила глаза. Мы с Гордой повернулись к Лидии. Она опустила голову как бы в раздражении и что-то бормотала. Похоже, что воспоминание было слишком
 				 - 35 - болезненным для нее. Она сказала, что, когда дон Хуан впервые нашел ее, ее глаза были поражены инфекцией, что она не могла видеть. Кто-то отвез ее на машине очень далеко к лекарю, который и вылечил ее. Она всегда была убеждена, что это сделал дон Хуан, но услышав мой голос, она поняла, что это именно я возил ее туда. Несоответствие таких воспоминаний бросало ее в дрожь уже с первого дня, как она меня встретила. - Мои уши не лгут мне, - добавила Лидия после долгого молчания. - Именно ты вез меня туда. - Невозможно! Невозможно! - Закричал я. Мое тело начало неконтролируемо трястись. У меня появилось чувство раздвоенности. Вероятно то, что я называю своим рассудком, не могло больше контролировать меня всего и заняло место зрителя. Какая-то часть меня наблюдала за тем, что другая часть меня тряслась.
 4. Пересечение границ привязанности.	- Что с нами происходит? - Спросил я, когда другие ушли домой. - Наши тела вспоминают, но я не могу понять, что именно, - сказала она. - Ты веришь воспоминаниям Лидии, Нестора и Бениньо? - Конечно, они серьезные люди. Они ничего не говорят просто так, чтобы подурачить нас. - Но то, что они говорят - невозможно. Мне-то ты веришь, Горда? - Я верю, что ты не помнишь, но тогда... - Она не кончила. Она подошла ко мне и стала шептать мне на ухо. Она сказала, что имеется нечто такое, о чем нагваль дон Хуан Матус взял с нее обещание не говорить, пока не придет нужное время. Козырной картой нужно пользоваться тогда, когда нет другого выхода. Драматическим шепотом она добавила, что Нагваль предвидел их новое обстоятельство жизни, которое явилось результатом того, что я взял Жозефину в Тулу, чтобы она была там с Паблито. Она сказала, что имеется слабенький шанс того, что мы добьемся успеха как группа, если последуем единственному ходу такой организации. Горда объяснила, что поскольку мы разделены на пары, то мы организовали живой организм, мы были змеей, гремучей змеей. У змеи четыре отдела, и она разделена на две половины: мужскую и женскую. Она сказала, что мы с ней образуем первую часть змеи - голову. Это холодная, расчетливая, ядовитая голова. Вторая часть образована Нестором и Лидией. Это твердое, чистое сердце змеи. Третье, брюхо, - подвижное, переменчивое, ненадежное - образовано Паблито и Жозефиной. А четвертый отдел - хвост, где расположена гремучка, которая в реальной жизни может греметь до бесконечности на своем цоцыльском наречии, - Бениньо и Роза. Горда встала и распрямилась. Она улыбнулась мне и похлопала меня по спине. - Элихио сказал еще одно слово, которое вспомнилось мне, - продолжала она. - Жозефина согласна со мной, что он вновь и вновь говорил слово "след". Мы поедем по следу. Не дав мне возможности задать ей какой-нибудь вопрос, она сказала, что собирается немного поспать, а затем соберет всех, чтобы отправиться в путешествие. Мы отправились перед полуночью, при ярком свете луны. Сначала никто не хотел идти, но Горда ловко описала им "донХуановское"
 так
 				 - 36 - называемое строение змеи. Перед выходом Лидия предложила, чтобы мы позаботились о провизии на тот случай, если путешествие затянется. Горда сняла ее предложение на том основании, что мы не знаем, что за путешествие нас ждет. Она сказала, что нагваль дон Хуан Матус однажды указал ей на начало тропы и сказал, что при удобном случае мы должны собраться на этом месте и позволить силе следа открыться нам. Горда добавила, что это не обычная козья тропа, а естественная линия на земле, которая, по словам нагваля, может дать нам силу и знание, если мы сможем следовать по ней и стать с ней единым целым. Мы двигались под смешанным руководством, Горда дала нам толчок, а Нестор знал местность. Она привела нас к определенному месту в горах. После этого Нестор взял руководство и нашел тропу. Наше образование было очевидным, то есть голова вела, а остальные располагались соответственно анатомической модели змеи: сердце, брюхо и хвост. Мужчины шли справа от женщин. Каждая пара шла в полутора метрах позади предыдущей. Мы шли так быстро и так неслышно, как только могли. По временам лаяли собаки, а когда мы поднялись выше в горы, остались только звуки сверчков. Мы шли еще какое-то время. Внезапно Горда остановилась и схватила меня за руку. Она показала вперед. В сорока-пятидесяти метрах, прямо посередине тропы, находился громоздкий силуэт огромного человека, около двух с половиной метров высотой. Он преграждал нам дорогу. Мы столпились плотной кучкой. Наши глаза были прикованы к темной фигуре. Она не двигалась. Некоторое время спустя Нестор один сделал несколько шагов вперед. Лишь после этого фигура двинулась. Она двигалась нам навстречу. Каким бы гигантским ни был этот человек, но двигался он плавно. Нестор бегом вернулся обратно. В тот момент, когда он присоединился к нам, человек остановился. Горда сделала шаг вперед, а человек сделал шаг по направлению к нам. Было очевидно, что если мы продолжим двигаться вперед, мы столкнемся с гигантом. Мы были ему не чета, чем бы он ни был. Я принял инициативу на себя и толкнул всех назад и быстро увел их с этого места. Мы шли обратно к дому Горды в полном молчании. Лишь через несколько часов мы были там. Мы полностью выдохлись. Когда мы благополучно уселись в ее комнате, Горда заговорила. - Мы обречены, - сказала она. - Эта штука, которую мы увидели на тропе, была одним из твоих олли; ты не хотел, чтобы мы двигались вперед. Твои олли выскакивают из своих укромных мест, когда ты подталкиваешь их. Я не ответил. Не было смысла протестовать. Я вспомнил, как множество раз я сам считал, что дон Хуан и дон Хенаро были в заговоре друг с другом. Я думал, что пока дон Хуан разговаривает со мной в темноте, дон Хенаро переодевается для того, чтобы напугать меня, и дон Хуан утверждает потом, что меня пугали олли. Сама мысль о том, что существуют олли и тому подобное, что избегает нашего повседневного внимания, была слишком неприемлемой для меня. Но затем я в своей жизни убедился, что олли, которых описывает дон Хуан, существуют действительно. В мире, как он говорил, есть всевозможные твари. Авторитетным тоном, что редко бывает в моей повседневной жизни, я сказал Горде и остальным, что у меня есть для них предложение, которое они могут принимать или нет. Если они готовы двинуться отсюда, то я могу взять на себя ответственность и увести их в другое место. Если они не готовы, то я буду чувствовать себя свободным от каких-либо обязательств перед ними.
 				 - 37 - Я чувствовал прилив оптимизма и уверенности. Никто из них ничего не сказал. Они смотрели на меня молча, как бы взвешивая мое заявление. - Сколько вам понадобится времени, чтобы собрать ваши пожитки? - Спросил я. - У нас нет пожиток, - сказала Горда. - Мы поедем, как есть. И мы можем ехать прямо сию минуту, если это необходимо. Но если мы сможем подождать еще три дня, то это было бы лучше для нас. - Как насчет ваших домов? - Спросил я. - Об этом позаботится Соледад, - сказала она. Впервые с тех пор, как я в последний раз видел донью Соледад, было упомянуто ее имя. Я был так заинтересован, что моментально забыл о напряжении данного момента. Я сел. Горда колебалась с ответами на мои вопросы о донье Соледад. Нестор вмешался и сказал, что донья Соледад где-то поблизости, но что все они очень мало знают о том, чем она занимается. Она приходит и уходит, никого не спрашивая. Между ними существовало соглашение, чтобы они приглядывали за ее домом, а она за их домами. Донья Соледад знала, что им придется уехать рано или поздно, и она примет на себя ответственность и сделает все необходимое, чтобы они избавились от своей собственности. - Как вы дадите ей знать? - Спросил я. - Это дело Горды, - сказал Нестор. - Она знает, где находится Соледад. - Где донья Соледад, Горда? - Спросил я. - Откуда я, черт возьми, могу знать это! - Бросила мне Горда. - Но ведь именно ты всегда зовешь ее, - сказал Нестор. Горда посмотрела на меня. Это был мимолетный взгляд, но он бросил меня в дрожь. Я узнал этот взгляд. Но откуда? Все тело мое напряглось. Солнечное сплетение стало твердым, каким я никогда не чувствовал его раньше. Моя диафрагма, казалось, давила вверх на самое себя. Я размышлял о том, не лечь ли мне, но внезапно оказался стоящим. - Горда не знает, - сказал я. - Только я знаю, где она находится. Все были потрясены, и я, пожалуй, больше всех. Я сделал заявление без какоголибо
 разумного обоснования. Однако в момент, когда я его произносил, у меня была абсолютная уверенность, что я знаю, где она находится. Это было похоже на вспышку света, мелькнувшую в моем сознании. Я увидел горный район с очень зазубренными сухими пиками, пустынную холодную равнину. Как только я кончил говорить, следующей моей осознанной мыслью было то, что я, видимо, видел такой ландшафт в кино и что нагрузка от пребывания с этими людьми вызвала у меня такой срыв. Я извинился перед ними, что мистифицировал их так прямо, хотя и не намеренно, и уселся. - Ты хочешь сказать, что не знаешь, почему это сказал? - Спросил меня Нестор. Он подбирал слова осторожно. Естественно было бы сказать, по крайней мере для меня: "значит, ты действительно не знаешь, где она находится?". Я сказал им, что что-то неизвестное нашло на меня. Я описал им местность, которую увидел, и ту уверенность, которая у меня была, что донья Соледад находится именно там. - Это происходит с нами довольно часто, - сказал Нестор. Я повернулся к Горде, и она кивнула головой. Я попросил ее объяснить. - Эти сумасшедшие, запутанные вещи все время приходят к нам в голову, - сказала Горда. - Спроси Лидию, Розу или Жозефину.
 				 - 38 - С тех пор, как они перешли к новому распределению жилья, Роза и Жозефина мало говорили со мной. Они ограничивались приветствиями или случайными замечаниями о пище или погоде. Лидия избегала моих глаз. Она пробормотала, что временами ей кажется, будто она помнит еще другие вещи. - Иногда я могу действительно ненавидеть тебя, - сказала она мне. - Я думаю, что ты притворяешься глупым, но потом я вспоминаю, что ты даже заболел из-за нас. Это был ты? - Конечно, это был он, - сказала Роза, - я тоже вспоминаю разное. Я помню даму, которая была добра ко мне. Она учила, как держать себя в чистоте, а этот Нагваль в первый раз подстриг мне волосы, пока она меня держала, потому что я была напугана. Эта дама любила меня. Она была единственным человеком, который действительно заботился обо мне. Я бы с радостью пошла на смерть из-за нее. - Кто была эта дама, Роза? - Спросила Горда, сдерживая дыхание. Роза указала на меня движением подбородка, жестом, полным отвращения и недовольства. - Он знает, - сказала она. Все уставились на меня, ожидая ответа. Я рассердился и заорал на розу, что не ее дело делать заявления, которые в действительности были обвинениями. Я никоим образом не лгал им. На Розу моя вспышка не подействовала. Она спокойным голосом объяснила, что помнит, как эта дама говорила ей, что я еще вернусь обратно после того, как оправлюсь от своей болезни. Роза поняла это так, что дама заботится обо мне, лечит меня, поэтому я должен знать, кто она такая и где она, поскольку я явно выздоровел. - Что это за болезнь была у меня, Роза? - Спросил я. - Ты заболел, потому что не смог удержать свой мир, - сказала она с полным убеждением, - кто-то говорил мне, я думаю, очень давно, что ты не создан для нас, точно так же, как Элихио говорил Горде в сновидениях. Ты покинул нас из-за этого, и Лидия так и не простила тебе этого. Она будет ненавидеть тебя и за границами этого мира. Лидия запротестовала, сказав, что ее чувства ничего общего не имеют с тем, что говорит Роза. Она просто очень легко выходит из себя и сердится из-за моей глупости. Я спросил Жозефину, помнит ли она меня тоже. - Конечно, помню, - сказала она с улыбкой, - но ты же знаешь, я сумасшедшая. Мне нельзя верить. На меня нельзя положиться. Горда настаивала на том, чтобы Жозефина сказала то, что она помнит. Жозефина была настроена не говорить ничего, и они спорили, пока, наконец, Жозефина не сказала мне: - Какой толк от всех этих разговоров о воспоминании? Они ни фига не стоят. Жозефина, казалось, высказалась за всех нас. Больше нечего было сказать. Они собирались уйти, после того как провели в вежливом молчании несколько минут. - Я помню, ты покупал мне красивые платья, - внезапно сказала Жозефина мне. - Разве ты не помнишь, как я упала с лестницы в магазине? Я чуть не поломала ноги, и тебе пришлось меня вынести. Все опять уселись с глазами, прикованными к Жозефине. - Я помню также одну сумасшедшую, - сказала она, - она хотела побить меня и гонялась за мной, пока ты не рассердился и не остановил ее. Я был растерян. Все, казалось, уцепились за слова Жозефины, хотя она сама говорила, чтобы мы ей не верили, так как она сумасшедшая. Она была права. Ее воспоминания не имели для меня никакого смысла.
 				 - 39 - - Я тоже знаю, почему ты заболел, - продолжала она, - я была там, но не помню, где. Они взяли тебя через эту стену тумана, чтобы разыскать эту глупую Горду. Я полагаю, что она заблудилась. Ты не мог вернуть ее назад. Когда же они принесли тебя обратно, ты был почти мертв. Молчание, последовавшее за ее словами, было гнетущим. Я уже боялся что-нибудь спрашивать. - Я не могу вспомнить, чего ради она отправилась туда и кто принес тебя обратно, - продолжала Жозефина. - Я помню, что ты был болен и не узнавал меня больше. Эта глупая Горда клянется, что она не знала тебя, когда ты впервые вошел в этот дом несколько месяцев назад. Я узнала тебя сразу. Я помнила, что ты нагваль, который заболел. Ты хочешь что-то узнать? Я думала, что эти женщины просто развлекаются, и мужчины точно так же, особенно этот глупый Паблито. Онито должны помнить, ведь они были там. - А ты помнишь, где мы были? - Спросил я. - Не помню, - сказала Жозефина, - однако я узнала бы это место, если бы ты меня туда привез, когда мы все были там, нас обычно называли пьяницами, потому что мы там легко хмелели. У меня в голове было меньше тумана, чем у всех, поэтому я помню довольно хорошо. - Кто называл нас пьяницами? - Спросил я. - Не тебя. Только нас, - ответила Жозефина. - Я не помню, кто, наверное, нагваль Хуан Матус. Я посмотрел на них, и каждый из них отводил глаза. - Мы подходим к концу, - пробормотал Нестор, как бы говоря сам с собой, - наш конец уже смотрит нам в глаза. Казалось, он был на грани слез. - Я должен был бы быть рад и горд, что мы прибыли к концу, - продолжал он. - И все же я печален. Не можешь ли ты это объяснить, нагваль? Внезапно всех охватила печаль. Даже дерзкая Лидия опечалилась. - Что с вами случилось? - Спросил я. - О каком конце вы говорите? - Я думаю, что каждый знает, что это за конец, - сказал Нестор. - В последнее время у меня странные ощущения. Что-то зовет нас, а мы не отпускаемся. Мы цепляемся. Паблито, как истинный кавалер, сказал, что Горда, единственная среди нас, не цепляется ни за что. Все остальные, заверил он меня, безнадежные эгоисты. - Нагваль Хуан Матус сказал, что, когда придет время идти, мы получим знак, - сказал Нестор, - что-то такое, что нам действительно нравится, выступит вперед и позовет нас. - Он сказал, что это не обязательно будет что-то большое, - добавил Бениньо, - любое, все, что нам нравится, может сгодиться. - Для меня знак придет в форме оловянных солдатиков, которых у меня никогда не было, - сказал мне Нестор, - отряд оловянных солдатиков, конных гусар, явится, чтобы забрать меня. А чем это явится для тебя? Я вспомнил, что дон Хуан говорил мне однажды, что смерть может стоять позади чего угодно, даже позади точки в моем блокноте, потом он дал мне некоторую метафору моей смерти. Я рассказал ему, что однажды, гуляя по бульвару Голливуда в Лос-Анжелесе, я услышал звуки трубы, игравшей старый идиотский популярный мотив. Музыка исходила из магазина грампластинок на этой улице. Никогда я не слышал более приятного звука. Я был захвачен им. Я
 				 - 40 - был вынужден присесть на паребрик. Медный звук трубы попадал мне прямо в мозг. Я его ощущал над своим правым виском. Он ласкал меня, пока я не опьянел от него. Когда он умолк, я знал, что нет способа когда-нибудь повторить это ощущение, и у меня было достаточно отрешенности, чтобы не броситься в магазин и не купить эту пластинку вместе со стереопроигрывателем, чтобы проигрывать ее. Дон Хуан сказал, что это было знаком, который был дан мне силами, управляющими судьбами людей. Когда придет мое время покинуть этот мир в какой бы то ни было форме, я услышу тот же самый звук трубы и тот же самый идиотский мотив, исполняемый тем же самым трубачом. Следующий день был суматошным днем для них. Казалось, им нужно было сделать бесчисленное множество дел. Горда сказала, что все их заботы были личными и должны выполняться каждым из них без всякой помощи. Я был рад остаться один. У меня тоже были дела. Я поехал в ближайший городок, который так сильно нарушил мое спокойствие. Я подъехал прямо к тому дому, который имел такую притягательную силу для меня и для Горды. Я постучал в дверь. Открыла дама. Я сочинил историю, что жил в этом доме ребенком и хочу взглянуть на этот дом опять. Она была очень доброжелательной женщиной. Она провела меня в дом, многословно извиняясь за несуществующий беспорядок. Этот дом был переполнен скрытыми воспоминаниями. Они были там. Я мог их чувствовать, но ничего не мог вспомнить. На следующий день Горда на рассвете уехала. Я ожидал, что ее не будет весь день, но к обеду она вернулась. Казалось, она была очень взволнованной. - Соледад вернулась и хочет тебя видеть, - сказала она прямо. Без единого слова объяснений она отвела меня к дому Соледад. Донья Соледад стояла около двери. Она выглядела более молодой и более сильной, чем в последний раз, когда я ее видел. С дамой, которую я знал много лет назад, у нее осталось самое отдаленное сходство. Горда была на грани того, чтобы расплакаться. То напряжение, через которое мы проходили, делало ее настроение вполне понятным для меня. Она ушла, не сказав ни слова. Донья Соледад сказала, что у нее лишь немного времени для разговора со мной, и она собирается использовать каждую минуту этого времени. Она казалась странно почтительной. В каждом ее слове звучала вежливость. Я сделал жест, чтобы прервать ее и задать вопрос. Я хотел знать, где она была. Самым деликатным образом она прервала меня. Она сказала, что подбирала свои слова очень тщательно и что недостаток времени позволит ей сказать лишь то, что существенно. Она секунду пристально смотрела мне в глаза, и эта секунда показалась мне неестественно длинной. Это раздражало меня, она могла бы говорить со мной и ответить на какие-нибудь вопросы за это время. Она прервала молчание и заговорила о том, что я воспринял, как абсурд. Она сказала, что нападала на меня, поскольку я сам об этом просил, в тот день, когда мы впервые пересекли параллельные линии, и что она может лишь надеяться, что ее атака была эффективной и послужила своей цели. Я хотел закричать, что я никогда не просил ее ни о чем подобном, что ничего не знаю о параллельных линиях и то, что она говорит, бессмыслица. Она зажала мне губы ладонью. Автоматически я расслабился. Она казалась печальной. Она сказала, что нет способа, при помощи которого мы могли бы разговаривать, потому что в данный момент мы находимся на двух параллельных линиях и никто из нас не имеет энергии пересечь их; только ее глаза могли рассказать мне о ее настроении.
 				 - 41 - Без всякой причины я почувствовал себя расслабленным. Что-то во мне опустилось. Я заметил, что слезы катятся по моим щекам, а затем невероятнейшее ощущение завладело мной на секунду. На короткий момент, но достаточно длинный, чтобы пошатнуть основание моего сознания или моей личности, или того, что, я думал и чувствовал, является мной. В течение этого короткого времени я знал, что мы были очень близки друг другу по целям и темпераменту. Наши обстоятельства были похожими. Я хотел сказать ей, что это была отчаянная битва, что эта битва еще не закончена. Она никогда не закончится. Она прощалась, потому что, будучи безупречным воином, каким она была, знала, что наши пути никогда больше не пересекутся. Мы пришли к концу следа. Запоздалая волна, чувство общности, чувство родства вырвалось из какого-то невообразимого темного угла меня самого. Эта вспышка подобна электрическому разряду внутри моего тела. Я обнял ее, мои губы двигались, говоря что-то, не имеющее для меня никакого смысла. Ее глаза загорелись. Она тоже говорила что-то, чего я не мог понять. Единственное ощущение, которое было для меня ясно, это то, что я пересек параллельные линии, не имело никакого прагматического значения. Внутри меня прорывался наружу какой-то источник, какая-то необъяснимая сила разрывала меня на части. Я не мог дышать, и все покрылось чернотой. Я почувствовал, что кто-то двигает меня и мягко трясет. Лицо Горды выплыло в фокус. Я лежал на кровати доньи Соледад, и около меня сидела Горда. Мы были одни. - Где она? - Спросил я. - Ушла, - ответила Горда. Я хотел все рассказать Горде, но она остановила меня и открыла дверь. Все ученики были снаружи, ожидая меня. Они одели свои лучшие одежды. Горда объяснила, что они порвали все остальное, что имели. Время клонилось к вечеру. Я проспал несколько часов. Не разговаривая, мы прошли к дому Горды, где стояла моя машина. Они забрались внутрь, словно дети, собирающиеся на воскресную прогулку. Прежде чем забраться в машину, я остановился, глядя на долину. Мое тело медленно поворачивалось и совершило полный круг, как если бы оно имело собственную волю и свои задачи. Я чувствовал, что схватываю сущность этого места. Я хотел удержать ее в себе, потому что я знал совершенно точно, что никогда больше в своей жизни его не увижу. Другие, должно быть, уже проделали это. Они были свободны от меланхолии. Они смеялись и шутили друг с другом. Я завел машину, и мы поехали. Когда мы достигли последнего поворота дороги, солнце садилось, и Горда закричала, чтобы я остановился. Она выбралась наружу и побежала на небольшой холмик сбоку от дороги. Она забралась на него и бросила последний взгляд на свою долину. Она протянула ей свои руки и вдыхала ее в себя. Поездка вниз с этих гор была странно короткой и совершенно без событий. Все были спокойны. Я пытался втянуть Горду в разговор, но она наотрез отказалась. Она сказала, что горы, будучи собственниками, хотят завладеть нами и что если мы не сохраним своей энергии, то горы никогда не отпустят нас. Как только мы спустились в долину, все они стали очень оживлены, особенно Горда. Она, казалось, кипела энергией. Она даже добровольно поделилась информацией без всяких уговоров с моей стороны. Одним из ее утверждений было, что нагваль дон Хуан Матус говорил ей, а Соледад подтвердила, что у нас есть другая сторона. Услышав это, все остальные выступили с вопросами и замечаниями. Они были в смущении из-за своих странных воспоминаний о событиях, которые логически не могли иметь
 				 - 42 - места. Поскольку некоторые из них встретились со мной несколькими месяцами раньше, то воспоминания обо мне в отдаленном прошлом были чем-то выходящим за границы их понимания. Я рассказал им тогда о своей встрече с доньей Соледад. Я описал им свое чувство, что я очень близко знал ее раньше. И то чувство, что я, несомненно, пересек тогда то, что она называла параллельными линиями. Их реакцией на мое заявление было смущение. Казалось, они слышали этот термин раньше, но я не был уверен, что все они понимали, что это значит. Для меня это была метафора. Я не мог поклясться, что для них это было тем же самым. Когда мы приехали в город Оасаку, они выразили желание посетить то место, где, по словам Горды, исчезли дон Хуан и дон Хенаро. Я поехал прямо туда. Они высыпали из машины и, казалось, принюхивались к чему-то, приглядывались к каким-то признакам. Горда указала направление, в котором они ушли. - Ты сделала ужасную ошибку, Горда, - сказал Нестор. - Это не восток, это север. Горда запротестовала и защищала свое мнение. Женщины и Паблито поддерживали ее. Бениньо в разговор не вступал, продолжая смотреть на меня, как если бы я должен был дать ответ, что я и сделал. Я обратился к карте города, которая была в моей машине. Направление, указанное Гордой, было севером. Нестор заметил, что наш отъезд из их города, как он все время и чувствовал, не был преждевременным или насильственным ни в коей мере; срок был правильным. У других такого чувства не было, и их колебания были вызваны ошибкой Горды. Они считали, как и она сама, что нагваль указал на их родной город, что значило бы, что они должны остаться там. Я признал с опозданием, что в конце концов виноват был я, потому что, хотя и имел карту, я не воспользовался ею вовремя. Потом я заметил, что забыл им рассказать, как один из тех людей, а именно тот, которого в тот момент я принимал за дона Хенаро, позвал нас за собой кивком головы. Глаза Горды раскрылись от искреннего удивления или даже тревоги. Она не заметила этого жеста. Приглашение было только для меня. - Вот оно! - Воскликнул Нестор. - Суд судьбы. - Он делал отчаянные жесты руками, чтобы успокоить их. Он повернулся к другим. Все они заговорили одновременно. Я лишь надеюсь, что вы все действовали так, как должны были действовать, как если бы вы никогда не вернулись обратно, - сказал Нестор. - Потому что мы никогда не вернемся назад. - Ты нам правду говоришь? - Спросила Лидия со свирепым выражением в глазах, в то время, как другие выжидающе уставились на меня. Я заверил их, что у меня не было причины выдумывать что-либо. Тот факт, что я видел, как тот человек кивнул мне головой, не имел для меня совершенно никакого значения. И к тому же я совсем не был убежден, что эти люди были доном Хуаном и доном Хенаро. - Ты очень хитрый, - сказала Лидия, - ты, может быть, говоришь нам это лишь для того, чтобы мы покорно следовали за тобой. - Подожди минутку, - сказала Горда, - этот нагваль может быть таким хитрым, как ты хочешь, но он никогда не поступит таким образом. Они все заговорили сразу. Я попытался выступить, и мне пришлось перекрикивать их, чтобы сказать, что то, что я видел, в любом случае ничего не меняет. Нестор очень вежливо объяснил, что Хенаро говорил им, что, когда придет время, чтобы они покинули свою долину, он каким-нибудь образом
 				 - 43 - даст им знать об этом кивком головы. Они успокоились, когда я сказал, что если их судьбы решены благодаря этому событию, то то же самое можно сказать и о моей судьбе. Все мы отправляемся на север. Затем Нестор отвел нас к месту ночевки, к постоялому двору, где он останавливался, когда у него бывали дела в городе. Их настроение было приподнятым. Даже Лидия обняла меня, извиняясь за свою несносность. Она объяснила, что верила Горде и поэтому не позаботилась о том, чтобы эффективно оборвать все связи с долиной. Жозефина и Роза вновь и вновь гладили меня по спине. Я хотел поговорить с Гордой. Мне надо было обсудить с ней наши дальнейшие действия. Но этим вечером не представлялось никакой возможности остаться с ней наедине. Нестор, Паблито и Бениньо ушли рано утром, чтобы сделать кое-какие дела. Лидия, Роза и Жозефина тоже ушли за покупками. Горда попросила, чтобы я помог ей купить новое платье. Она хотела, чтобы я выбрал для нее платье, которое бы дало ей уверенность в себе, необходимую для того, чтобы быть гибким воином. Я не только нашел ей такое платье, но и весь набор, то есть туфли, чулки, белье. Мы пошли с ней прогуляться. Мы кружили по центру города, как два туриста, глазея на индейцев в их местных одеяниях. Будучи бесформенным воином, она уже совершенно легко себя чувствовала в своем новом элегантном одеянии. Выглядела она очаровательно. Казалось, она никогда и не одевалась иначе. Не она, а я не мог никак привыкнуть к ее новой одежде. Вопросы, которые я хотел задать Горде и которые прямо рвались из мены, было очень трудно сформулировать. Я вдруг, оказалось, не имел представления, о чем ее спросить. Со всей серьезностью я сказал, что ее новое одеяние воздействует на меня. Очень спокойно она ответила, что на меня воздействует не это, а пересечение границ. - Мы пересекли вчера вечером некие границы, - сказала она. - Соледад говорила мне, чего надо ожидать, поэтому я была подготовлена. А ты не был. Она начала медленно и мягко объяснять, что мы пересекли границы привязанности. Она четко выговаривала каждый звук, как если бы говорила с ребенком или иностранцем. Я не мог сконцентрироваться. Мы повернули назад, к нашему жилью. Я нуждался в отдыхе, но кончилось тем, что я опять пошел в город. Лидия, Роза и Жозефина ничего не смогли найти и теперь хотели чегонибудь такого же, как на Горде. К полудню я уже вернулся на постоялый двор, восхищаясь сестренками. Розе было немного трудно идти на высоких каблуках. Мы шутили над ее ногами, когда дверь медленно открылась, и появился Нестор. Он был одет в сшитый на заказ темно-синий костюм, розовую рубашку и синий галстук. Его волосы были тщательно причесаны и слегка вились, как если бы их специально так подсушивали. Он смотрел на женщин, а те - на него. Вошел Паблито, а следом Бениньо. Оба выглядели ошеломляюще. Их туфли были ослепительно новыми, а костюмы сшиты по последней моде. Меня поражало, как все они адаптировались к городской одежде. Это очень напоминало мне дона Хуана. Я, пожалуй, был также поражен, увидев трех Хенарос в городской одежде, как был когда-то потрясен, увидев дона Хуана в костюме; тем не менее их перемену я воспринял мгновенно. С другой стороны, хотя я и не удивлялся преображению женщин, привыкнуть к нему я не мог. Я подумал, что Хенарос, видимо, улыбалась удача магов, раз им удалось купить такие прекрасные костюмы. Они расхохотались, услышав мои рассуждения об их удаче. Нестор объяснил, что костюмы для них сшил портной еще несколько месяцев назад.
 				 - 44 - - Каждый из нас имеет еще по одному костюму. У нас есть даже кожаные чемоданы. Мы знали, что время нашей жизни в горах подошло к концу. Мы готовы к отъезду! Конечно, сначала ты должен сказать, куда. А также то, сколько времени мы будем находиться здесь. Он сказал, что у него есть старые деловые расчеты, которые надо закрыть и которые требуют времени. Горда вышла вперед и сказала, что этим вечером мы отправляемся так далеко, как только позволит сила. Следовательно, до конца дня они должны уладить свои дела. Нестор и Паблито медлили у дверей. Они смотрели на меня, ожидая подтверждения. Я думал: наименьшее, что я могу - это быть честным с ними. Но Горда прервала меня как раз в тот момент, когда я решил сказать, что сам нахожусь в затруднительном положении относительно того, куда мы должны ехать и что нам следует делать. - Мы встретимся на скамейке нагваля в сумерках, - сказала она. - Оттуда мы и отправимся. Нам следует сделать все, что следует, и все, что мы хотим, до этого времени, зная, что никогда больше в нашей жизни мы не вернемся назад. После того, как все уехали, мы с Гордой остались одни. Резким и неуклюжим движением она села мне на колени. Она была такой легкой, что я мог встряхнуть ее тело, напрягая мышцы голени! Ее волосы слабо пахли какими-то духами. Я пошутил, что запах невыносим. Она сотрясалась от смеха, когда из ниоткуда пришло ко мне чувство-воспоминание. Внезапно я как бы держал другую Горду на коленях. Жирную, в два раза толще той, которую я знал. Лицо ее было круглым, и я дразнил ее, потешаясь над запахом ее волос. У меня было ощущение, что я забочусь о ней. Действие этого потрясающего воспоминания заставило меня встать. Горда шумно упала на пол. Я описал ей то, что "вспомнил". Я рассказал ей, что видел ее толстухой только один раз и то так кратко, что не смог бы описать ее черты, и тем не менее только что я видел ее лицо, когда она была еще жирной. Она никак этого не комментировала. Она сняла свою одежду и вновь надела старое платье. - Я еще не готова к нему, - сказала она, указывая на свое новое одеяние. - Нам еще предстоит сделать одну вещь, прежде чем мы будем свободны. Согласно инструкциям дона Хуана, мы все должны посидеть на месте силы его выбора. - Где это место? - Где-нибудь поблизости, в горах. Нагваль говорил, что на этом месте есть естественная трещина. Он сказал, что определенные места силы являются дырками в этом мире. Если быть бесформенным, то можно пройти через такую дырку в неизвестное, в другой мир. Тот мир и этот, в котором мы живем, находятся на двух параллельных линиях. Есть шансы, что всех нас в разное время брали в другой мир через эти линии, но мы этого не помним. Элихио находится в том, другом мире. Иногда мы достигаем его при помощи сновидения. Жозефина, конечно, самый лучший сновидящий из нас. Она пересекает эти линии ежедневно, но то, что она сумасшедшая, делает ее безразличной, даже туповатой, поэтому Элихио помог мне пересечь эти линии, считая, что я более разумна, но я оказалась такой же тупой. Элихио хочет, чтобы мы вспомнили нашу левую сторону. Соледад говорила мне, что левая сторона - это линия, параллельная той, на которой мы сейчас живем. Потому что, если он хочет, чтобы мы вспомнили, мы должны были там побывать, и не в сновидении. Вот почему все мы время от времени несем какую-то чертовщину.
 				 - 45 - Ее заключения были логичными, учитывая те исходные данные, которыми она располагала. Я знал, о чем она говорит. Эти случайные, необоснованные воспоминания отдавали реальностью повседневной жизни, и тем не менее, мы не способны были для них найти ни временной последовательности, ни хоть какого-нибудь промежутка в непрерывной последовательности наших жизней. Горда села, откинувшись на кровать. В ее глазах была измученность. - Что меня беспокоит, так это вопрос, что делать, чтобы найти это место силы, - сказала она, - без этого места нет возможности для нашего путешествия. - Что меня заботит, так это то, куда я собираюсь везти всех вас и что я собираюсь там с вами делать. - Соледад говорила мне, что мы поедем на север до самой границы, - сказала Горда. - А некоторые из нас, пожалуй, еще дальше на север. Но ты не поедешь с нами. У тебя другая судьба. Горда на минуту задумалась. Ее лицо скривилось от попытки привести мысли в порядок. - Соледад сказала, что ты возьмешь меня, чтобы я выполнила свое предназначение. Я - единственная из всех нас, кто находится на твоем попечении. Должно быть, по моему лицу разлилась тревога. Она улыбнулась: - Соледад сказала мне также, что ты закрыт заглушкой, - продолжала Горда, - но что иногда ты бываешь нагвалем. Все остальное время, по словам Соледад, ты подобен сумасшедшему, у которого временами проясняется сознание, а затем он опять возвращается к своему безумию. Донья Соледад подыскала очень подходящие слова, чтобы описать меня, такие, которые я мог понять. Должно быть, по ее мнению, у меня был такой проблеск сознания, когда я знал, что пересек параллельные линии. Тот же самый момент, однако, по моим собственным стандартам, был самым абсурдным. Мы с доньей Соледад были явно на разных уровнях мышления. - Что еще она говорила тебе? - Спросил я. - Она говорила, что я должна заставить себя вспомнить, - сказала Горда. - Она совсем выдохлась, пытаясь поднять на поверхность мою память, именно поэтому она не могла поподробнее заняться тобой. Горда поднялась. Она была готова к выходу. Я повел ее прогуляться по городу. Она, казалось, была очень счастлива. Она ходила с места на место, наблюдая за всем, насыщая свои глаза миром. Дон Хуан давал мне такую картину. Он говорил, что воин ждет и что он знает, чего он ждет, а пока он ждет, то насыщает свои глаза миром. Для него окончательное выполнение задачи воина было радостью. В тот день в Оасаке Горда следовала учению дона Хуана буквально. В конце дня после захода солнца мы уселись на скамейке дона Хуана. Первыми показались Паблито, Бениньо и Жозефина, а через несколько минут к нам присоединились и остальные трое. Паблито уселся между лидией и Жозефиной, положив свои руки им на плечи. Они опять переоделись в свою старую одежду. Горда поднялась и начала рассказывать им о месте силы. Нестор рассмеялся над ее словами и остальные к нему присоединились. - Никогда больше ты не заставишь подпасть нас под твое начальство, - сказал Нестор. - Мы свободны от тебя. Прошлой ночью мы пересекли границы. Горду это не затронуло, но остальные рассердились. Я громко сказал, что хочу поподробнее узнать о тех границах, которые мы
 				 - 46 - пересекли прошлой ночью. Нестор объяснил, что это относится только к ним. Горда не согласилась. Казалось, они были на грани схватки. Я отвел Нестора в сторону и велел ему рассказать о границах. - Наши чувства создают границы вокруг чего угодно, - сказал он. - Чем больше мы любим, тем сильнее границы. В данном случае мы любили свой дом. Прежде чем уехать, нам пришлось забрать свои чувства назад. Наши чувства к своему дому доходили до вершины гор на западе нашей долины. Это была наша граница, и когда мы пересекли вершины гор, зная, что никогда не вернемся назад, мы эти границы сломали. - Я тоже знал, что никогда не вернусь туда, - сказал я. - Ты не любил эти горы так, как любили мы, - сказал Нестор. - Это еще нужно посмотреть, - загадочно бросила Горда. - Мы были под ее влиянием, - сказал Нестор, поднявшись и указывая на Горду. - Она держала нас всех за шиворот. Теперь я вижу, насколько мы были глупы в отношении ее. Мы не можем плакать над разлитым молоком, но мы больше не попадемся. Лидия и Жозефина присоединились к Нестору и Паблито. Бениньо и Роза смотрели так, как будто вся стычка их совершенно не касается. В этот момент у меня опять был проблеск уверенности и авторитетного предвидения. Я поднялся и без всякого сознательного желания заявил, что я беру все руководство на себя и освобождаю Горду от каких-либо обязанностей делать замечания и представлять свои идеи в дальнейшем, как единственное решение. Когда я закончил, то был шокирован своей собственной смелостью. Все, включая Горду, были довольны. Та сила, которая стояла за моей вспышкой, а затем, что я знал, о чем говорил дон Хуан, и где находится место, которое мы должны посетить, прежде чем станем свободными. Когда открылись мои лобные пазухи, предо мной встало видение того дома, что так меня заинтриговал. Я сказал им, куда мы должны ехать. Они приняли мои указания без каких-либо споров и замечаний. Мы расплатились с постоялым двором и отправились поужинать. Затем примерно до одиннадцати часов мы гуляли по улицам города вокруг площади. Я подогнал машину. Мы шумно уселись и поехали. Горда бодрствовала, чтобы составить мне компанию, тогда как все остальные спали. Затем Нестор вел машину, пока мы с Гордой спали.
 5. Орда разгневанных магов.	Мы были в городе на рассвете. Тут я занял место за рулем и повел машину прямо к тому дому. Квартала за два до места Горда попросила меня остановить машину. Она вышла из машины и пошла пешком по высокому тротуару. Один за другим все вышли из машины и последовали за Гордой. Паблито подошел ко мне и сказал, что мне надо оставить машину на площади, в одном квартале отсюда. Что я и сделал. В тот момент, когда я увидел, что Горда поворачивает за угол, я понял, что с ней что-то не в порядке. Она была необычайно бледна. Она подошла ко мне и сказала, что собирается пойти послушать утреннюю мессу. Лидия тоже захотела пойти. Они обе пересекли площадь и вошли в церковь. Паблито, Нестор и Бениньо были мрачны, какими я их еще никогда не видел. Роза была напугана, рот был полуоткрыт, глаза, не мигая, смотрели в сторону дома. Только Жозефина сияла. Она запанибрата шлепнула меня по спине. - Ты все-таки добился своего, негодник! - Воскликнула она. - Ты-таки снял сургуч с этих сукиных детей.
 				 - 47 - Она смеялась, пока чуть не задохнулась. - Это то место, Жозефина? - Спросил я. - Конечно, - сказала она. - Горда в то время всегда ходила в церковь. Она была заядлой богомолкой. - Ты помнишь вон тот дом? - Спросил я, указывая ей на него. - Это дом Сильвио Мануэля, - сказала она. Все мы подпрыгнули, услышав это имя. Я почувствовал что-то похожее на то, как если бы через мои колени прошел электрический ток. Это имя определенно не было мне знакомо, и тем не менее мое тело подскочило, услышав его. Сильвио Мануэль - такое редкое имя, такой текучий звук. Трое Хенарос и Роза были столь же ошеломлены, как и я. Я заметил, что они бледны. Судя по тому, что я чувствовал, я должен был быть таким же бледным, как и они. - Кто такой Сильвио Мануэль? - Ухитрился я, наконец, спросить Жозефину. - Теперь ты поймал меня, - сказала она. - Я не знаю. Она ретировалась, сказав, что она сумасшедшая и ничего из того, что она говорит, нельзя принимать всерьез. Нестор попросил ее рассказать все, что она помнит. Жозефина попробовала думать, но она была не тем человеком, кто бывает эффективен, когда на него давят. Я знал, что она куда лучше ответит, если ее не спрашивать. Я предложил поискать булочную или какое-нибудь другое место, где можно поесть. - Мне в этом доме не позволяли многого делать, вот что я помню, - сказала Жозефина совершенно внезапно. Она посмотрела вокруг, как бы ища чего-то и ориентируясь. - Чего-то не хватает тут! - Воскликнула она. - Тут совсем не так бывало. Я попытался помочь ей, задавая вопросы, которые считал подходящими, такие, как: не отсутствуют ли какие-нибудь дома, или окраска каких-либо домов изменилась, или, может быть, новые дома появились; но Жозефина не могла вспомнить, что именно изменилось. Мы пошли в булочную и купили сладких рогаликов. Когда мы возвращались на площадь, чтобы дождаться Горду и лидию, Жозефина внезапно стукнула себя по лбу, как если бы ей в голову пришла идея. - Я знаю, чего не хватает! - Крикнула она. - Этой глупой стены тумана. Она тогда была все время здесь. Теперь ее нет. Тут все заговорили сразу, расспрашивая про стену, но Жозефина беззаботно продолжала говорить свое, как будто нас здесь не было: - Это была стена тумана, которая тянулась повсюду, до самого неба, - сказала она. - Она была прямо здесь. Она сводила меня с ума. Правильно, черт возьми! Я не была такой уж чокнутой, пока эта стена не свела меня с ума. Я видела ее хоть с закрытыми, хоть с открытыми глазами. Я думала, что эта стена преследует меня. На минуту Жозефина потеряла свое естественное оживление. Взгляд отчаяния появился в ее глазах. Я видел такой взгляд у людей, которые проходили через психиатрический стресс. Я поспешил предложить ей съесть рогалик. Она тотчас же успокоилась и начала его есть. - Что ты обо всем этом думаешь, Нестор? - Спросил я. - Я боюсь, - сказал он мягко. - Ты что-нибудь помнишь? Он отрицательно потряс головой. Движением бровей я задал тот же вопрос Паблито и Бениньо. Они также покачали головами, говоря "нет".
 				 - 48 - - А как ты, Роза? - Спросил я. Роза подскочила, услышав, что я обращаюсь к ней. Она, казалось, потеряла способность разговаривать. Она держала сладкий рогалик в руке и пристально на него смотрела, как будто определяя, что с ним следует делать. - Конечно, она помнит, - сказала Жозефина, смеясь. - Но она до смерти перепугалась. Разве вы не видите, что она даже глазами и ушами писается. Жозефина, казалось, считала свое заявление великолепной шуткой. Она согнулась от смеха пополам и уронила на землю рогалик. Она подняла его, обтерла и съела. - Сумасшедшие едят все, - сказала она, похлопывая меня по спине. Нестору и Паблито, казалось, было неудобно за паясничанье Жозефины. Паблито же был доволен. В его глазах светилось восхищение. Он потряс головой и прищелкнул языком, как бы не в силах поверить в такое великолепие. - Пойдем к дому, - подтолкнула нас Жозефина. - Я расскажу вам там всякое. Я сказал, что нам надо подождать Горду и Лидию. К тому же было еще слишком рано беспокоить ту очаровательную даму, которая в этом доме жила. Паблито сказал, что уже бывал в этом городе по своим плотницким делам и знает дом, где проезжих кормят обедом. Жозефина не хотела ждать. Ей было все равно, идти к дому или есть. Я высказался за завтрак и попросил Розу зайти в церковь и позвать Горду и Лидию, но Бениньо вызвался галантно подождать их, а затем отвести к месту завтрака. Очевидно, он тоже знал, где оно находится. Паблито не повел нас туда прямо. Вместо этого, по моей просьбе, он сделал большой крюк. На окраине города был большой мост, и я хотел его осмотреть. Я видел его из машины в тот день, когда приезжал сюда с Гордой. Его структура была, видимо, колониальной. Мы взошли на мост и затем внезапно остановились на середине его. Я спросил человека, который там стоял, очень ли старый этот мост. Он сказал, что видит его всю жизнь, а ему уже за пятьдесят. Я думал, что этот мост лишь для меня одного имеет столь притягательную силу, но, наблюдая за другими, вынужден был заключить, что на них он воздействует тоже. Нестор и Роза тяжело дышали, им не хватало воздуха. Паблито схватился за Жозефину. Она тоже, в свою очередь, цеплялась за меня. - Ты что-нибудь помнишь, Жозефина? - Спросил я. - Этот дьявол, Сильвио Мануэль, находится на той стороне моста, - сказала она, показывая на противоположный берег в каких-нибудь десяти метрах от нее. Я посмотрел в глаза Розе, и она утвердительно кивнула головой, прошептав, что однажды она уже пересекала этот мост в великом страхе и что на том конце что-то ждало ее, чтобы сожрать. Оба мужчины не были помощниками. Они смотрели на меня в полном замешательстве. Каждый сказал, что он без всяких причин очень боится. Я должен был согласиться с ними. Я чувствовал, что за все деньги в мире не соглашусь пересечь ночью этот мост. Я не знал, почему. - Что ты еще помнишь, Жозефина? - Спросил я. - Сейчас мое тело очень напугано, - сказала она. - Я больше ничего не могу вспомнить. Этот дьявол, Сильвио Мануэль, всегда находится в темноте. Спроси у Розы. Движением головы я попросил Розу говорить. Она три-четыре раза утвердительно кивнула головой, но не смогла произнести ни слова. Напряжение, которое я сам испытывал, было беспричинным, но реальным.
 				 - 49 - Все мы стояли на этом мосту, на самой его середине, неспособные сделать ни одного шага в том направлении, которое указывала Жозефина. Наконец Жозефина перехватила инициативу и повернула назад. Мы пошли назад в центр города. Паблито привел нас к большому дому. Горда, Лидия и Бениньо уже ели. Они даже заказали пищу для нас. Я не был голоден. Паблито, Нестор и Бениньо были в оцепенении. Жозефина ела с удовольствием. За столом царило мрачное молчание. Каждый избегал моего взгляда, когда я пытался начать разговор. После завтрака мы прошли к тому дому. Никто не произнес ни слова. Я постучал и, когда дама открыла мне, объяснил, что мне хочется показать ее дом своим друзьям. Она секунду колебалась. Горда дала ей немного денег и извинилась за то, что мы беспокоим ее. Жозефина отвела нас прямо в заднюю половину дома. Я не видел этой части дома, когда был здесь в прошлый раз. Там был мощеный дворик с комнатами, расположенными вокруг него. Громоздкий сельскохозяйственный инвентарь хранился в крытых коридорах. У меня было такое чувство, что я уже видел этот дворик, когда тут не было этого хлама. С каждой стороны дворика было по две комнаты. Нестор, Паблито и Бениньо, казалось, были на грани того, чтоб физически заболеть. Горда обливалась потом. Она села с Жозефиной в альков в одной из стен, в то время, как Лидия с Розой вошли в одну из комнат. Внезапно Нестор, казалось, захотел что-то найти и вошел в другую комнату. Так же сделали и Паблито с Бениньо. Я остался один с дамой - хозяйкой дома. Я хотел заговорить с ней, задать вопросы, спросить, знала ли она Сильвио Мануэля, но я не смог наскрести энергии для разговора. Мой живот, казалось, завязывался узлами. С моих рук капал пот. Что подавляло меня, так это ощутимая печаль, тоска по чему-то отсутствующему, несформулированному. Я не мог этого вынести. Я уже собирался попрощаться с дамой и выйти из дома, когда ко мне подошла Горда. Она прошептала, что нам следует посидеть немного в большой комнате, примыкающей к холлу, отделенному от дворика. Комната была видна с того места, где мы стояли. Мы пошли туда и вошли внутрь. Это была очень большая комната, пустая, с высоким сводчатым потолком, темная и хорошо проветриваемая. Горда позвала в комнату всех. Дама посмотрела на нас, но сама внутрь не вошла. Каждый, казалось, в точности знал, где ему следует сидеть. Хенарос уселись справа от двери в одной стороне комнаты, а Горда и сестренки сели слева, с другой стороны. Они уселись вплотную к стенам. Хотя мне хотелось бы сесть рядом с Гордой, я сел в центре комнаты. Это место казалось мне правильным. Я не знаю, почему, но наши места, казалось, определял какой-то высший порядок. Пока я там сидел, волна странных чувств напала на меня. Я был пассивен и расслаблен. Я сам себе казался экраном движущихся картин, где проецировались чужие чувства печали и тоски. Однако не было ничего, что я мог бы узнать, как точную память. Мы оставались в этой комнате более часа. К концу я уже чувствовал, что готов открыть источники неземной печали, заставлявшей меня плакать почти неконтролируемо. Но затем, так же невольно, как мы там уселись, мы встали и покинули дом. Мы даже не поблагодарили даму и не попрощались с нею. На площади мы сгрудились вместе. Горда сразу же заявила, что поскольку она бесформенна, то она все еще несет ответственность. Она сказала, что занимает такую позицию из-за тех заключений, к которым она пришла в доме Сильвио Мануэля. Горда, казалось, ждала замечаний.
 				 - 50 - Молчание остальных было для меня невыносимо. Я должен был сказать что-нибудь в конце концов. - К каким заключениям ты пришла в этом доме, Горда? - Спросил я. - Думаю, все знают, к каким, - высокомерным тоном сказала она. - Мы этого не знаем, - сказал я, - никто пока ничего не сказал. - Мы знаем, что нам и не надо разговаривать, - сказала Горда. Я настаивал на том, что такие важные вещи я не могу принять так просто, как само собой разумеющееся. Нам надо поговорить о наших чувствах. Что касается меня самого, то все, что я оттуда вынес, это опустошительное чувство печали и отчаяния. - Нагваль Хуан Матус был прав, - сказала Горда. - Мы должны были посидеть в том месте, чтобы освободиться. Я свободна теперь. Я не знаю, что произошло, но что-то было снято с меня, пока я там сидела. Трое женщин с ней согласились. Трое мужчин - нет. Нестор сказал, что он был на грани того, чтобы вспомнить действительные лица, но что вне зависимости от того, как усердно он старался очистить свое поле зрения, что-то перекрывало его. Все, что он испытал, было чувством тоски и печали оттого, что он все еще находится в этом мире. - Видишь, что я имею в виду, Горда? - Сказал я. Она, казалось, была недовольна. Она так надулась, как никогда на моей памяти. Или же я видел ее такую надутую когда-то раньше? Она выступала перед группой. Я не мог уделять внимания тому, что она говорит. Я углубился в воспоминание, которое было бесформенным, но почти достижимым для меня. Чтобы эти воспоминания продолжались, я, казалось, нуждался в постоянном потоке слов Горды. Я был прикреплен к звуку ее голоса, к ее гневу. В какой-то момент, когда она начала остывать, я заорал на нее, что она строит из себя шишку. Она действительно взволновалась. Я следил за ней какое-то время. Я вспоминал другую Горду, другое время: сердитую толстую Горду, толкавшую меня в грудь кулаками. Я вспомнил, как смеялся над ее гневом, потешаясь над ней, как над ребенком. Воспоминание окончилось в тот момент, когда замолк голос Горды. Она, казалось, поняла, что я делал. Я обратился ко всем им и сказал, что мы находимся в опасном положении: что-то неизвестное нависло над нами. - Оно не нависло над нами, - сухо сказала Горда, - оно нас уже ударило. Я полагаю, ты знаешь, что это. - Я не знаю и полагаю, что говорю не только за себя, но и за остальных мужчин, - сказал я. Трое Хенарос согласились кивком головы. - Мы жили в этом доме, пока мы были на левой стороне, - объяснила Горда. - Я любила сидеть в том алькове и плакать, потому что не знала, что делать. Я думаю, что если бы осталась в этой комнате чуть дольше, то вспомнила бы все, но что-то вытолкнуло меня оттуда. Я также сидела обычно в той комнате, когда там бывали еще люди. Но я не могу вспомнить их лица. Но другие вещи прояснялись, пока я там сидела сегодня. Я бесформенная. Ко мне приходит все. И плохое и хорошее. Я, например, схватила свое старое раздражение и желание браниться. Но также я выхватила и кое-что другое, хорошее. - Я тоже, сказала Лидия хриплым голосом. - Что это за хорошие вещи? - Спросил я. - Я думаю, что неправа в своей ненависти к тебе, - сказала Лидия. - Моя неприязнь не дает мне улететь. Так мне говорили все в той комнате, и мужчины, и женщины. - Что за мужчины и что за женщины? - Спросил Нестор испуганно. - Я там была, когда они были там. Это все, что я знаю, - повторила она.
 				 - 51 - - А ты, Горда? - Спросил я. - Я уже говорила тебе, что не могу вспомнить какие-либо лица или что-либо специфическое, - сказала она, - но одно я знаю: что бы мы ни делали в этом доме - это было на левой стороне. Мы пересекали или кто-то заставлял пересекать нас параллельные линии. Те непонятные воспоминания, что к нам приходят, идут из того времени, из того мира. Без какой-либо словесной договоренности мы покинули площадь и направились к мосту. Лидия и Горда побежали впереди нас. Когда мы их нагнали, то обнаружили, что они стоят на том самом месте, где раньше оставались мы. - Сильвио Мануэль - это тьма, - прошептала Горда мне с глазами, прикованными к противоположной стороне моста. Лидия тряслась. Она тоже попыталась заговорить со мной, но я не мог понять, что она бормочет. Я подтолкнул их обратно, прочь с моста. Кругом шло множество людей, но никто не уделял нам никакого внимания. Мы сели на землю в нескольких метрах от моста. Я думал, что если мы сможем собрать по крупицам все, что каждый из нас знает об этом месте, то мы сможем составить что-либо, что поможет нам решить нашу дилемму. - Кто такой Сильвио Мануэль? - Спросил я Горду. - Я никогда до этого не слышала этого имени, - сказала она. - Я не знаю этого человека, и в то же время я знаю его. Что-то похожее на волны находит на меня, когда я слышу это имя. Жозефина назвала мне это имя, когда мы были в доме. С той самой минуты разное стало приходить мне на ум и на язык, само собой, как у Жозефины. Никогда не думала, что доживу до такого, чтобы оказаться похожей на Жозефину. - Почему ты говоришь, что Сильвио Мануэль - это темнота? - Спросил я. - Представления не имею, - сказала она. - Однако все мы здесь знаем, что это правда. Она подтолкнула женщин, чтобы те заговорили. Никто не произнес ни слова. Я выбрал Розу. Она собиралась что-то сказать три-четыре раза. Ее тельце содрогнулось. - Мы пересекли этот мост и Сильвио Мануэль ждал нас на той стороне, - сказала она еле слышным голосом. - Я шла последней. Когда он пожирал остальных, я слышала их вопли. Я хотела убежать, но этот дьявол, Сильвио Мануэль, был с обеих сторон моста. Некуда было спастись. Горда, Лидия и Жозефина согласились. Я спросил, было ли это прямым и точным воспоминанием о чем-то или простым ощущением. Горда сказала, что для нее это было в точности так, как сказала Роза: совершенно ясным воспоминанием. Остальные двое с ней согласились. Я недоумевал, что же было с людьми, живущими у моста. Если женщины кричали так, как рассказывала Роза, то прохожие должны были это слышать. Вопли вызвали бы тревогу. На секунду я почувствовал, что весь город должен был быть в заговоре. Озноб прошел по моему телу. Я повернулся к Нестору и прямо выразил все, что чувствовал. Нестор сказал, что нагваль Хуан Матус и Хенаро были действительно воинами высших достоинств, и, как таковые, они были совсем одинокими существами. Их контакты с людьми были один-на-один. Не было такой возможности, чтобы целый город или хотя бы люди, живущие около моста, с ними стакнулись. Для того, чтобы это было возможно, все эти люди должны были бы быть воинами - вероятность крайне ничтожная. Жозефина с ухмылочкой начала кружить вокруг меня.
 				 - 52 - - У тебя определенно есть нахальство, - сказала она. - Притворяешься, что ничего не знаешь, а сам был здесь. Это ты привел нас сюда! Это ты толкал нас на этот мост! - В глазах женщин зажглась угроза. Я повернулся к Нестору за помощью. - Я ничего не помню, - сказал он. - Это место меня пугает. Вот все, что я знаю. С моей стороны обращение к Нестору было блестящим маневром. Женщины набросились на него. - Конечно, ты не помнишь! - Визжала Жозефина. - Все мы были здесь. Что ты за глупый осел?! Мои расспросы требовали порядка. Я увел их прочь от моста. Я думал, что, будучи активными людьми, они смогут более расслабиться, если будут двигаться и разговаривать на ходу вместо того, чтобы сидеть на месте, как предпочел бы я. Когда мы пошли, гнев женщин утих так же внезапно, как и возник. Лидия и Жозефина стали еще более разговорчивыми. Они вновь и вновь высказывали свое чувство, что Сильвио Мануэль был пугающей фигурой. Тем не менее никто из них не припомнил, чтобы физически потерпел какой-нибудь урон. Они только помнили, что были парализованы страхом. Роза не сказала ни слова, но знаками выражала свое согласие со всем, что говорили другие. Я спросил их, была ли это ночь, когда они пытались перейти мост. И Лидия, и Жозефина сказали, что был ясный день. Роза прочистила горло и сказала, что это было ночью. Горда пояснила разногласие, сказав, что это были утренние сумерки, может быть, время как раз перед ними. Мы достигли конца коротенькой улочки и автоматически повернули назад, к мосту. - Это же так просто, - сказала Горда внезапно, как если бы она это только что обдумывала. - Мы пересекли или, вернее, Сильвио Мануэль заставил нас пересекать параллельные линии. Этот мост - место силы. Дыра в этом мире. Вход в другой мир. Мы прошли в этот вход. Должно быть, проходить было больно, так как мое тело боится. Сильвио Мануэль ждал нас с другой стороны. Никто из нас не помнит его лица, так как Сильвио Мануэль - это темнота. И он никогда не покажет свое лицо. Мы могли видеть только его глаза. - Один глаз, - спокойно сказала Роза и отвернулась. - Все здесь, включая тебя, - сказала Горда, обращаясь ко мне, - знают, что лицо Сильвио Мануэля находится в темноте. Можно слышать только его голос, мягкий, как приглушенное покашливание. Горда перестала разговаривать и начала так пристально меня рассматривать, что я ощутил всего себя. Ее глаза были с хитринкой, что дало мне основание подозревать, что она знает о чем-то, но не говорит. Я спросил ее. Она отрицала. Но признала, что ощущает множество необоснованных чувств, которые она не старается объяснять. Я подталкивал ее, а потом прямо потребовал, чтобы женщины попробовали вспомнить сообща, что все-таки случилось с нами на той стороне моста. Каждая из них могла вспомнить только вопли остальных. Трое Хенарос оставались в стороне, и в наше объяснение они не вступали. Я спросил у Нестора, не имеет ли он хоть какого-нибудь представления о том, что же все-таки произошло. Его бесстрастным ответом было, что все находится где-то вне его понимания. Тогда я пришел к единственному решению. Мне показалось, что единственной открытой для нас дорогой было пересечь этот мост. Я предложил им вернуться обратно к мосту и перейти через него. Мужчины
 				 - 53 - согласились немедленно. Женщины - нет. Истратив все свои доводы, я в конце концов вынужден был толкать и тащить Лидию, Розу и Жозефину. Горда не была расположена идти, но, казалось, она была заинтересована происходящим. Она шла рядом, не помогая мне тащить женщин. Хенарос поступали так же. Они нервно посмеивались над моими попытками справиться с сестричками, но и пальцем не шевельнули, чтобы помочь мне. Так мы дошли до той точки, где останавливались ранее. Там я внезапно почувствовал, что слишком слаб, чтобы удержать троих женщин. Я заорал на Горду, чтобы она мне помогла. Она сделала полуискреннюю попытку схватить Лидию. Но тут группа распалась, и все, кроме Горды стали пробираться, спотыкаться, отдуваясь, к безопасности улицы. Мы с Гордой остались как бы приклеенные к мосту, не имея сил идти вперед и не желая возвращаться. Горда прошептала мне на ухо, что мне следует совсем не бояться, так как это я ждал их на той стороне моста. Она добавила, что убеждена в том, что я знаю, что являлся помощником Сильвио Мануэля, но не смею открыть это никому. Тут мое тело охватила неконтролируемая ярость. Я чувствовал, что Горда не должна соваться, делая такие замечания или испытывая подобные чувства. Я схватил ее за волосы и крутанул. В высшей точке своего гнева я спохватился и остановился. Я извинился и обнял ее. Мне на помощь пришла трезвая мысль. Я сказал, что мне действует на нервы быть руководителем. Напряжение по мере нашего продвижения становится все более острым. Она со мной согласилась. Она твердо держалась за свою интерпретацию, что Сильвио Мануэль и я были чрезвычайно близки, и когда мне напоминали о моем хозяине, я ответил яростью. Хорошо, что она сказала, что я должен о ней заботиться, а то бы, наверное, я сбросил ее с моста. Мы повернули назад. Остальные были на безопасном расстоянии от моста, глядя на нас с откровенным страхом. Казалось, превалировало очень странное состояние безвременья. Словно мы были выброшены из привычного потока времени. Вокруг нас совсем не было людей. Мы должны были пробыть на мосту самое малое пять минут, и ни один человек не только не пересек за это время мост, но даже не показался нигде. Затем, совершенно внезапно, люди опять стали двигаться вокруг нас, как всегда бывает в такое деловое время суток. Не говоря ни слова, мы прошли назад на площадь. Все мы ощущали опасную слабость. У меня было даже смутное желание задержаться в городе еще немного, но мы сели в машину и поехали на восток, к атлантическому побережью. Мы с Нестором вели машину по очереди, останавливаясь только для того, чтобы заправиться и поесть, пока не достигли Вера-крус. Этот городок был для нас нейтральной зоной. Я там был только однажды, а другие вообще никогда не бывали. Горда считала, что такой незнакомый город является подходящим местом, чтобы сбросить старую оболочку. Мы остановились в отеле, и там они приступили к разрыванию на лоскутки своих старых одежд. Волнение нового города творило чудеса с их моралью и самочувствием. Наша следующая остановка была в городе Мехико. Мы остановились около парка Аламеда, там же, где я когда-то останавливался с доном Хуаном. В течение двух дней мы были совершенными туристами. Мы делали покупки и посещали столько туристских мест, сколько возможно. Женщины выглядели просто поразительно. Бениньо купил в магазине, где продавались заложенные и невостребованные вещи, фотоаппарат. Аппаратом без пленки он сделал 425 снимков. В одном месте, пока мы любовались поразительной настенной мозаикой, один служитель спросил меня, откуда
 				 - 54 - приехали эти великолепные иностранки. Я сказал, что из Шри-Ланка. Он мне поверил и поражался тому, что они почти похожи на мексиканок. На следующий день в 10 часов утра мы были в авиаагентстве, в которое дон Хуан втолкнул меня однажды. Когда он меня втолкнул, я влетел в одну дверь и вылетел через другую, но уже не на улицу, как должно было быть, а на рынок, находящийся примерно в двух километрах отсюда, где я и наблюдал тогда за деятельностью людей, там присутствовавших. Горда рассуждала, что авиаагентство, так же, как и мост, было местом силы, дверью пересечения параллельных линий. Нагваль толкнул меня через этот проход, но я застрял посередине между двумя мирами, между линиями и, таким образом, смог наблюдать за жизнью базара, не будучи сам ее частью. Она сказала, что Нагваль, конечно, хотел пропихнуть меня сквозь дверь, но мое упрямство помешало ему, и я в конце концов оказался на том же месте, откуда ушел в этом мире. Мы прошли от авиаагентства до рынка, а оттуда в парк Аламеда, где мы с доном Хуаном сидели после путешествия в авиаагентстве. Я много раз бывал в парке с доном Хуаном. Я чувствовал, что место будет наиболее благоприятным для того, чтобы там обсудить наши дальнейшие действия. Моим намерением было подвести итоги всему, что мы сделали для того, чтобы решить, какой следующий шаг нам предпринять. После наших попыток намеренно пересечь мост я безуспешно пытался придумать, как удержать моих компаньонов одной группой. Мы уселись на каменные ступеньки, и я начал с того, что для меня знание приходит обычно со словами. Я рассказал им, что моя глубочайшая вера состоит в том, что если опыт или событие не оформлены в концепцию, то они рассеиваются. Поэтому я попросил их представить их индивидуальные оценки нашего положения. Паблито заговорил первым. Я нашел это странным, потому что обычно и вплоть до настоящего момента он был необыкновенно тихим. Он извинился за то, что собирался сказать не что-нибудь из всплывшего в памяти, но просто свое заключение, основанное на всем, что он знал. Он сказал, что ему не трудно понять то, что, по словам женщин, произошло на мосту. Это было, утверждал Паблито, делом вынужденного перехода с правой стороны - тоналя - на левую - нагваль, всех пугал тот факт, что управлял всем этим переходом кто-то еще, заставляющий их переходить. Он сказал, что не видит проблемы в том, чтобы считать, что это именно я помог тогда Сильвио Мануэлю. Он подтвердил свои заключения заявлением, что всего лишь двумя днями раньше он был свидетелем того, как я делал то же самое: толкал всех на мост силой. В этот раз, однако, мне никто не хотел помочь, не было Сильвио Мануэля, чтобы тащить всех к себе из-за моста. Я попытался сменить тему разговора, сказав, что такая забывчивость, которая имеет место у нас, обычно называется амнезией. Я знаю об амнезии очень мало, чтобы пролить свет на наш случай, однако достаточно, чтобы я мог считать, что мы все не могли так просто и сразу забыть все, как по команде. Я сказал им, что кто-то, может быть, дон Хуан, сделал с нами что-то невообразимое. Я хотел точно выяснить, что же именно. Паблито настаивал, что очень важно для меня, чтобы я понял, что именно я был в сговоре с Сильвио Мануэлем. Затем он сказал, что Лидия и Жозефина разговаривали с ним уже о той роли, которую я играл, силой заставляя их пересечь параллельные линии.
 				 - 55 - Я не чувствовал особого удобства, обсуждая эти вопросы. Я заметил, что никогда, вплоть до разговора с Соледад, я не слышал о параллельных линиях, однако я не смог возражать против того, что идею этих параллельных линий я понял мгновенно. Я сказал им, что в каком-то озарении я понял, что она имеет в виду. Я даже убедился, что пересек параллельные линии сам, когда я думал, что вспомнил ее. Все остальные, за исключением Горды, сказали, что услышали о параллельных линиях впервые, когда я заговорил о них. Горда сказала, что она об этом услышала впервые от доньи Соледад как раз передо мной. Паблито сделал попытку поднять разговор о моих отношениях с Сильвио Мануэлем. Я прервал его. Я заметил, что пока мы все были на мосту, пытаясь перейти, я не заметил, что я, а предположительно и все мы, находились в состоянии необычайной реальности. Я осознал перемену, когда сообразил, что на мосту совсем нет людей. Только мы ввосьмером находились там. Это был ясный день, но внезапно небо оказалось покрыто облаками, и яркий свет позднего утра превратился в сумерки. Я был в то время так занят своими страхами и личностными интерпретациями, что не заметил пугающие перемены. Когда мы сошли с моста, я заметил, что другие люди опять идут вокруг нас. Но что происходило с нами, когда мы пытались перейти мост? Горда и остальные ничего не заметили, в действительности они ничего и не знали о переменах, пока я им их не описал. Все смотрели на меня теперь со смесью раздражения и страха. Паблито опять взял инициативу и обвинил меня в попытке вовлечь их во что-то такое, чего они не хотят. Он не уточнял, что это может быть такое, но его ораторского напора было достаточно, чтобы все встали на его сторону. Внезапно против меня оказалась целая орда разгневанных магов. Мне потребовалась масса усилий и времени, чтобы объяснить, почему мне необходимо проверить со всех возможных углов зрения нечто столь странное и всепоглощающее, как наше с ними приключение на мосту. В конце концов они успокоились не столько из-за того, что я их убедил, сколько изза
 эмоциональной усталости. Все они, включая Горду, ревностно отстаивали точку зрения Паблито. Нестор выдвинул другую линию рассуждений. Он предположил, что я, возможно, был таким невольным соучастником, который не отдавал себе полностью отчета в своих действиях. Он добавил, что сам он лично не может поверить, как остальные, в то, что я осознавал, что оставлен с задачей увести их в сторону от того, что они хотят. Он чувствовал, что я в действительности не знал, что веду их к уничтожению, хотя и делал именно это. Он думал, что существуют два способа пересечения параллельных линий. Один - при помощи чьей-нибудь силы, а другой - при помощи собственных сил. Его конечным заключением было то, что Сильвио Мануэль заставил их когда-то пересечь линии, напугав их так сильно, что некоторые из них даже вообще не помнят об этом. Задача, оставшаяся им, была в том, чтобы сделать это своими силами, тогда как моей задачей было помешать им в этом. Затем заговорил Бениньо. Он сказал, что последнее, что сделал дон Хуан для своих учениковмужчин,
 было помочь нам пересечь параллельные линии, заставив нас прыгнуть в пропасть. Бениньо считал, что мы уже располагаем очень большим знанием о пересечении этих линий, но пока еще не пришло время, чтобы сделать это вновь. На мосту они не смогли сделать ни одного шага вперед, потому что не пришло нужное время. Поэтому они правы, считая, что я пытался их уничтожить, заставляя пересекать линии. Он считал, что перейти через параллельные линии с полным осознанием будет конечным шагом для всех них, шагом, который
 				 - 56 - должен быть сделан только тогда, когда они будут готовы исчезнуть с этой земли. Затем против меня выступила Лидия. Она не делала никаких оценок, но вызвала меня вспомнить, как я в первый раз заманил ее на мост. Она нагло заявила, что я был учеником не нагваля Хуана Матуса, а учеником Сильвио Мануэля, и что мы с Сильвио Мануэлем пожрали тела друг друга. У меня опять был приступ ярости, как на мосту с Гордой. Но я вовремя взял себя в руки. Успокоила меня логичная мысль. Я говорил себе вновь и вновь, что я заинтересован таким анализом. Я объяснил Лидии, что бесполезно нападать на меня таким образом. Она все же не хотела остановиться. Она кричала, что Сильвио Мануэль мой хозяин и именно в этом причина того, что я не являюсь частью их всех. Роза добавила, что Сильвио Мануэль дал мне все, чем я сейчас являюсь. Я попросил Ррозу выбирать слова. Я сказал ей, что следовало бы говорить, что Сильвио Мануэль дал мне все, что я имею. Она отстаивала свой выбор слов. Сильвио Мануэль дал мне то, чем я являюсь. Даже Горда поддержала ее, сказав, что она помнит такое время, когда я так был болен, что у меня больше не осталось сил для жизни. Все во мне было истрачено, и тогда именно Сильвио Мануэль взял все в свои руки и накачал новую жизнь в мое тело. Горда сказала, что мне лучше было бы знать свое происхождение, чем продолжать, как я делал до сих пор, утверждать, что мне помог нагваль Хуан Матус. Она настаивала на том, что я фиксирован на Нагвале из-за того, что последний был предрасположен (выбран) все говорить словами. Сильвио Мануэль, с другой стороны, был молчаливой темнотой. Она объяснила, что для того, чтобы за ним следовать, мне было бы нужно пересечь параллельные линии. Ну а чтобы следовать за нагвалем Хуаном Матусом, все, что мне надо было делать, так это говорить о нем. Все, что они говорили, было ни чем иным для меня, как бессмыслицей. Я уже собирался сделать то, что считал, будет уместным в отношении подобной чепухи, когда линия моего мышления была буквально смята. Я не мог уже вспомнить, о чем только что думал, хотя лишь за секунду решение было самой ясностью. Вместо этого на меня нахлынуло крайне любопытное воспоминание. Это было не сгущение чего-то, а ясная, чистая память о событии. Я вспомнил, что однажды был с доном Хуаном и еще одним человеком, лицо которого вспомнить не мог. Мы все трое разговаривали о чем-то, что я воспринимал, как одну из черт мира. Это было в 5-7 метрах справа от меня и выглядело, как неосязаемая стена тумана желтоватого цвета, которая, насколько я мог судить, разделяла весь мир надвое. Она шла от земли и до неба до бесконечности. Пока я разговаривал с этими двумя людьми, та половина, которая была слева от меня, была в целости, а все, что справа, было скрыто этим туманом. Я помню, что ориентировался по ландшафтным признакам и понял, что здесь ось стены тумана идет с востока на запад. Все к северу от этой оси было тем миром, который я знал. Помню, что я спросил дона Хуана, что случилось с миром к югу от этой линии. Дон Хуан заставил меня немного подвинуться вправо, и я увидел, что стена тумана передвигалась по мере того, как я поворачивал голову. Мир был разделен надвое на таком уровне, который моему интеллекту был недоступен. Разделение казалось реальным, но граница проходила не на физическом плане. Она была как-то связана со мной самим. Или это не так? Был и еще один осколок этого воспоминания. Тот, другой человек сказал, что разделить мир надвое - очень большое достижение, но еще
 				 - 57 - большим достижением бывает, когда воин имеет невозмутимость и контроль для того, чтобы остановить вращение этой стены. Он сказал, что эта стена не находится внутри нас. Она определенно снаружи, в мире, разделяя его на две части и вращаясь, когда мы поворачиваем голову, как если бы она была прикреплена к нашим вискам. Великое достижение удержания стены от поворота позволяет воину повернуться к ней лицом и дает ему силу проходить сквозь нее в любое время, когда он только пожелает. Когда я рассказал ученикам, что я только что вспомнил, женщины были убеждены, что этот другой человек был Сильвио Мануэль. Жозефина, как знаток стены тумана, сказала, что преимущество Элихио перед всеми - в его умении останавливать стену тумана так, что по желанию он мог проходить сквозь нее. Она добавила, что стену тумана легче проходить в сновидении, потому что тогда она не движется. Горду, казалось, затронула целая серия почти болезненных воспоминаний. Ее тело непроизвольно подскакивало, пока в конце концов она не разразилась словами. Она сказала, что больше не имеет возможности отрицать тот факт, что я был помощником Сильвио Мануэля. Сам Нагваль предупреждал, что я порабощу ее, если она не будет очень осторожна. Даже Соледад предупреждала ее следить за мной, потому что мой дух берет пленников и делает их своими рабами. На такое был способен лишь один Сильвио Мануэль. Он поработил меня, и теперь я буду порабощать любого, кто приблизится ко мне. Она призналась, что находилась под действием моих чар вплоть до того момента, когда она уселась в комнате Сильвио Мануэля и что-то свалилось вдруг с ее плеч. Я поднялся и буквально зашатался под тяжестью слов Горды. В животе у меня был какой-то вакуум. Я был убежден, что могу рассчитывать на ее поддержку при любых обстоятельствах. Я почувствовал себя преданным. Я подумал, что для них было бы нелишним знать мои чувства, но на помощь мне пришло чувство трезвости. Я сказал им вместо этого, что моим бесстрастным заключением, как воина, является следующее: дон Хуан изменил ход моей жизни в лучшую сторону. Я оценивал и переоценивал то, что он для меня сделал, и вывод всегда оставался тем же. Он принес мне свободу. Свобода - это все, что я знаю, и это все, что я могу принести кому-либо, кто придет ко мне. Нестор сделал мне знак солидарности со мной. Он убеждал женщин бросить свою враждебность по отношению ко мне. Он смотрел на меня глазами того, кто не понимает, но очень хочет понять. Он сказал, что я не принадлежу к ним, потому что я действительно одинокая птица. Они нуждались во мне на короткий момент, чтобы порвать свои границы привязанности и рутины. Теперь, когда они свободны, только небо является их границей. Оставаться со мной было бы, без сомнения, приятно для них, но убийственно. Он, казалось, был глубоко тронут. Он подошел ко мне и положил мне руку на плечо. Он сказал, что, судя по его ощущениям, мы никогда не увидим больше друг друга на этой земле. Он очень сожалеет, что мы расстаемся, как мелочные людишки, подкалывая друг друга, жалуясь и обвиняя. Он сказал, что, говоря от имени остальных, а не от себя, он просит меня уехать, так как у нас больше нет возможности оставаться вместе. Он добавил, что посмеялся над Гордой по поводу ее слов о змее, которую мы образуем. Он изменил свое мнение и больше не находит эту идею смешной. Это была наша последняя возможность добиться успеха как цельная группа.
 				 - 58 - Дон Хуан учил меня принимать свою судьбу со смирением. - Ход жизни воина изменяем, - сказал он мне. - Вопрос лишь в том, насколько далеко он уйдет по этой узкой дороге, каким неуязвимым он будет в этих узких границах. Если на его пути встречаются препятствия, то воин непоколебимо стремится преодолеть их. Если на своей тропе он встречает невыносимые трудности и боль, то он плачет, но все его слезы, вместе взятые, не могут сдвинуть линию его судьбы и на ширину волоса. Мое первоначальное решение: позволить силе этого места решить, куда нам сделать следующий шаг, - было правильным. Я поднялся. Остальные отвернули лица. Горда подошла ко мне и сказала так, как если бы ничего не случилось, что мне следует уехать и что она свяжется со мной потом, позднее. Я хотел бросить, что не вижу причины, почему она должна ко мне присоединиться. Она решила примкнуть к другим. Она, казалось, прочла мои чувства покинутого и преданного. Она спокойно заверила меня, что мы должны выполнить нашу судьбу вместе, как воины, а не как мелочные людишки, которыми мы были.	 * ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Искусство сновидения *		6. Потеря человеческой формы	Несколько месяцев спустя Горда поселилась в Аризоне после того, как помогла всем остальным осесть в разных частях Мексики. После этого мы начали развертывать самую странную и самую поглощающую часть нашего ученичества. Сначала наши отношения были довольно натянутыми. Мне было очень трудно преодолеть свои чувства по поводу того, каким образом мы расстались в парке Аламеда. Хотя Горда и знала о местонахождении всех остальных, мне она ни разу ничего не говорила. Она чувствовала, что для меня было бы излишним знать об их деятельности. Внешне между мной и Гордой все было в порядке, но я чувствовал горький осадок из-за того, что в тот раз она встала на сторону всех остальных против меня. Я не выражал этого, но осадок все равно остался. Я помогал ей и делал для нее все, как если бы ничего не произошло, но это входило в требования неуязвимости. Это был мой долг. Чтобы его выполнить, я с радостью пошел бы на смерть. Я намеренно ушел в руководство ею и устройство ее во все тонкости современной городской жизни; она даже изучала английский язык. Ее успехи были феноменальными. Три месяца прошли почти незаметно, но однажды, когда я находился в Лос-Анжелесе, я проснулся в ранний утренний час с невыносимой тяжестью в голове. Это не было головной болью. Скорее это походило на сильную тяжесть в ушах. Я ощущал эту тяжесть также на своих веках и на небе. Я сделал слабую попытку подняться и сесть. Мелькнула мысль, что у меня, вероятно, удар. Первой моей реакцией было позвать на помощь, но я все же както успокоился и попытался отделаться от страха. Через некоторое время давление в голове стало спадать, но оно стало расти в горле. Я задыхался, хрипел и кашлял некоторое время, затем давление постепенно переместилось ко мне на грудь, потом на живот, на таз, на ноги, на ступни и, наконец, оставило мое тело. То, что со мной происходило, чем бы оно ни было, заняло примерно два часа. В течение этих мучительных
 				 - 59 - двух часов казалось, будто что-то внутри моего тела действительно движется вниз, выходя из меня. Мне казалось, что это что-то сворачивается наподобие ковра. Другое сравнение которое пришло мне в голову, - что это было шарообразной массой, передвигающейся внутри моего тела. Я отбросил эту картину в пользу первой, так как чувство больше напоминало что-то, сворачивающееся внутри самого себя, совсем как скатывают ковер. Оно становилось все тяжелее и тяжелее, а отсюда нарастала и боль, сделавшись совсем нестерпимой к коленям и ступням, особенно правой ступне, которая оставалась очень горячей еще 35 минут после того, как вся боль и давление исчезли. Горда сказала, услышав мой рассказ, что на этот раз я наверняка потерял свою человеческую форму, что я бросил все свои щиты или по крайней мере большинство из них. Оно была права. Не зная, как и даже не соображая, что произошло, я оказался в крайне незнакомом состоянии. Я чувствовал себя отрешенным, не ощущающим воздействий со стороны не имело больше значения, что сделала Горда. Это не означало, что я простил ее за недостойное отношение ко мне; просто чувство было таким, будто никогда и не было никакого предательства. Во мне не осталось никакой - ни открытой, ни скрытой - неприязни ни к Горде, ни к кому бы то ни было другому. То, что я ощущал, не было волевым безразличием или нежеланием действовать; не было это также устранением или желанием быть одному. Это скорее было чуждым чувством отстраненности, способности погрузиться в момент и не иметь никаких мыслей ни о чем другом вообще. Действия людей больше не воздействовали на меня, потому что я больше не имел никаких ожиданий вообще. Странный покой стал руководящей силой в моей жизни. Я чувствовал, что каким-то образом воспринял все-таки одну из концепций жизни воина - отрешенность. Горда сказала, что я сделал больше чем воспринял ее, - я фактически воплотил ее. С доном Хуаном у нас бывали длинные разговоры о том, что когда-нибудь я сделаю именно это. Он сказал, что отрешенность не означает автоматически и мудрости, но что тем не менее она является преимуществом, потому что позволяет воину делать моментальную паузу для переоценки ситуации и пересмотра позиций, но чтобы пользоваться этим лишним моментом сообразно и правильно, необходимо, сказал он, чтобы воин непрестанно сражался за свою жизнь. Я не рассчитывал когда-либо испытать это чувство. Насколько я мог определить, не было способа сымпровизировать его. Мне бесполезно было думать о преимуществах этого чувства или рассуждать о возможностях его прихода. В течение тех лет, что я знал дона Хуана, я явно испытал ослабление личных связей с миром, но это происходило на интеллектуальном плане; в своей повседневной жизни я не изменялся вплоть до того момента, когда потерял человеческую форму. Я рассуждал с Гордой о том, что концепция потери человеческой формы относится к телесным условиям и происходит с учеником тогда, когда он достигает определенного порога в ходе обучения. Как бы там ни было, конечным результатом потери человеческой формы и для меня и для Горды, как это ни странно, было не только скрытое чувство отрешенности, но также и выполнение нашей расплывчатой задачи по воспоминанию. И в этом случае интеллект опять играл минимальную роль. Однажды вечером мы с Гордой обсуждали кинокартину. Она ходила смотреть подпольный кинофильм, и мне хотелось знать ее описание его. Фильм ей совершенно не понравился. Она утверждала, что такой опыт ослабляет, так как быть воином означает вести сдержанную жизнь в полном целомудрии, как нагваль Хуан Матус. Я сказал ей, что знаю наверняка, что Хуан любил женщин, не был девственником, и я нахожу это великолепным.
 				 - 60 - - Ты безумец! - Воскликнула она с оттенком изумления в голосе. - Нагваль был совершенным воином. Он не был пойман ни в какие сети чувственности. Она захотела узнать, почему я считаю, что дон Хуан не вел девственный образ жизни. Я рассказал ей об одном случае, который произошел в Аризоне еще в начале моего ученичества. Я отдыхал однажды в доме дона Хуана после очень утомительной прогулки. Дон Хуан казался странно нервозным. Он часто подходил к двери, чтобы выглянуть на улицу. Казалось, он ждал кого-то. Затем он внезапно сказал мне, что из-за поворота дороги показалась машина, которая направляется к его дому. Он сказал, что это девушка, его друг, везет ему одеяла. Я никогда не видел дона Хуана раздраженным, и меня очень опечалило то, что он так взволнован, что не знает, что и делать. По моему мнению он не хотел моей встречи с этой девушкой. Я предложил спрятаться, но в его доме не было такого укромного места, чтобы укрыть меня, поэтому он уложил меня на пол и накрыл соломенной циновкой. Я услышал, как подъехала машина, а затем через щели циновки увидел девушку, стоящую в дверях. Она была высокой, стройной и очень молодой. Мне она показалась очень красивой. Дон Хуан что-то говорил ей тихим интимным голосом, затем он повернулся и показал на меня: - Карлос прячется под циновкой, - сказал он девушке громким ясным голосом. Поздоровайся с ним. Девушка помахала мне рукой и поздоровалась со мной дружелюбной улыбкой. Я чувствовал себя очень глупо и сердился на дона Хуана за то, что он поставил меня в такое затруднительное положение. Мне казалось очевидным, что таким образом он стряхивает свою нервозность или, еще хуже, рисуется передо мной. Когда девушка уехала, я сердито потребовал объяснений. Он ласково сказал, что вынужден был так сделать, потому что мои ноги торчали наружу и он не знал, что тут можно еще сделать. Когда я это услышал, весь его маневр стал мне ясен. Он просто показывал свою молодую подружку мне. Я никак не мог высовывать ноги, потому что они были у меня поджаты. Я понимающе рассмеялся, и дон Хуан вынужден был объяснить, что он любит женщин, а особенно эту девушку. Я никогда не забывал об этом инциденте. Дон Хуан никогда не обсуждал его. Когда бы я ни поднимал этот вопрос, он всегда меня останавливал. Я надеялся, что когда-нибудь она меня разыщет, прочитав мои книги. Горда очень взволновалась. Она ходила по комнате взад и вперед, пока я говорил. Она чуть не плакала. Я воображал разного рода сложные сети взаимоотношений, которые оказались здесь затронуты. Я думал, что Горда собственница и реагирует, как всякая женщина, когда ей угрожает другая. - Ты ревнуешь, Горда? - Спросил я. - Не будь дураком, - сказала она сердито. - Я бесформенный воин. Во мне не осталось ни зависти, ни ревности. Я задал вопрос о том, что говорили Хенарос, будто Горда была женщиной Нагваля. Ее голос был едва слышным. - Я думаю, что была, - сказала она с неясным взглядом и села на кровать. - У меня было чувство, что я была ею, хотя я не знаю, как это могло бы быть. В этой жизни нагваль Хуан Матус был для меня тем же, чем и для тебя, - он не был мужчиной. Он был нагвалем. У него не было интересов в сексе. Я заверил ее, что сам слышал, как дон Хуан выражал свою привязанность к той девушке. - Он сказал тебе, что у него с нею половые отношения? - Спросила Горда.
 				 - 61 - - Нет, он так не говорил, но это было очевидно из того, как он говорил, - сказал я. - Тебе бы хотелось, чтобы Нагваль походил на тебя, не так ли? - Спросила она с издевкой. - Нагваль был неуязвимым воином. Я считал себя правым и не видел необходимости пересматривать свое мнение. Просто, чтобы поддеть Горду, я сказал, что та девушка, возможно, была ученицей дона Хуана, а не любовницей. Последовала длинная пауза. То, что я сам сказал, оказало на меня беспокоящее воздействие. До тех пор я никогда не думал о такой вероятности. Я был закован в свое предвзятое мнение, не оставив себе никакой возможности пересмотра. Горда попросила меня описать ту молодую женщину. Я не мог этого сделать, в действительности я не смотрел на ее черты. Я был слишком сердит и раздражен, чтобы присматриваться к деталям. Она тоже, казалось, была задета неудобством ситуации и поспешила покинуть дом. Горда сказала, что без каких-либо логических оснований она чувствует, что та молодая женщина была ключевой фигурой в жизни Нагваля. Ее заявление привело нас к разговору об известных нам друзьях дона Хуана. Мы очень долго пытались собрать по крупицам информацию о людях, связанных с доном Хуаном. Я рассказал ей о нескольких случаях, когда дон Хуан брал меня участвовать в пейотной церемонии. Я описал каждого, кто там присутствовал. Она никого не узнала. Тогда я сообразил что, возможно, знаю больше людей, связанных с доном Хуаном, чем она, однако что-то из того, что я сказал, вызвало у нее воспоминание о том времени, когда она видела, что молодая женщина подвозила дона Хуана и дона Хенаро в небольшом белом автомобиле. Женщина высадила обоих мужчин у дверей дома Горды и пристально посмотрела на нее, прежде чем уехать. Горда подумала тогда, что молодая женщина просто подвезла Нагваля и Хенаро к дому по их просьбе. Тогда я вспомнил, что, выбравшись из-под циновки в доме дона Хуана, я еще успел увидеть белый "фольксваген", уезжающий прочь. Я упомянул еще об одном случае с участием другого друга дона Хуана, - человека, который как-то дал мне несколько растений пейота на городском базаре в Северной Мексике. Он также занимал годами мое воображение. Имя этого человека было Висенте. При звуке этого имени тело Горды реагировало так, как если бы был затронут нерв. Голос у нее изменился. Она попросила меня повторить имя и описать этого человека. И опять я не мог дать никакого описания: я видел этого человека только однажды, в течение нескольких минут, десять лет назад.		---------------------------- ------------ Мы с Гордой прошли через период почти злости; злились мы не друг на друга, а на то, что держало нас закрытыми. Последний инцидент, который был связан с полномасштабным воспоминанием, произошел однажды, когда я простудился и оставался в постели с насморком и легкой лихорадкой. Мысли бесцельно текли у меня в голове. Весь день в мозгу у меня вертелась мелодия старой мексиканской песни. В какой-то момент мне стало сниться, что кто-то играет эту мелодию на гитаре. Я пожаловался на ее монотонность, а тот, кто играл и кому я жаловался, толкнул меня гитарой в живот. Я отскочил, уклоняясь, и, стукнувшись головой о стену, проснулся. Это не было живым сном, только мотив все еще преследовал меня, и я не мог забыть звука гитары: он продолжал звучать в моем мозгу. Я оставался полупроснувшись, прислушиваясь к музыке. Казалось, я вхожу в состояние сновидения -
 				 - 62 - полная и детальная сцена сновидения появилась перед моими глазами. В этой сцене рядом со мной сидела молодая женщина. Я мог разглядеть каждую деталь ее черт. Я не знал, кто она, но то, что я ее вижу, потрясло меня. В один миг я полностью проснулся. Беспокойство, которое создало во мне это лицо, было столь интенсивным, что я поднялся и совершенно автоматически стал ходить взад и вперед Я обливался потом и боялся покинуть комнату. Я не мог позвать на помощь Горду, - она уехала на несколько дней в Мексику, чтобы навестить Жозефину. Чтобы сжать талию, я обвязал вокруг себя простыню. Это помогло утихомирить немного волны нервной энергии, которые прокатывались по мне. По мере того, как я ходил взад и вперед, картина в моем мозгу начала расплываться не в спокойное забытье, как мне бы хотелось, а в полноценное воспоминание. Я вспомнил, что однажды сидел на каких-то мешках с зерном, наваленных в складе для зерна. Молодая женщина пела мексиканскую песню, которая звучала теперь у меня в мозгу; она подыгрывала себе на гитаре. Там сидели со мной и другие люди, - Горда и двое мужчин. Я очень хорошо знал этих мужчин, но я все еще не мог вспомнить, кем была молодая женщина. Я старался, но казалось, это было безнадежным. Я улегся опять, весь обливаясь потом. Я хотел чуть-чуть отдохнуть, прежде чем переодеть мокрую пижаму. Как только я положил голову на высокую подушку, моя память, казалось, еще более прояснилась, и теперь я уже знал, кто именно играл на гитаре. Это была женщина-нагваль - самое значительное на земле существо для меня и Горды. Она была женским аналогом нагваля-мужчины, - не жена и не его женщина, а его противоположная часть. Она обладала спокойствием и властью истинного лидера. Будучи женщиной она вынянчила нас. Я не осмеливался слишком далеко подталкивать свою память. Интуитивно я знал, что у меня не хватит сил выстоять перед полным воспоминанием. Я остановился на уровне абстрактных чувств. Я знал, что она была воплощением чистейшей, ничем не затуманенной и глубочайшей привязанности. Пожалуй, наиболее подходящим было бы сказать, что мы с Гордой любили женщину-нагваль больше чем жизнь. Что же такое могло случиться с нами, что мы забыли ее? Этой ночью, лежа на кровати, я настолько разволновался, что начал опасаться за свою жизнь. Я стал напевать какие-то слова, которые стали для меня направляющей силой. И лишь когда я успокоился, то вспомнил, что и сами слова, которые я повторял вновь и вновь про себя, были воспоминанием, которое вернулось ко мне той ночью - воспоминанием о формуле, заклинании, чтобы провести меня через преграду, подобную той, с которой я столкнулся: "Я уже отдан силе,	 Что правит моей судьбой.	 Я ни за что не держусь	 И защищать мне будет нечего.	 Я не имею мыслей, Поэтому я увижу.	 Я ничего не боюсь,	 Значит, буду помнить себя." Эта формула имела еще строфу, которая в то время была для меня непонятной:
 				 - 63 -	 "Отрешенный и с легкой душой, Я мимо орла проскочу,	 Чтобы быть свободным." Моя болезнь и лихорадка послужили, возможно, своего рода буфером; его могло быть достаточно, чтобы отвести часть удара того, что я сделал, или скорее того, что нашло на меня, ибо сам я намеренно не сделал ничего. Вплоть до этой ночи, если бы был составлен перечень моего опыта, я мог бы отвечать за непрерывность моего существования. Отрывочные воспоминания, которые у меня были о Горде или о том, что я жил в том горном домике в Центральной Мексике, были, в определенном смысле реальной угрозой идее моей непрерывности. Однако это все не шло ни в какое сравнение с воспоминанием о женщине-нагваль. И не столько из-за тех эмоций, которые вызвало это воспоминание, сколько из-за того, что я ее забыл. Забыл не так как забывают имя или мотив. До момента откровения в моем мозгу не было о ней ничего. Ничего! Потом что-то нашло на меня или что-то с меня свалилось, и я стал вспоминать самого важного для меня человека, которого, с точки зрения того "я", который составлен опытом моей жизни, предшествующей этому моменту, я никогда не встречал. Я вынужден был ждать еще два дня возвращения Горды, прежде чем смог рассказать ей о своем воспоминании. Горда вспомнила женщину-нагваль в тот же момент, как только я описал ее ей. Ее сознание каким-то образом зависело от моего. - Девушка, которую я видела в белом автомобиле, была женщина-нагваль! -Воскликнула Горда. - Она возвратилась ко мне, но я не смогла ее тогда вспомнить. Я слышал слова и понимал их значение, но потребовалось долгое время, чтобы мысль сфокусировалась на том, что она говорила. Мое внимание колыхалось. Казалось, что перед глазами был поставлен источник света, который медленно угасал. У меня было ощущение, что если я не остановлю угасания, то умру. Внезапно я ощутил рывок и понял, что сложил вместе две части самого себя, которые были разделены. Я понял, что молодая девушка, которую я видел тогда в доме дона Хуана, была женщина-нагваль. В этот момент эмоционального подъема Горда не могла мне ничем помочь. Ее настроение было заразительным. Она плакала, не переставая. Эмоциональное потрясение воспоминания о женщине-нагваль было травмирующим для нее. - Как я могла ее забыть? - Вздохнула Горда. Я уловил оттенок подозрения в ее взгляде, когда она посмотрела на меня. - Ты ведь не имел представления о ее существовании, так? - Спросила она. При любых других обстоятельствах я посчитал бы ее вопрос неуместным, оскорбительным, но я точно так же недоумевал по поводу нее. Мне пришло в голову, что она, возможно, знала больше, чем говорила. - Нет, не знал, - ответил я. - Но как насчет тебя, Горда? Ты знала, что она существует? На ее лице была такая невинность и такое замешательство, что мои сомнения рассеялись.
 				 - 64 - - Нет, - ответила она. - До сегодняшнего дня не знала. Теперь я совершенно определенно знаю, что часто сидела с ней и с нагвалем Хуаном Матусом на той скамейке на площади в Оаксаке. Я всегда помнила об этом и всегда помнила ее черты, но считала что видела все это во сне. Я все знала и в то же время не знала. Но почему я думала, что это был сон? На секунду я поддался панике, потом у меня появилась совершенная физическая уверенность в том, что пока она говорит, где-то в моем теле открывается канал. Я внезапно знал, что тоже часто сидел на той скамейке с доном Хуаном и женщиной-нагваль. Я вспомнил то ощущение, которое у меня бывало каждый раз в таких случаях. Это было такое чувство физической удовлетворенности, счастья, полноты, что его невозможно было бы вообразить. Я думал о том, что дон Хуан и женщина-нагваль были совершенными существами и что быть в их компании действительно большая моя удача. Сидя на той скамейке между самыми выдающимися людьми на земле, я испытывал, пожалуй, наивысшую степень своих человеческих чувств. Однажды, я сказал дону Хуану именно это, имея в виду, что хотел бы тут же и умереть, чтобы сохранить это чувство чистым, незапятнанным, свободным от искажения. Я рассказал о своем воспоминании Горде. Она сказала, что понимает, что я имел в виду. Секунду мы были спокойны, а затем груз наших воспоминаний опасно повел нас в сторону печали и отчаяния. Мне пришлось удерживать необычайно сильный контроль над собой, чтобы не заплакать. Горда всхлипывала, прикрыв лицо рукой. Через некоторое время мы стали более спокойны. Горда уставилась мне в глаза. Я знал, о чем она думает. Это были те же самые вопросы, что осаждали и меня целыми сутками. Кто была женщина-нагваль? Где мы ее встретили? Где она готовилась? Знают ли о ней другие тоже? Я как раз хотел высказать свои вопросы словами, когда Горда прервала меня. - Я правда, не знаю, - сказала она, поймав меня на моем же вопросе. - Я рассчитывала, что ты мне скажешь все это. Не знаю, почему, но я чувствую, что ты можешь объяснить мне, что к чему. Она рассчитывала на меня, а я рассчитывал на нее. Мы рассмеялись над иронией нашего положения. Я попросил ее рассказать мне все, что она помнит о женщине-нагваль. Горда сделала 3-4 раза попытку что-либо сказать, но казалось, не могла собрать свои мысли. - Я правда не знаю, с чего начать, - сказала она. - Я знаю только, что люблю ее. Я сказал ей, что у меня такие же чувства. Незаметная печаль охватывала меня каждый раз, когда я думал о женщине-нагваль. Пока я говорил, тело мое начало содрогаться. - Мы с тобой любили ее, - сказала Горда. - Не знаю, почему я это говорю, но я знаю, что она владела нами. Я попросил ее объясниться, но она не могла определить, почему она так сказала. Она говорила нервозно, уточняя свои чувства. Я ощутил биение у себя в солнечном сплетении. Начало формироваться смутное воспоминание о женщине-нагваль. Я попросил Горду продолжать говорить, пусть даже повторять одно и тоже, если ей нечего будет сказать, но не останавливаться. Звук ее голоса, казалось, действовал на меня как проводник в другое измерение, в другой вид времени. Как будто кровь бежала по моим жилам с необычайным давлением. Я почувствовал покалывание со всех сторон, а затем возникло странное воспоминание тела. Я знал в своем теле что женщина-нагваль была тем существом, которое сделало Нагваля цельным. Она принесла Нагвалю мир, удовлетворенность, чувство защищенности, освобожденности.
 				 - 65 - Я сказал Горде, что у меня было откровение, что женщина-нагваль являлась партнером Нагваля. Горда взглянула на меня изумленно. Она медленно покачала из стороны в сторону головой. - Она никак не связана с нагвалем Хуаном Матусом, идиот, - сказала она чрезвычайно авторитетным тоном. - Она была для тебя. Вот почему мы оба принадлежали ей. Мы с Гордой уставились друг на друга. Я был уверен, что она невольно произносит те мысли, которые рационально для нее ничего не значат. - Что ты имеешь в виду, говоря, что она была для меня, Горда? - Спросил я после долгого молчания. - Она была твоим партнером, - сказала она. - Вдвоем вы были единой парой. А я была ее подопечной. И она доверила тебе передать меня ей однажды. Я просил Горду рассказать мне все, что она знает, но она, казалось, не знала ничего больше. Я чувствовал себя измотанным. - Куда она делась? - Высказала внезапно Горда. - Я просто не могу себе представить этого. Она была с тобой, а не с нагвалем. Она должна была бы быть сейчас с нами. Потом у нее был еще один приступ неверия и страха. Она обвиняла меня, что я скрываю женщину-нагваль в ЛосАнжелесе.
 Я пытался снять ее тревогу. Я сам себе удивлялся, что разговариваю с Гордой, как с ребенком. Она слушала меня со всеми внешними признаками внимания, однако глаза ее были пустыми, не в фокусе. Тогда мне стало ясно, что она использует звук моего голоса точно так же, как я использовал звук ее голоса, - как проводник. Я знал, что и она осознает это. Я продолжал говорить, пока не исчерпал все в границах нашей темы. Тут еще что-то произошло, и я оказался наполовину прислушивающимся к звуку собственного голоса. Я говорил, обращаясь к Горде, без всякого волевого усилия с моей стороны. Слова, которые были, казалось, запечатаны внутри меня, а теперь освободились, достигли небывалого уровня абсурдности. Я говорил и говорил, пока что-то не остановило меня. Я вспомнил, что дон Хуан говорил мне и женщине-нагваль на скамейке в Оаксаке об особом человеческом существе, чья сущность объединяет для него все, на что он только мог бы рассчитывать и чего ожидать в человеческом сотрудничестве. Эта была женщина, которая для него была тем ж, чем женщина-нагваль была для меня, - партнером, противоположной частью. Она покинула его, точно так же, как меня покинула женщина-нагваль. Его чувства по отношению к ней были неизменными и поднимались на поверхность от меланхолии некоторых стихов, которые я читал ему. Я вспомнил также, что именно женщина-нагваль снабжала и меня обычно книгами стихов. Она держала их целыми пачками в багажнике своей машины. Именно она побудила меня читать стихи дону Хуану. Внезапно физическая память о женшине-нагваль, сидящей со мной на скамейке, стала такой ясной, что я непроизвольно ахнул и задохнулся. Давящее чувство утраты, более сильное, чем любое чувство, которое когдалибо у меня было, овладело мной. Я согнулся с разрывающей болью в правой лопатке. Было еще что-то, что я знал, - воспоминание, которое какая-то часть меня не хотела открыть. Я занялся тем, что осталось от моего интеллектуального щита, как единственным средством вернуть свое здравомыслие. Я повторял себе вновь и вновь, что мы с Гордой все время действовали на двух совершенно различных планах. Она помнила намного больше, чем я, но она не была склонна к выяснениям. Она не обучалась задавать вопросы другим или себе. Но затем мне в голову пришла мысль, что и сам я не лучше. Я все еще был той же размазней, как и тогда, когда дон Хуан впервые назвал
 				 - 66 - меня так. Я никогда не забывал, что читал стихи дону Хуану, однако мне ни разу не пришло в голову проверить тот факт, что у меня никогда не было книги испанской поэзии и что я никогда не возил в машине таких книг. Горда вывела меня из моих размышлений. Она была почти в истерике. Она кричала, что ей только что стало ясно, что женщина-нагваль должна быть где-то очень близко от нас. Точно так же, как мы были оставлены, чтобы найти друг друга, женщина-нагваль была оставлена чтобы найти нас. Сила ее рассуждений почти убедила меня, но тем не менее что-то во мне знало, что это не так. Это была та память, которая находилась внутри меня и которую я не смел вывести на поверхность. Я хотел начать с Гордой спор, но не было смысла, так как мой щит интеллекта и слов был недостаточен для того, чтобы принять на себя напор воспоминаний о женщиненагваль.
 Их эффект был потрясающим для меня и даже более опустошающим, чем даже страх смерти. - Женщина-нагваль потерпела где-то кораблекрушение, - покорно сказала Горда. - Она, вероятно, на необитаемом острове, а мы ничего не делаем, чтобы помочь ей. - Нет! Нет! - Заорал я. - Ее здесь больше нет. Я не знал в точности, почему я так сказал, но я знал, что это правда. На минуту мы погрузились в такие глубины меланхолии, которые было невозможно измерить рассудком. В первый раз на своей памяти я знал, чувствовал искреннюю, безграничную печаль, ужасную незавершенность. Где-то внутри меня была женщина, которая была заново открыта. На этот раз я не мог спрятаться, как делал множество раз в прошлом, за покрывалом загадки и незнания. Не знать для меня было избавлением. Какое-то время я без надежно соскальзывал в растерянность. Горда остановила меня. - Воин - это тот, кто ищет свободу, - сказала она мне. - Печаль - это не свобода. Мы должны освободиться от нее. Иметь чувство отрешенности, говорил дон Хуан, - значит иметь на мгновение паузу для переоценки ситуации. В глубинах своей печали я понял, что имел в виду он. Я имел отрешенность. В моей власти было использовать эту паузу правильно. Я не мог быть уверен, сыграло ли здесь какую-нибудь роль мое волевое усилие, но моя печаль совершенно внезапно исчезла. Казалось, что она и не существовала никогда. Скорость изменения моего настроения и полнота этого изменения встревожили меня. - Вот теперь ты там же, где и я, - воскликнула Горда, когда я описал ей то, что произошло. - После стольких лет я еще не научилась обращаться с бесформенностью. Я беспомощно перемещаюсь мгновенно от одного чувства к другому. Из-за своей бесформенности я могу помочь сестренкам, но я тоже в их власти. Любая из них достаточно сильна, чтобы толкнуть меня из одной крайности в другую. Проблема была в том, что я потеряла свою человеческую форму раньше, чем ты. Если бы мы с тобой потеряли ее одновременно, то могли бы помогать друг другу, ну а в той ситуации я переходила то вверх то вниз быстрее, чем могла запомнить. Я должен признаться, что ее слова о собственной бесформенности всегда были сомнительным для меня. В моем понимании потеря человеческой формы влекла за собой и необходимое следствие - постоянство характера, что в свете ее эмоциональных подъемов и спадов было вне ее возможности. Из-за этого я судил ее резко и несправедливо.
 				 - 67 - Потеряв свою человеческую форму, я теперь находился в таком положении, когда мог понять, что бесформенность является по крайней мере разрушителем трезвости и здравомыслия. Здесь не участвует никакая автоматическая эмоциональная сила. Быть отрешенным, способным погружаться во все, что делаешь - эта способность естественно охватывает все, что делаешь, включая и непостоянство и даже саму мелочность. Преимущество бесформенности в том, что она дает нам паузу на мгновение, при условии, что мы имеем самодисциплину и мужество, необходимые, чтобы воспользоваться ею. Наконец-то поведение Горды в прошлом стало для меня понятным. Она была уже несколько лет бесформенна, но не имела необходимой самодисциплины, поэтому она оказывалась во власти резких перепадов настроения и невероятного несоответствия между ее поступками и задачами. После наших первоначальных воспоминаний о женщине-нагваль мы с Гордой объединили усилия и целыми днями пытались вывести наружу еще какие-либо воспоминания, но их, казалось, больше не было. Сам я оказался опять там же, откуда я начал вспоминать. Я догадывался, что во мне, вероятно, похоронено еще очень многое, но не мог до этого добраться. Мой ум был свободен даже от самых смутных намеков на какие-либо другие воспоминания. Мы с Гордой прошли через период ужасного смущения и сомнений. В нашем случае быть бесформенным означало подвергнуться приступам самого глубокого неверия, какое только возможно. Мы чувствовали себя морскими свинками в руках дона Хуана, - существа, предположительно похожего на нас, но о котором мы в действительности ничего не знали. Мы накачивали друг друга сомнениями и страхами. Самой серьезной темой была, конечно, женщина-нагваль. Когда мы фокусировали на ней свое внимание, наша память о ней становилась настолько четкой, что мы не могли представить себе, как смогли забыть ее. Это вновь и вновь вызывало рассуждения о том, что же в действительности сделал с нами дон Хуан. Эти предположения очень легко приводили нас к чувству, что мы были использованы. Мы приходили в ярость от неизбежного вывода, что он нами манипулировал, оставив затем беспомощными и неизвестными самим себе. Когда выдохлась наша ярость, нас начал охватывать страх, потому что мы были лицом к лицу с пугающей возможностью того, что дон Хуан мог сделать с нами и куда более разрушительные вещи.	 7. Совместное сновидение	Однажды, чтобы сразу рассеять наше тяжелое настроение, я предложил заняться сновидением. Как только я произнес свое предложение, я осознал, что тот мрак который целыми днями преследовал меня, может быть резко отброшен желанием перемены. Я отчетливо понял, что наша с Гордой проблема состояла в том, что мы необдуманно сфокусировали свое внимание на страхе и недоверии, как если бы это были единственно возможные для нас мнения, хотя мы все время имели, не осознавая этого, возможность сконцентрировать свое внимание на противоположном, на той загадке, на том чуде, которое с нами произошло. Я рассказал Горде о своих соображениях. Она сразу согласилась со мной. Она тотчас стала оживленной, туча ее хандры рассеялась в какие-то секунды.
 				 - 68 - - Какого рода сновидениями ты предлагаешь нам заняться? - Спросила она. - А сколько родов их есть? - Спросил я. - Мы можем попробовать совместное сновидение, - ответила она. - Мое тело говорит что мы уже делали его раньше. Мы уходили в сновидение парой. Это будет для нас страховкой, как было в совместном видении. - Но ведь мы не знаем, какова процедура совместного сновидения, - сказал я. - Мы не знали, как видеть совместно, и, однако, видели, - сказала она. - Я уверена что мы сможем сделать и это, если попробуем, потому что во всем, что делает воин нет ступеней. Есть только личная сила, и как раз сейчас она у нас имеется. Мы должны начать наше сновидение в двух различных точках, отстоящих одна от другой настолько далеко, насколько возможно. Тот, кто войдет в сновидение первым, подождет другого. Как только мы отыщем друг друга, мы сцепим наши руки и отправимся глубже вместе. Я сказал ей, что не имею ни малейшего представления, как ждать ее, если я войду в сновидение раньше ее. Она и сама не могла объяснить всего этого, но сказала, что ждать другого сновидящего означает то, что Жозефина называла "схватить" его. Горда была дважды схвачена Жозефиной. - Жозефина называла это схватыванием, потому что один из нас должен ухватить другого за руку, - объяснила она. Затем она показала процедуру смыкания ее левого предплечья с моим правым, когда каждый берет другого за руку пониже локтя. - Но как мы сможем это сделать в сновидении? - Спросил я. Я лично считал сновидение одним из самых личных дел, какие только можно вообразить. - Не знаю, как, но я тебя ухвачу, - сказала Горда. - Я полагаю, что мое тело знает, как это сделать. Но чем больше мы об этом разговариваем, тем труднее, кажется, это будет сделать. Мы начали наши сновидения в разных местах. Мы могли договориться только о времени, когда ляжем в постель, поскольку вход в сновидение - это нечто такое, что нельзя было рассчитать точно по часам. Возможность того, что именно мне придется ждать Горду, а не ей меня, сильно беспокоила меня, и я не мог войти в сновидение с обычной легкостью. Через 10-15 минут беспокойства мне удалось наконец, войти в состояние, которое я называю "спокойное бодрствование". Несколько лет назад, когда я достиг определенной степени опытности в сновидениях, я спросил дона Хуана, есть ли тут какие-то известные ступени, которые были бы общими для всех нас. Он сказал, что при конечном анализе каждый сновидящий отличается от всех, но разговаривая с Гордой, я открыл такое сходство в нашем опыте, что набросал возможную классификационную схему различных состояний. Спокойное бодрствование - предварительное состояние, когда чувства засыпают, но еще все осознается. В моем случае я всегда воспринимал в этом состоянии поток красноватого света - примерно такого света, какой видишь, когда через плотно закрытые веки смотришь на солнце. Второе состояние сновидения я назвал динамичное бодрствование. В этом случае красноватый свет рассеивается, как туман, и смотришь на какую-нибудь сцену вроде табло, так как сцена эта неподвижна. Видишь трехмерную картину. Застывший кусочек чего-то, пейзаж, улицу, дом, человека, лицо, - все, что угодно. Третье состояние я назвал пассивное присутствие. В этом состоянии сновидящий уже не смотрит на застывшие осколки мира, но наблюдает,
 				 - 69 - являясь свидетелем, как событие происходит, как будто главенство наших зрительных и слуховых органов чувств делает эту картину главным образом делом глаз и ушей. Четвертое состояние - это уже то, в котором я оказываюсь втянутым в действие. Здесь уже что-то предпринимаешь, делаешь какие-то шаги и используешь свое время полностью. Я назвал это состояние динамическая инициатива. Предложение Горды подождать меня было связано со вторым и третьим состоянием. Когда я вошел во второе состояние - динамическое бодрствование, - я увидел сцену сновидения, где находились дон Хуан и другие люди, включая жирную Горду. Прежде чем я успел хотя бы разобраться в том, что вижу, я ощутил сильнейший рывок за руку и сообразил, что рядом со мной находится "реальная Горда". Она была от меня слева и схватила мое правое предплечье своей левой рукой; я ясно ощутил, как она подняла мою руку к своему предплечью, чтобы мы могли держать друг друга за предплечья. Потом я оказался в третьем состоянии сновидения - в пассивном присутствии. Дон Хуан говорил мне, чтобы я смотрел за Гордой и заботился о ней самым эгоистичным образом, - будто она является мной самим. Его игра словами доставляла мне удовольствие. Я чувствовал неземное блаженство, находясь здесь вместе с ним и другими. Дон Хуан продолжал объяснять, что мой эгоизм может быть прекрасно использован и что запрячь его в работу вполне возможно. Общее чувство товарищества царило среди всех собравшихся здесь людей. Они смеялись тому, что говорил дон Хуан мне, но не высмеивали. Дон Хуан сказал, что самый верный способ запрячь наш эгоизм в работу, - это использовать ту деятельность, которой мы занимаемся в нашей повседневной жизни. Он сказал, что я был эффективен во всем, что делал, потому что некому было изгонять из меня беса и что у меня не вызывало сомнений взлетать, подобно стреле, самостоятельно. Однако если мне дать задачу, подобную заботе о Горде, моя независимая эффективность разлетится вдребезги и для того чтобы выжить, мне придется расширить свою эгоистическую заботу о самом себе настолько, чтобы включить туда и Горду. Только через помощь ей, сказал дон Хуан сильно подчеркивая это своим тоном, я смогу найти ключи к выполнению моей собственной задачи. Горда обхватила меня за шею своими толстыми руками. Дон Хуан был вынужден остановиться: он так смеялся, что не мог продолжать говорить. Все они валились от хохота. Я чувствовал раздражение и недовольство Гордой. Я попытался освободиться от ее объятий, но ее руки были крепко сомкнуты у меня на шее. Дон Хуан сделал мне знак рукой, чтобы остановить меня. Он сказал, что то минимальное раздражение, которое я испытываю, - ничто по сравнению с тем, что еще ждет меня. Смех утихал. Я чувствовал себя счастливым, хотя и огорчался из-за того, что придется иметь дело с Гордой, так как я не знал, что это за собой повлечет. В этот момент в своем сновидении я изменил точку зрения или вернее что-то выдернуло меня из сцены, и я стал смотреть вокруг, как зритель. Мы находились в доме в Северной Мексике, как я мог определить по окружающему, которое было частично видно с того места, где я стоял. Я мог видеть отдаленные горы. Я вспомнил также обстановку дома и его расположение. Мы находились под крышей на открытой веранде, некоторые из присутствующих сидели на громоздких стульях, однако большинство или стояли или сидели на полу. Я узнавал каждого из них. Там было 16 человек. Горда стояла рядом со мной лицом к дону Хуану.
 				 - 70 - Тут я осознал, что могу иметь одновременно два различных чувства: я мог или войти в сцену сновидения и чувствовать, что повторяю давно потерянное переживание, или же я мог быть свидетелем сцены, сохраняя настроение моей теперешней жизни. Когда я погружался в сцену сновидения, то чувствовал себя в безопасности и под защитой. Когда я был ее свидетелем, сохраняя свое настроение этого времени, Я чувствовал себя потерянным, беззащитным, встревоженным. Мне это мое настроение не нравилось, поэтому я нырнул в сцену сновидения. Жирная Горда спросила дона Хуана голосом, который перекрывал смех всех и каждого, буду ли я ее мужем. Последовала тишина на секунду. Дон Хуан, казалось, рассчитывал, что сказать. Он погладил ее по голове и сказал, что может поговорить со мной и что я буду в восторге от возможности стать ее мужем. Все присутствующие хохотали. Я смеялся вместе с ними. Мое тело сотрясалось от самого искреннего удовольствия, однако я не чувствовал себя смеющимся над Гордой. Я не считал ее ни клоуном, ни дурой. Она была ребенком. Дон Хуан повернулся ко мне и сказал, что я должен чтить Горду независимо от того, что она станет делать по отношению ко мне, и что я должен через взаимодействие с нею выучить мое тело чувствовать себя легко и свободно в самых трудных обстоятельствах. Дон Хуан обратился ко всей группе и сказал, что намного легче двигаться в условиях максимального стресса, чем быть неуязвимым в обычных обстоятельствах, таких, как взаимодействие с кем-либо вроде Горды. Он добавил, что я не должен ни при каких условиях сердиться на Горду, потому что она будет моим бенефактором на самом деле, ибо только через нее я смогу запрячь в работу мой эгоизм. Я настолько глубоко погрузился в сцену сновидения, что забыл о том, что я -сновидящий. Внезапное давление на руку напомнило мне, что я в сновидении. Я почувствовал присутствие Горды рядом с собой, но не видел ее. Она была тут только как прикосновение, тактильное ощущение на моем предплечье. Я перевел на него свое внимание, и это ощущение стало чувствоваться как хорошая хватка, а затем и вся Горда материализовалась целиком, как если бы она была сделана из наложенных друг на друга кадров фотопленки. Это было чем-то вроде комбинированных съемок в кино. Сцена сновидения растворилась. Вместо этого мы с Гордой смотрели друг на друга, взяв друг друга за руки. Одновременно мы опять повернулись к сцене сновидения, свидетелями которой мы были. В этот момент я знал без всякой тени сомнения, что мы оба видим одно и то же. Теперь дон Хуан говорил что-то Горде, но я не мог его слышать. Мое внимание скакало туда-сюда между третьим состоянием сновидения, пассивным присутствием, и вторым - динамичным бодрствованием. На какой-то момент я оказывался с доном Хуаном, Гордой и другими 16 людьми, а уже в следующую секунду я оказывался с сегодняшней Гордой, наблюдавшей застывшую сцену. Затем резкий рывок моего тела перевел меня на другой уровень внимания: я ощутил что-то как хруст кусочка сухого дерева. Это был маленький взрыв, но походил он на щелканье сустава пальца. Я оказался в первом состоянии сновидения - спокойном бодрствовании. Я спал, но в то же время все прекрасно осознавал. Я хотел остаться на этой мирной стадии подольше, но еще один рывок заставил меня проснуться моментально. Я внезапно осознал, что мы с Гордой были в совместном сновидении. Мне очень не терпелось с ней поговорить. Она чувствовала то же самое. Мы бросились разговаривать друг с другом. Когда мы успокоились, я попросил ее описать мне все, что произошло с ней в нашем совместном сновидении.
 				 - 71 - - Я тебя очень долго ждала, - сказала она. - Какая-то часть во мне думала, что я тебя пропустила, но другая часть думала, что ты нервничаешь и у тебя затруднения, поэтому я ждала. - Где ты ждала, Горда? - Спросил я. - Я не знаю, - ответила она. - Я знаю, что уже вышла из красноватого света, но я ничего не могла видеть. Тут задумаешься - я ничего не видела, я ощупывала дорогу кругом, а возможно, я еще была в красноватом свете, хотя нет, он не был красноватый. Место, где я находилась, было окрашено в светло-персиковый цвет. Затем я открыла глаза, и там был ты. Ты, казалось, готов был уйти, поэтому я схватила тебя за руку. Затем я посмотрела и увидела нагваля Хуана Матуса, тебя, меня и других людей в доме Висенте. Ты был моложе, а я была жирная. Упоминание о доме Висенте навело меня внезапно на мысль, о которой я и рассказал Горде. Однажды, когда я проезжал через Закатекас в Северной Мексике, у меня появилось странное желание заехать и навестить одного из друзей дона Хуана, Висенте. При этом я не понимал, что, поступая так, я бездумно врываюсь в другую область, так как дон Хуан никогда не знакомил меня с ним. Висенте, как и женщина-нагваль, принадлежали другому миру. Не удивительно, что Горда была так потрясена, когда я рассказал ей о моем визите. Мы знали его очень хорошо, он был так же близок к нам, как дон Хенаро, а возможно, даже ближе, и тем не менее мы забыли его, так же как забыли женщину-нагваль. Здесь мы с Гордой сразу сделали огромный шаг назад в воспоминании. Мы вспомнили вместе, что Хенаро, Висенте и Сильвио Мануэль были друзьями дона Хуана, его когортой. Они все были связаны между собой своего рода обетом. Мы с Гордой не могли припомнить, в чем именно состояла эта связь. Висенте не был индейцем. В молодости он был фармацевтом. Он был ученым группы и настоящим лекарем, который поддерживал всех их всегда здоровыми. У него была страсть к ботанике. Я был без всяких сомнений убежден, что он знает о растениях больше, чем любой из ныне живущих людей. Мы с Гордой вспоминали, что именно Висенте обучил всех, в том числе и дона Хуана, пользоваться лекарственными растениями. Он особенно интересовался Нестором, и мы все считали, что Нестор будет похож на него. - Воспоминание о Висенте заставляет меня задуматься о самой себе, - сказала Горда. - Это наводит меня на мысль о том, какой невыносимой женщиной я была. Самое плохое, что может произойти с женщиной, - это иметь детей, иметь дыры в своем теле, и все же действовать, как маленькая девочка. В этом и была моя проблема: я хотела быть умной, но была пустышкой. И мне позволяли строить из себя дуру, помогали мне быть ишачьим хвостом. - Кто, Горда, - спросил я. - Нагваль и Висенте и все эти люди, которые были в доме, когда я вела себя с тобой такой ослицей. Мы с Гордой вспомнили одновременно, что ей позволяли быть несносной только со мной. Больше никто не поддерживал ее чепухи, хотя она и пыталась отыграться на каждом. - Висенте принимал меня, - сказала Горда. - Он все время играл со мной. Я даже звала его дядей. Когда я попыталась назвать дядей Сильвио Мануэля, он чуть не сорвал у меня кожу с запястий своими клещеподобными руками. Мы попытались сфокусировать наше внимание на Сильвио Мануэле, но не могли вспомнить, как он выглядел. Мы могли ощущать его присутствие в своих воспоминаниях, но он не был в них личностью, - он был только ощущением.
 				 - 72 - Насколько это касалось сцены сновидения, мы помнили, что она была точной копией того, что действительно имело место в нашей жизни в определенном месте и в определенное время, однако мы все еще не могли вспомнить, когда именно. Но я знал, что принял заботы о Горде, как средство самовоспитания и подготовки к трудностям взаимодействия с людьми. Совершенно необходимо было воспитать в себе чувство легкости при столкновении с социальными ситуациями, а здесь никто не мог быть лучшим тренером, чем Горда. Те проблески памяти, которые у меня возникали о жирной Горде, появлялись именно из этих обстоятельств, так как я буквально последовал указаниям дона Хуана. Горда сказала, что ей понравилось настроение сцены сновидения. Она бы предпочла просто следить за ней, но я втащил ее внутрь сцены, заставив переживать свои старые чувства, которые были отвратительны для нее. Ее неудобство было так велико, что она намеренно потащила меня за руку, чтобы заставить закончить наше участие в чем-либо, столь неприятном для нее.		 ------------------- ------------- На следующий день мы договорились о времени следующего сеанса совместного сновидения. Она начала его из своей спальни, а я из своего кабинета, но ничего не произошло. Мы выдохлись уже от попыток войти в сновидение. Целыми неделями после этого мы тщетно пытались достичь эффективности нашего первого опыта. С каждой неудачей мы становились ожесточеннее и упорнее. Перед лицом наших неудач я решил, что нам следует на некоторое время отказаться от совместного сновидения и пока подробней рассмотреть сам процесс сновидения и проанализировать его концепции и процедуры. Горда сначала не согласилась со мной. Для нее идея обзора всего того что мы знаем о сновидении, была как бы еще одним способом сложить руки и сдаться. Она предпочитала продолжать попытки, даже если мы и не добьемся успеха. Я настаивал, и она в конце концов приняла мою точку зрения просто из чувства растерянности. Однажды вечером мы уселись и так подробно, как только могли, стали обсуждать все, что мы знали о сновидении. Быстро выяснилось, что здесь есть несколько ключевых тем, которым дон Хуан придавал особое значение. Прежде всего - это сам акт сновидения. Он, видимо, начинался как совсем особое состояние опознавания, к которому приходишь, фокусируя остаток сознания, который еще имеешь во сне на отдельных чертах или элементах сна. Остаток сознания, который дон Хуан называл "вторым вниманием", вводился в действие или включался в работу через упражнение "неделания".
 Мы считали, что существенной помощью сновидению было состояние умственного покоя, который дон Хуан называл "остановкой внутреннего диалога", или "неделания разговора с самим собой". Чтобы научить меня выполнять его, он обычно заставлял меня проходить целые мили с глазами, фиксированными неподвижно и сфокусированными на уровне чуть выше горизонта, что усиливало периферическое зрение. Его метод был эффективен сразу в двух направлениях: он позволил мне остановить свой внутренний диалог после многих лет попыток и он тренировал мое внимание. Заставляя меня концентрировать внимание на периферии поля зрения, дон Хуан усиливал мою способность концентрироваться в течение долгого времени на одной какой-либо деятельности.
 				 - 73 - Позднее, когда я добился успеха в контролировании внимания и мог часами заниматься какой-либо нудной работой, не отвлекаясь, на что раньше никогда не был способен, он сказал мне, что наилучшим способом войти в сновидение было концентрироваться на кончике грудины - на верхней грани живота. Он сказал, что энергия, нужная для сновидения, исходит из этой точки, а та энергия, которая нужна, чтобы двигаться и искать в сновидении, исходит из области, расположенной на 2-3 см ниже пупка. Он назвал эту энергию волей или силой выбирать и собирать воедино. У женщин как внимание, так и энергия для сновидения исходят из матки. - Сновидение женщины должно исходить из ее матки, потому что это ее центр, сказала Горда. - Мне для того, чтобы начать сновидение или прекратить его, нужно всего лишь сконцентрировать внимание на моей матке. Я научилась чувствовать ее внутреннюю поверхность. Я вижу красноватое сияние и тут же выхожу. - Сколько времени тебе требуется на то, чтобы увидеть красноватое сияние? - Спросил я. - Несколько секунд. В ту секунду, когда мое внимание окажется на моей матке, я уже в сновидении, - продолжала она. - Я никогда не мучаюсь - обычно не мучаюсь. С женщинами всегда так. Самое трудное для женщины - это понять, как начать. Мне потребовалось два года, чтобы прекратить внутренний диалог и сконцентрироваться на матке. Возможно, поэтому женщина всегда нуждается в ком-то, кто бы направлял ее. - Нагваль Хуан Матус клал мне на живот холодные мокрые речные камешки, чтобы я почувствовала эту точку, или клал на эту точку грузик. У меня было свинцовое грузило, которое он дал мне. Он заставлял меня закрывать глаза и концентрировать внимание на той точке, где находится груз. Я каждый раз засыпала, но это его не заботило. Фактически, не имеет значения, что делаешь, до тех пор, пока внимание сконцентрировано на матке. В конце концов я научилась концентрироваться на этой точке, не нагружая ее свинцом. Однажды я самостоятельно вошла в сновидение. Я чувствовала свой живот в том месте, где Нагваль так часто клал грузик, когда внезапно я заснула, как обычно, но только при этом что-то толкнуло меня в матку. Я увидела красноватое сияние, а затем совершенно изумительный сон, но как только я попыталась пересказать его Нагвалю, я поняла, что это не был обычный сон. Я не могла объяснить ему, что это был за сон, - я просто чувствовала себя очень счастливой и сильной. Он сказал, что это было сновидение. С этих пор он никогда не клал на меня грузик. Он позволял мне заниматься сновидением и не вмешивался. Время от времени он просил меня рассказать ему об этом и затем давал указания. Вот таким образом должно проводиться обучение сновидению. Горда сказала, что по словам дона Хуана облегчить сновидение могло что угодно, как и неделание, при условии, что внимание будет удерживаться фиксированным. Например, он заставлял ее и других учеников пристально смотреть на листья и камни и поддержал Паблито, когда тот захотел сконструировать свое собственное устройство для неделания. Паблито начал с неделания ходьбы назад. Он двигался, бросая короткие взгляды через плечо, чтобы видеть тропу и избегать препятствий на ней. Я подал ему идею использовать зеркальце заднего обзора, а он развил ее в целую конструкцию из деревянного шлема с придатками, на которых были укреплены два маленьких зеркальца примерно в 15 см от его лица и в 5 см ниже уровня его глаз. Два зеркальца не мешали ему смотреть вперед, а благодаря боковому углу, под которым они были установлены, они охватывали все пространство позади него. Паблито
 				 - 74 - хвастал, что имеет полный круговой обзор мира. При помощи этого сооружения он мог идти назад на любое расстояние и в течение любого времени. Поза, которую принимаешь для сновидения, тоже была очень важной темой. - Не знаю, почему Нагваль не говорил мне с самого начала, - сказала Горда, что лучшей позой для женщины, чтобы начать сновидение - это сесть со скрещенными ногами, а затем дать телу упасть, как оно и сделает, если внимание будет на сновидении. Нагваль сказал мне об этом, наверное, через год после того, как я начала. Теперь я секунду сижу в этом положении, затем ощущаю свою матку, - и я уже в сновидении. В самом начале я делал сновидение, как и Горда, лежа на спине, пока однажды дон Хуан не сказал мне, что я добьюсь лучших результатов, если буду сидеть на тонкой мягкой циновке, сложив ступни ног одна к другой и положив бедра так, чтобы они касались циновки. Он указал, что поскольку у меня гибкие тазобедренные суставы, я должен развить их полностью, ставя себе задачей, чтобы мои бедра полностью прилегали к циновке. Он добавил, что если я буду входить в сновидение в таком сидячем положении, мое тело не соскользнет и не упадет в сторону, а туловище наклонится вперед и лоб уляжется на ступни ног. Другой очень важной темой было время, когда следует проводить сновидение. Дон Хуан говорил нам, что поздний вечер и раннее утро наиболее благоприятны для этого. Причина, по которой он предпочитал именно эти часы, крылась в том, что он называл практическим применением знания магов. Он сказал, что поскольку заниматься сновидениями приходится в окружении людей, следует выбирать наилучшие условия для уединения и отсутствия вмешательства. Вмешательство, которое он имел в виду, было связано с вниманием людей, а не с их физическим присутствием. По словам дона Хуана, бессмысленно уходить из мира и прятаться, потому что если даже человек совсем один в изолированном пустынном месте, вмешательство людей все равно существует, потому что невозможно отключить их первое внимание. В зависимости от местности, в часы, когда большинство людей спит, возможно отвести часть этого внимания на короткий отрезок времени. Именно в эти часы первое внимание окружающих спит. Это вело к его описанию второго внимания. Дон Хуан объяснил нам, что то внимание, которое необходимо в начале сновидения, должно быть насильно остановлено на определенной детали сна. Только путем обездвиживания нашего внимания возможно превратить обычный сон в сновидение. Далее он объяснил, что в сновидении приходится пользоваться теми же механизмами внимания, что и в повседневной жизни; наше первое внимание выучено с большей силой фокусироваться на деталях мира для того, чтобы превратить аморфное и хаотическое чувство восприятия в упорядоченный мир сознания. Дон Хуан сказал нам также, что второе внимание выполняло функции приманки, притягивающей шансы. Чем более им пользуются, тем больше вероятность достичь желаемого результата. Но это была также и функция внимания вообще, - функция, принимаемая настолько как само собой разумеющееся в нашей повседневной жизни, что ее перестали замечать вообще. Если мы сталкиваемся со счастливой удачей, то мы говорим о ней как о случае или совпадении, а не в том смысле, что это наше внимание указало нам на событие.
 				 - 75 - Наше обсуждение второго внимания подготовило почву для другой ключевой темы - тела сновидения. В целях руководства Гордой дон Хуан дал ей задачу: постепенно и неуклонно мобилизовать свое второе внимание на компоненты ощущения полета в сновидении. - Как ты училась летать в сновидении? - Спросил я ее. - Тебя кто-нибудь учил? - Нагваль Хуан Матус учил меня здесь, на этой земле, - ответила она. - И в сновидении кто-то, когда я ничего не могла увидеть, учил меня. Это был только голос, говорящий мне, что надо делать. Нагваль дал мне задачу научиться летать в сновидении, а голос учил меня, как это делать. Затем у меня ушли годы на то, чтобы научиться переходить из обычного тела, которое можно потрогать, в мое тело сновидения. - Ты должна мне это объяснить, Горда, - сказал я. - Ты учился входить в свое тело сновидения, когда ты видел в сновидении, что выходишь из своего тела, но насколько я могу видеть, Нагваль не дал тебе никакой специальной задачи, поэтому ты отправлялся по любой из знакомых дорожек, по какой только мог. Я, с другой стороны, имела задачу использовать свое тело сновидений. Сестрички имели такую же задачу. В моем сне я однажды видела себя, летающей, подобно воздушному змею. Я рассказала об этом Нагвалю, так как мне понравилось ощущение скольжения. Он воспринял это очень серьезно и превратил в задачу. Он сказал, что как только выучиваешься сновидению, любой сон, который можешь запомнить, уже не является сном, это сновидение. Тогда я стала стараться летать в сновидении, но я не могла его создать. Чем больше я старалась воздействовать на свое сновидение, тем труднее это становилось. Нагваль в конце концов сказал, чтобы я перестала пытаться и позволила ему придти самому по себе. Постепенно я начала летать в сновидениях. Именно тогда какой-то голос стал говорить мне, что надо делать. Это был женский голос, как я всегда чувствовала. Когда я научилась летать в совершенстве, нагваль сказал мне, что каждое движение полета, которому я научилась в сновидении, я должна повторить наяву. У тебя была такая же возможность, когда саблезубый тигр учил тебя дышать, но ты никогда не превращался в тигра в сновидении, поэтому ты не мог правильно пытаться делать это и тогда, когда бодрствовал. Ну а я научилась летать в сновидении. Сдвигая свое внимание в тело сновидения, я могла летать, как воздушный змей, и тогда, когда бодрствовала. Я однажды показала тебе, как я летаю, потому что хотела, чтобы ты увидел, что я научилась пользоваться своим телом сновидения. Но ты не знал, что происходит. Она имела в виду тот раз, когда она напугала меня невообразимым действием реального колыхания в воздухе подобно воздушному змею. Это событие настолько далеко выходило за рамки моего понимания, что я не мог даже начать обдумывать его хоть сколько-нибудь логично. Как всегда, когда я сталкивался с подобными вещами, я относил их в аморфную категорию "ощущений в условиях сильного стресса". Я держался мнения, что в условиях сильного стресса восприятие очень сильно искажается органами чувств. Мое объяснение ничего не объясняло, но, казалось, удерживало мой рассудок в умиротворенном состоянии. Я сказал Горде, что тут должно быть еще и многое другое, помимо простого повторения летательных движений, - в том, что она называла своим смещением в тело сновидений. Прежде, чем ответить, она немного подумала. - Я полагаю, Нагваль тебе тоже говорил, - сказала она, - что единственное, что на самом деле имеет значение в таком смещении, - это
 				 - 76 - закрепление второго внимания. Нагваль говорил, что именно это внимание создает мир. Он был, конечно, абсолютно прав. У него были причины так говорить. Он был мастером внимания. Я думаю, что он сознательно оставил мне задачу самой найти, что все, что требуется мне, чтобы переместиться в мое тело сновидения, - это сфокусировать мое внимание на акте полета. Что здесь важно, так это накапливать внимание в сновидении, чтобы наблюдать за всем, что делаешь во время полета. Это был единственный способ ухаживать за вторым вниманием. Как только оно окрепнет, стоит лишь чуть-чуть сфокусировать его на деталях полета, и чувство полета усиливает сновидение полета, пока для меня не стало обыденным "сновидеть", что я парю в воздухе. Таким образом, в деле полета мое второе внимание было обострено. Когда нагваль дал мне задачу перемещаться в тело сновидения, он имел в виду, чтобы я включила свое второе внимание, бодрствуя. Так я это понимаю. Первое внимание, - внимание которое создает мир, никогда нельзя преодолеть полностью. Оно лишь может на секунду быть выключено и замещено вторым вниманием, при условии, что тело уже накопило его в достаточном количестве. Искусство сновидения является, естественно, путем накопления второго внимания, поэтому можно сказать, что для перемещения в свое тело сновидения в бодрствующем состоянии следует практиковать сновидение, пока оно у тебя из ушей не польется. - Можешь ли ты в любое время, когда захочешь, попадать в свое тело сновидений? - Спросил я. - Нет, это не так просто, - ответила она. - Я научилась повторять движения и ощущения полета в бодрствующем состоянии, но я все же не могу летать всегда, когда пожелаю всегда существует барьер для моего тела сновидений. Иногда я чувствую, что барьер снят. Мое тело в это время свободно, и я могу летать, как если бы я была в сновидении. Я сказал ей, что в моем случае дон Хуан дал мне три задачи для тренировки моего второго внимания. Первая состояла в том, чтобы находить в сновидении свои руки. Затем он рекомендовал мне выбрать место и сфокусировать мое внимание на нем, а затем проделать "дневное сновидение" и посмотреть, смогу ли я в действительности попасть туда. Он предложил, чтобы я помещал в таком месте кого-нибудь, кого я знаю, предпочтительно женщину, преследуя две цели: во-первых отметить слабые изменения, которые могут указать на то, что я действительно был там в сновидении, и, во-вторых, найти ту незаметную деталь, которая окажется как раз тем, на что настраивается мое второе внимание. Наиболее серьезной проблемой, с которой встретится в этом аспекте сновидящий, является неуклонная фиксация его второго внимания на такой детали, которая всегда останется незамеченной вниманием повседневной жизни, создавая таким образом почти непреодолимое препятствие для оценки. То, что ищешь в сновидении, оказывается совсем не тем, чему уделяешь внимание в повседневной жизни. По словам дона Хуана, только в периоде обучения приходится прилагать усилия к тому, чтобы сделать неподвижным второе внимание. После этого приходится выдерживать почти неодолимое давление второго внимания и лишь мимоходом бросать взгляды на окружающее. В сновидении следует удовлетворяться самыми краткими видениями всего, так как если на чем-нибудь сфокусируешься, то мгновенно теряешь контроль. Последней обобщенной задачей, которую он мне дал, было выходить из тела. Я частично преуспел в этом и все время считал это свои единственным реальным достижением в сновидении.
 				 - 77 - Дон Хуан исчез прежде, чем я усовершенствовал ощущение в сновидении, что я могу обращаться с миром обычных вещей, находясь тем временем в сновидении. Его уход прервал то, что, по моему мнению, должно было быть проникновением периода сновидения в мир повседневной жизни. Чтобы объяснить контроль второго внимания, дон Хуан ввел идею воли. Он сказал, что воля может быть представлена в виде максимального контроля свечения тела как поля энергии, или о ней можно говорить как об уровне профессионализма, или как о таком состоянии бытия, которое внезапно входит в повседневную жизнь воина в определенное время. Она ощущается как сила, излучающая из средней части тела вслед за моментом абсолютной тишины, или моментом сильного ужаса, или моментом глубокой печали, но не после момента счастья, потому что счастье слишком опустошающе и поэтому не дает воину той концентрации, которая нужна, чтобы использовать свечение тела и обратить его в молчание. - Нагваль говорил мне, что печаль человеческого существа так же мощна, как и испуг, - сказала Горда. - Печаль заставляет воина лить кровавые слезы. И то и другое может привести к моменту молчания, или же молчание приходит само по себе из-за того, что воин стремится к нему в течение всей своей жизни. - Ты сама когда-нибудь испытывала такой момент молчания? - Спросил я. - Испытывала, конечно, но я не могу припомнить теперь, на что это похоже, -сказала она. - Мы с тобой оба уже испытывали его, но никто из нас не может теперь ничего об этом вспомнить. Нагваль говорил, что это момент печали - момент еще более тихий, чем момент выключения внутреннего диалога. Эта печаль, эта тишина дали возможность подняться намерению направить второе внимание, управлять им, заставлять его делать то или это. Именно поэтому оно называется волей. Намерение и его результат являются волей. Нагваль говорил, что они связаны вместе. Он говорил мне все это, когда я пыталась научиться летать в сновидении. Намерение летать производит результат полета. Я рассказал ей, что уже отбросил всякую надежду на возможность когда-нибудь испытать волю. - Ты ее испытаешь, - сказала Горда. - Беда в том, что мы с тобой не обладаем достаточно острым умом, чтобы знать, что же происходит с нами. Мы не ощущаем нашей воли, потому что думаем, что она должна быть чем-то таким, о чем мы сможем знать наверняка, как например, злость. Воля очень тиха, незаметна. Воля принадлежит другому "я". - Какому другому "я"? - Спросил я. - Ты знаешь, о чем я говорю, - резко сказала она. - Мы находимся в нашем другом "я", когда выполняем сновидение. К настоящему времени мы уже входили в наше другое "я" бесчисленное количество раз, но мы еще не являемся цельными. Последовала длинная пауза. Я признался себе, что она права, утверждая, что мы еще не цельны. Я понимал это в том значении, что мы были только учениками неисчерпаемого искусства. Но затем мне пришла в голову мысль, что, возможно, она имела в виду нечто другое. Это не была разумная мысль. Я ощутил сначала нечто вроде щекотки в солнечном сплетении, а затем была готовая мысль, что она вероятно, говорит о чем-то совсем другом. Затем я также ощутил ответ. Он пришел ко мне готовым, своего рода отливкой. Я весь целиком ощутил его сначала на кончике своей грудины, а затем в уме. Моей проблемой было то, что я не мог распутать то, что я знал, чтобы обратить это в слова.
 				 - 78 - Горда не прерывала моих мыслительных процессов ни дальнейшими комментариями, ни жестами. Она оставалась совершенно спокойной, ожидая. Она, казалось, была внутренне соединена со мной до такой степени, что нам не нужно было говорить словами. Мы еще немного поддержали состояние общности друг с другом, а затем оно затопило нас обоих. Постепенно мы с Гордой успокоились. Я в конце концов начал говорить. Не потому, что у меня была необходимость произнести то, что мы и так знали оба, а просто для того, чтобы восстановить опору нашей дискуссии. Я ей сказал, что знаю, в каком смысле мы не являемся цельными, но мне трудно перевести это знание в слова. - Есть масса и масса вещей, которые мы знаем, - сказала она, - и все же мы не можем заставить их работать на себя, потому что не имеем представления, как вытащить их из себя на поверхность. Ты только что начал ощущать это давление. Я ощущаю его уже несколько лет. Я знаю и в то же время не знаю. Я все время странствую по самой себе и когда пытаюсь сказать, что знаю, это звучит идиотски. Я понял, что она имеет в виду, и я понял ее на физическом уровне. Я знал что-то чрезвычайно практическое и очевидное о воле и о том, что Горда назвала другим "я", и в то же время я не мог произнести ни единого слова о том, что я знал, и не потому, что я был скрытен и смущен, а просто потому, что я не знал, с чего начать и как организовать мое знание. - Воля является настолько полным контролем второго внимания, что это называется "другое я", - сказала Горда после длинной паузы. - Несмотря на все, что мы сделали, мы знаем лишь ничтожную частицу нашего другого "я". Нагваль предоставил нам самим завершить наше знание. В этом наша задача воспоминания. Она шлепнула себя ладонью по лбу, как если бы ей что-то внезапно пришло в голову. - Господи! Мы же вспоминаем другое "я", - воскликнула она почти на гране истерики. Затем она успокоилась и продолжала говорить приглушенным тоном. - Очевидно, мы уже там были, и единственный способ вспомнить, - это тот способ, которым мы пользуемся, то есть выстреливать наши тела сновидения во время совместного сновидения. - Что ты имеешь в виду? Что это такое - выстреливание наших тел сновидения? -Спросил я. - Ты и сам был свидетелем того, как Хенаро выстреливал свое тело сновидения, -сказала она. - Оно выскакивает, как медленная пуля. Оно фактически приклеивается и отталкивается от физического тела с громким треском. Нагваль говорил мне, что у Хенаро тело сновидения может делать большинство вещей, которых мы можем делать обычно. Он приходил к тебе таким образом, чтобы встряхнуть тебя. Я знаю теперь, чего добивались Нагваль и Хенаро. Они хотели, чтобы ты вспомнил, и с этой целью Хенаро совершал невероятные действия перед твоими глазами, выстреливая свое тело сновидения, но все было напрасно. - Но я совсем не знал, что он был в своем теле сновидения, - сказал я. - Ты не знал, потому что не следил, - сказала она. - Хенаро пытался дать тебе знать, делая попытки выполнить то, чего тело сновидений делать не может, например, есть, пить и т.п. Нагваль рассказывал мне, что Хенаро обычно подшучивал над тобой, говоря, что он пойдет срать и заставит горы трястись. - Потому что тело сновидения не может делать этих вещей? - Спросил я.
 				 - 79 - - Потому что тело сновидения не владеет намерениями есть и пить, - ответила она. - Что ты хочешь этим сказать, Горда? - Спросил я. - Великим достижением Хенаро было то, что в своем сновидении он обучился намерению тела, - объяснила она. - Он закончил то, что ты начал делать. Он может создавать в сновидении свое тело настолько совершенным, насколько оно вообще может быть. Но у тела сновидения и у физического тела намерения различны. Например, тело сновидения может проходить сквозь стену, потому что знает намерение растворяться в воздухе. Физическое тело знает намерение еды и питья, но не изчезания. Для физического тела Хенаро пройти сквозь стену было столь же невозможно, как для его тела сновидения поесть. Горда немного помолчала, как бы оценивая то, что она только что сказала; я хотел подождать, прежде чем задавать ей какие-либо вопросы. - Хенаро довел до мастерства только намерение своего тела сновидений, - сказала она мягким голосом. - Сильвио Мануэль, с другой стороны, был абсолютным хозяином намерения. Теперь я знаю, что причина, по которой мы не можем припомнить его лица, состоит в том, что он был не таким, как все остальные. - Что заставляет тебя так говорить, Горда? - Спросил я. Она начала говорить, что она имела в виду, но была неспособна говорить вразумительно. Внезапно она улыбнулась. Глаза ее зажглись. - Поймала! - Сказала она. - Нагваль говорил мне, что Сильвио Мануэль был мастером намерения, потому что он постоянно находился в своем другом "я". Он был настоящим руководителем. Он стоял позади всего, что делал Нагваль. Фактически именно благодаря ему Нагваль стал заботиться о нас. Я испытал большое физическое неудобство, слушая, как Горда говорит это. У меня чуть не расстроился живот, и я делал огромные усилия, чтобы она не заметила этого. Я повернулся к ней спиной и отдувался. Она на секунду остановилась, а затем продолжала, как будто приняв решение не обращать внимание на мое состояние. Вместо этого она начала на меня кричать. Она сказала, что сейчас время развеять наши огорчения. Она напомнила мне о моих чувствах отстраненности после того, что произошло в городе Мехико. Она сказала, что горечь я чувствовал не потому, что она примкнула к другим ученикам, встав против меня, а потому, что она приняла участие в срывании с меня маски. Я объяснил ей, что все эти чувства у меня уже прошли. Она была непреклонна. Она настаивала на том, что если я не встречусь с этими чувствами лицом к лицу, они обязательно вернутся ко мне снова, но только как-нибудь иначе. Она настаивала на том, что мои близкие отношения с Сильвио Мануэлем были причиной всего этого. Я сам не мог поверить тем сменам настроения, через которые я прошел, услышав такое заявление. Я как бы стал сразу двумя людьми: один разъяренный, с пеной у рта, другой - спокойный, наблюдающий. Последовал последний, конечный спазм живота, и мне стало плохо. Однако этот спазм вызвала не тошнота, это скорее была неудержимая ярость. Когда я, наконец, успокоился, я был раздражен своим поведением и горевал по тому поводу, что подобный инцидент может случиться со мной вновь и вновь, в другое время. - Как только ты воспримешь свою истинную природу, ты освободишься от ярости, - сказала Горда равнодушным тоном. Я хотел с ней поспорить, но видел тщетность этого; кроме того, мой приступ ярости оставил меня совсем без энергии. Я рассмеялся при мысли,
 				 - 80 - что буду знать, что делать, если окажется, что она права. Затем мне пришла в голову мысль, что все было бы возможным, если бы я смог забыть о женщине-нагваль. У меня было странное ощущение не то тепла, не то раздражения к Горде, как если бы я поел очень острой пищи. Я ощутил в теле тревогу, как если бы я увидел, что кое-кто крадется у меня за спиной, и в тот момент я уже знал нечто такое, чего не знал моментом раньше: Горда была права - ответственным за меня был Сильвио Мануэль. Горла громко рассмеялась, когда я рассказал ей это. Она сказала, что тоже вспомнила кое-что о Сильвио Мануэле. - Я не помню его как личность, - так, как я помню женщину-нагваль, - продолжала она, - но я помню, что мне говорил о нем Нагваль. - Что он тебе говорил? - Спросил я. - Он говорил, что когда Сильвио Мануэль был на этой земле, он был такой, как Элихио. Он исчез однажды, не оставив следа, и вошел в другой мир. Он отсутствовал много лет, а затем, однажды вернулся. Нагваль говорил, что Сильвио Мануэль не помнил ни где он был, ни что он делал, но его тело не изменилось: он вернулся назад в этот мир, но вернулся в своем другом "я". - Что еще он говорил, Горда? -Спросил я. - Я не могу больше вспомнить, - ответила она. - Это так, будто я смотрю сквозь туман. Я знал, что если бы достаточно сильно напряглись, то вспомнили бы, кем же был Сильвио Мануэль. Я сказал ей об этом. - Нагваль говорил, - сказала она, - что намерение присутствует всюду. - Что это значит? - Спросил я. - Не знаю, - ответила она. - Я просто произношу то, что приходит мне в голову. Нагваль сказал также, что именно намерение создает мир. Я знал, что уже слышал эти слова раньше. Я подумал, что дон Хуан, видимо, говорил мне эти слова тоже, но я просто забыл. - Когда дон Хуан говорил тебе это? - Спросил я. - Не могу вспомнить, когда, - сказала она, - но он говорил мне, что люди и все живые существа являются рабами намерения. Мы находимся в его клещах. Оно заставляет нас делать все, что захочет. Оно заставляет нас действовать в этом мире. Оно даже заставляет нас умирать. Он сказал, что когда мы становимся воинами, намерение становится нашим другом. Оно позволяет нам секунду быть свободными, иногда даже приходит к нам, как если бы оно поджидало поблизости. Он сказал мне, что сам он был только другом намерения. Сильвио Мануэль был хозяином его. Целые громады скрытых воспоминаний бились во мне, чтобы вырваться наружу. Казалось, они вот-вот выйдут на поверхность. Я испытал на минуту ужасное замешательство, а затем что-то во мне внезапно сдалось. Я успокоился. Я больше не интересовался открытиями о Сильвио Мануэле. Горда интерпретировала мою смену настроений как признак того, что мы не готовы лицом к лицу встретить воспоминания о Сильвио Мануэле. - Нагваль всем нам показывал, что он может делать со своими намерениями, - внезапно сказала она. - Он мог заставлять вещи появляться. Он говорил мне, что если я хочу летать, то должна призвать намерение акта полета. Он затем сам показал мне, как он может его призывать, прыгнув в воздух и пролетев круг надо мной, как огромный воздушный змей. Или же он заставлял предметы появляться в его руке. Он сказал, что знал намерение многих вещей и мог вызывать эти вещи, направляя на них намерение. Различие между ним и Сильвио Мануэлем было
 				 - 81 - в том, что Сильвио Мануэль, будучи хозяином намерения, знал намерение всего. Я сказал ей, что ее объяснение требует дальнейших объяснений. Она, казалось, из из всех сил пыталась организовать слова в своем мозгу. - Я научилась намерению летать, - сказала она, - повторяя все чувства, которые имела, летая в сновидении. Это было только одно. Нагваль за всю свою жизнь научился намерению сотен вещей, но Сильвио Мануэль пришел к самому источнику, он коснулся его, ему не надо было учиться намерению чего бы то ни было. Он был одним целым с намерением. Проблема была в том, что у него не осталось больше желаний, потому что намерение не имеет собственных желаний, поэтому ему пришлось положиться на желания Нагваля. Иными словами, Сильвио Мануэль мог делать все, чего Нагваль ни захотел. Нагваль направлял намерение Сильвио Мануэля, но поскольку Нагваль тоже не имел желаний, они большую часть времени не делали вообще ничего.	 8. Правая и левая сторона осознания. Наше обсуждение сновидения оказалось очень полезным не только потому, что вывело нас из тупика с нашим совместным сновидением, но и потому, что вывело его концепции на интеллектуальный уровень. Разговор о сновидении давал нам занятость и позволил нам воспользоваться короткой паузой, чтобы снять свое возбуждение. Однажды, когда я был по делам в городе, я позвонил Горде из автомата. Она сказала, что была в универмаге и у нее там возникло ощущение, что я прячусь среди манекенов в витрине. Она была уверена, что я ее специально разыгрываю, и рассердилась. Она бросилась через магазин, чтобы поймать меня и показать мне, насколько она сердита. Затем она сообразила, что действительно вспоминает нечто такое, что она очень часто делала в моем присутствии, когда сердилась. Тогда мы оба высказали предположение опять попробовать наше совместное сновидение. Пока мы разговаривали, мы ощутили новый прилив оптимизма. Я немедленно поехал домой. Я очень легко вошел в состояние спокойного бодрствования. Это было ощущение телесного удовольствия, приятного излучения из солнечного сплетения, которое преобразовалось в мысль, что мы сейчас добьемся прекрасных результатов. Эта мысль превратилась в нервное возбуждение. Я обнаружил, что мысли мои идут от точки покалывания в центре моей груди, однако, в то мгновение, как я обратил на это внимание, покалывание прекратилось. Это было похоже на электрический ток, который я мог включать и выключать. Покалывание началось опять, даже еще более сильное, чем раньше, и внезапно я оказался лицом к лицу с Гордой. Это было так, как если бы я завернул за угол и натолкнулся на нее. Я погрузился в наблюдение за ней. Она была настолько реальной, настолько сама собой, что меня подмывало прикоснуться к ней. Предельно чистая, неземная привязанность к ней вырвалась из меня в эту минуту; я непроизвольно стал всхлипывать. Горда быстро попыталась сцепить наши руки и тем прекратить мое индульгирование, но она совсем не могла двигаться. Мы осмотрелись кругом. Не было никакой застывшей картины и никаких объектов. Меня внезапно осенило и я сказал Горде, что мы пропустили появление сцены сновидения, потому что приковали внимание друг к другу.
 				 - 82 - Лишь окончив говорить, я понял, что мы уже в новой ситуации. Звук моего голоса испугал меня. Это был чужой голос - резкий, неприятный; он вызывал у меня физическое отвращение. Горда ответила, что мы ничего не пропустили, что наше второе внимание захвачено чем-то еще. Она улыбнулась и подвигала губами с выражением удивления и недовольства звуками собственного голоса. Я нашел совершенно очаровательным разговаривать во сне, ибо нам не снились сцены, где мы разговариваем, а мы в действительности вели разговор. Это потребовало совсем особых усилий, вроде тех, которые мне потребовались в моей первоначальной попытке спуститься по лестнице. Я спросил ее, смешно ли звучит мой голос по ее мнению. Она кивнула и громко рассмеялась. Звуки ее смеха были потрясающими. Я вспомнил, как Хенаро производил чрезвычайно странные и пугающие звуки. Смех Горды относился к той же категории. Меня потрясло сознание того, что мы с Гордой совсем спокойно вошли в свои тела сновидений. Я хотел взять ее за руку, но не смотря на попытки, не смог двинуться. Поскольку у меня был какой-то опыт в движениях при таком состоянии, я пожелал себе передвинуться к Горде. Моим желанием было обнять ее, но вместо этого я передвинулся настолько близко, что наши тела слились в одно. Я осознавал себя как индивидуальное существо, но в то же время был частью Горды. Мне это ощущение бесконечно понравилось. Мы оставались слитыми, пока что-то не разорвало нашу связь. Я ощутил приказ осмотреть окрестности. Посмотрев, я ясно вспомнил, что уже видел все это раньше. Нас окружали небольшие круглые холмики, очень походившие на песчаные дюны. Они были вокруг нас во всех направлениях, насколько охватывал глаз. Казалось, они состояли из чего-то вроде светло-желтого песчаника или круглых крупинок серы. Небо было того же цвета и выглядело очень низким, давящим. В некоторых местах с неба свисали клочья желтоватого тумана или каких-то желтых испарений. Тут я заметил, что мы с Гордой дышим как-будто нормально. Я не мог пощупать свою грудь руками, но чувствовал, как она вздымалась при вдохе. Желтые испарения, очевидно, не вредили нам. Мы вместе начали двигаться. Медленно, осторожно. Через несколько шагов я очень устал. Горда тоже. Мы скользили над самой землей, и очевидно, подобный способ передвижения был очень утомительным для нашего второго внимания -он требовал чрезвычайной степени концентрации. Мы не подражали намеренно нашей обычной ходьбе, но результат был такой, как будто именно этим мы и занимались. Движение требовало зарядов энергии, чего-то вроде микровзрывов, с паузами между ними. У нас не было другой цели, кроме самого движения, поэтому в конце концов мы остановились. Горда заговорила со мной таким слабым голосом, что он был едва слышен. Она сказала, что мы неразумно идем в сторону большей тяжести и что если мы будем продолжать идти туда, то давление станет столь велико, что мы погибнем. Автоматически мы повернулись и пошли в том направлении, откуда шли, но чувство усталости нас не оставляло. Мы оба настолько выдохлись, что больше не могли удерживаться в стоячем положении. Мы повалились на землю и непроизвольно приняли позу сновидения. Я мгновенно проснулся у себя в комнате. Горда проснулась у себя в спальне. Первое, что я сказал ей после пробуждения, это что я уже бывал в этой пересеченной местности несколько раз раньше. Я видел ее по крайней мере в двух аспектах: совершенно плоской и покрытой маленькими дюноподобными холмиками. Пока я разговаривал, мне пришло в голову, что
 				 - 83 - я даже не стал уточнять, видели ли мы одну и ту же картину. Остановившись, я сказал, что позволил себе увлечься собственным возбуждением, и приступил к описанию того, что видел, как если бы мы сравнивали свои впечатления от совместной воскресной прогулки. - Слишком поздно, чтобы мы вели между собой подобные разговоры, - сказала она со вздохом, - но если это сделает тебя счастливым, я расскажу тебе то, что я видела. Она терпеливо описала все, что мы видели, говорили и делали. Она сказала, что тоже бывала раньше в этой пустынной местности и что она знает наверняка - эта земля не принадлежит людям, - это пространство между этим миром и тем, другим. - Это пространство между параллельными линиями, - продолжала она. - Мы можем приходить туда в сновидении, но для того, чтобы покинуть этот мир и пройти в тот, нам надо пройти через эту область со всем своим телом целиком. Я ощутил озноб при мысли о том, чтобы войти в это странное место в этом физическом теле. - Мы с тобой уже были там вместе в наших физических телах, - продолжала Горда. - Разве ты не помнишь? Я сказал, что все, что могу вспомнить, так это что я дважды видел уже этот ландшафт под руководством дона Хуана. Оба раза я отбрасывал этот опыт потому, что он следовал за приемом внутрь галлюциногенных растений. Следуя своему рассудку, я рассматривал этот опыт как совершенно частные видения, а не как достоверные явления. Я не помнил, чтобы когда-нибудь при других обстоятельствах видел этот ландшафт. - Когда мы с тобой попадали туда в наших телах? - Спросил я. - Не знаю, - сказала она, - смутная память об этом просто мелькнула у меня в голове, когда ты сказал, что видел этот ландшафт раньше. Я полагаю, что теперь твоя очередь помочь мне закончить то, что я начала вспоминать. Я не могу пока на этом сфокусироваться, но припоминаю, что Сильвио Мануэль брал женщину-нагваль, тебя и меня в это пустынное место, но я не знаю, зачем он брал нас туда. Мы не были тогда в сновидении. Я уже не слышал, что она говорила дальше. Мой ум стал настраиваться на что-то, пока еще не произносимое. Я постарался привести свои мысли в порядок. Они бесцельно разбредались. На секунду я почувствовал, будто вновь вернул годы и то время, когда не мог останавливать свой внутренний диалог. Затем туман стал рассеиваться. Мои мысли пришли в порядок без моего сознательного вмешательства, и в результате всплыли законченные воспоминания о событии, которое я уже частично припоминал в одной из трех бесформенных вспышек памяти, которые у меня бывали. Горда была права: нас уже брали однажды в область, которую дон Хуан называл "чистилищем", взяв этот термин, как очевидно, из религиозной догмы. Я знал, что Горда была права и в том, что мы были там не в сновидении. В тот раз по просьбе Сильвио Мануэля дон Хуан собрал вместе женщину-нагваль, Горду и меня. Дон Хуан объяснил мне, что причиной нашего сбора послужило то, что я своими собственными средствами, неосознанно, вошел в особое состояние осознания, которое явилось самой тонкой формой внимания. Я уже входил в это состояние, которое дон Хуан называл "левое левой стороны", но на слишком короткое время и всегда с его помощью. Одной из основных его черт, - той, которая представляла наибольшее значение для всех нас, связанных с доном Хуаном, было то, что в этом состоянии мы могли воспринимать колоссальную массу желтоватого тумана, нечто такое, что дон Хуан называл "стеной тумана".
 				 - 84 - Всегда, когда я мог ее воспринимать, она находилась справа от меня, распространяясь вперед от горизонта и вверх до бесконечности, разделяя мир надвое. Стена тумана поворачивалась или направо или налево, когда я поворачивал голову, поэтому я никогда не имел возможности повернуться к ней лицом. В тот день, о котором идет речь, и дон Хуан, и Сильвио Мануэль говорили со мной о стене тумана. Я помню, что, окончив говорить, Сильвио Мануэль схватил Горду за загривок, как если бы она была котенком, и исчез с ней в массе тумана. У меня была доля секунды, чтобы увидеть их исчезновение, потому что дон Хуан каким-то образом добился того, что я был повернут лицом к туману, и уже следующее, что я видел, была пустынная равнина. Дон Хуан, Сильвио Мануэль, женщина-нагваль и Горда тоже были там. Меня не интересовало, что они делают; я был занят неприятнейшим и угрожающим ощущением придавленности, усталости, сводящей с ума затрудненностью дыхания. Я ощущал, что стою внутри душной желтой пещеры с низким потолком. Физическое ощущение давления стало таким сильным, что я больше не мог дышать. Казалось, что все мои физические функции остановились. Я уже не мог чувствовать ни одну из частей своего тела, но все еще мог двигаться, ходить, поднимать руки, поворачивать голову. Я положил руки на бедра, но ни бедра, ни ладони ничего не чувствовали. Мои руки и ноги зрительно были здесь, но наощупь отсутствовали. Движимый безграничным страхом, который я ощущал, я схватил женщину-нагваль за руку и сбил ее с ног, но толкнула ее не моя мускульная сила. Это была сила, которая хранилась не в моих мышцах, не в скелете, а в центре моего тела. Захотев опробовать эту силу еще раз, я схватил Горду. Она повалилась на землю от моего рывка. Тут я понял, что энергия, которой я их сбил, исходит из стержневого протуберанца, который действует на них, как щупальце. Оно балансировало у центра моего тела. Все это заняло лишь секунду. В следующий момент я уже опять вернулся к своему физическому дискомфорту и страху. Я посмотрел на Сильвио Мануэля с молчаливой просьбой о помощи. Ответный его взгляд показал мне, что я пропал: его глаза были холодны и безразличны. Дон Хуан отвернулся от меня, и я затрясся изнутри от невыразимого физического ужаса. Мне казалось, что кровь в моем теле кипит, - не потому, что я чувствовал жару, а потому, что внутреннее давление приближалось к точке взрыва. Дон Хуан приказал мне расслабиться и отдаться смерти. Он сказал, что я останусь здесь, пока не умру, и что у меня есть шанс умереть мирно, если я сделаю сверхусилие и позволю своему страху завладеть мною, или я умру в агонии, если стану с ним бороться. Сильвио Мануэль заговорил со мной, что он делал очень редко. Он сказал, что энергия, необходимая мне для того, чтобы принять мой ужас, находится в центре моего тела, и что единственным способом добиться успеха, будет сдаться, не сдаваясь. Женщина-нагваль и Горда были совершенно спокойны. Я был тут единственным умирающим. Сильвио Мануэль сказал, что судя по тому, как я теряю энергию, мой конец отделяют какие-то мгновения и что я могу считать себя уже мертвым. Дон Хуан сделал знак женщине-нагваль и Горде следовать за ним. Они повернулись ко мне спиной. Я не видел, что еще они делали. Я
 				 - 85 - почувствовал мощную вибрацию, идущую сквозь меня. Я решил, что это мои смертные судороги. Моя борьба окончилась. Меня больше ничего не тревожило. Я отдался тому неодолимому ужасу, который меня убивал. Мое тело или образование, которое я считал своим телом, расслабилось, отдав себя смерти. Как только я позволил давящему ужасу войти, или пожалуй, выйти из меня, я почувствовал и увидел, как давящий тяжелый туман или беловатое испарение на фоне сернисто-желтого окружения покидает мое тело. Дон Хуан вернулся ко мне обратно и с любопытством осмотрел мое тело. Сильвио Мануэль отошел, опять схватил Горду за загривок, и я ясно видел, как он швырнул ее, словно огромную тряпичную куклу, в массу тумана. Затем он вошел туда сам и исчез. Женщина-нагваль сделала мне жест, приглашая меня войти в туман. Я двинулся к ней, но прежде, чем я подошел, дон Хуан дал мне мощный толчок в спину, который понес меня через толстую стену тумана. Я нигде не задержался и, проскочив стену, упал на землю в повседневном мире. Горда вспомнила все это событие, когда я рассказывал ей его. Затем она добавила еще детали. - Мы с женщиной-нагваль не боялись за твою жизнь, - сказала она. - Нагваль говорил нам, что тебя надо заставить отпустить все, за что ты держишься, но что тут ничего нет нового. Каждого воина-мужчину нужно заставлять страхом. Сильвио Мануэль уже протаскивал меня через эту стену трижды, чтобы я научилась расслабляться. Он сказал, что если ты увидишь, что я чувствую себя там свободно, то на тебя это окажет впечатление. Так и было: ты сдался и расслабился. - Тебе тоже было трудно научиться расслабляться? - Спросил я. - Нет, у женщин с этим проще, - сказал она. - В этом наше преимущество. Проблема лишь в том, что нас надо протаскивать сквозь туман, - мы не можем сделать это самостоятельно. - Но почему, Горда? - Спросил я. - Надо быть очень тяжелым, чтобы пройти туман, а женщина легкая, - сказала она. - Фактически, слишком легкая. - А как насчет женщины-нагваль? Я не видел, чтобы ее кто-нибудь протаскивал, спросил я. - Женщина-нагваль была особенной, - сказала Горда. - Она все могла самостоятельно. Она могла взять туда меня или тебя. Она могла пройти через ту долину, которая, как говорил Нагваль, обязательна для путников, идущих в неизвестное. - Почему женщина-нагваль пошла туда со мной? - Спросил я. - Сильвио Мануэль взял нас, чтобы поддержать тебя, - сказала она. - Он считал, что тебе нужна защита двух женских и двух мужских сопровождающих от тех сущностей, которые рыскают там. Они приходят из этой пустынной долины. И олли приходят из этой пустынной долины. И другие твари, еще более свирепые. - Ты тоже была защищена? - Спросил я. - Я не нуждаюсь в защите, - сказала она. - Я женщина. Я свободна от всего этого. Но все мы считали, что ты находишься в ужасном положении. Ты был Нагваль и очень глупый Нагваль. Мы считали, что все эти свирепые олли или, если хочешь, называй их демонами, могут разорвать тебя на части. - Так именно сказал Сильвио Мануэль. Он взял нас, чтобы замкнуть тебя с четырех сторон, но забавным моментом было то, что ни Нагваль, ни Сильвио Мануэль не знали, что ты в нас не нуждаешься.
 				 - 86 - Предполагалось, что пройдет немного времени, пока ты не потеряешь свою энергию. Затем Сильвио Мануэль собирался напугать тебя, показав тебе олли и пригласив их напасть на тебя. Он и Нагваль планировали помогать тебе понемножку. Таково правило. Но что-то нарушилось. В ту же минуту, как ты попал туда, ты взбесился. Ты не сдвинулся ни на дюйм и уже умирал. Ты был до смерти напуган, даже не увидев олли. - Сильвио Мануэль рассказывал мне, что он не знал, что делать, поэтому сказал тебе на ухо то, что должен был сказать в самую последнюю очередь, - отдаться, сдаться, не сдаваясь. Ты успокоился сразу, сам собой, и им не понадобилось делать всего того, что они планировали. Нагвалю и Сильвио Мануэлю ничего не оставалось делать, как забрать нас оттуда. Я рассказал Горде, что когда я вернулся назад в этот мир, то кто-то был рядом со мной, кто помог мне подняться. Это все, что я мог вспомнить. - Мы были в доме Сильвио Мануэля, - сказала она. - Сейчас я могу очень многое вспомнить об этом доме. Кто-то говорил мне, не помню, кто, что Сильвио Мануэль нашел этот дом и купил его, потому что дом был построен на месте силы. Но еще кто-то говорил, что Сильвио Мануэль нашел этот дом, полюбил его, купил, а потом перенес в него место силы. Лично я чувствую, что Сильвио Мануэль принес силу. Я чувствую, что его неуязвимость удерживала место силы на этом доме, пока он и его компаньоны жили там. - Когда им пришло время уходить, место силы исчезло вместе с ними и дом стал таким же, каким он был до того, как Сильвио Мануэль купил его, - обычным домом. Пока Горда говорила, мой ум прояснился, казалось, еще больше, но не настолько, чтобы открыть, что случилось с нами в этом доме такое, что наполняло меня такой печалью. Не зная, почему, я был уверен, что это связано с женщиной-нагваль. Где она? Горда не ответила, когда я спросил ее об этом. Она извинилась, сказав, что должна приготовить завтрак. Уже было утро. Она оставила меня наедине с самим собой с очень болезненным, тяжелым сердцем. Я позвал ее назад. Она рассердилась и побросала кастрюли на пол. Я ее понимал. ===================== В следующей серии совместного сновидения мы пошли еще глубже в тонкости второго внимания. Это произошло несколько дней спустя. Мы с Гордой без особых усилий и ожиданий оказались стоящими вместе. Она 3-4 раза безрезультатно пыталась сцепить наши руки. Она заговорила со мной, но речь ее была невнятной, однако, я знал, - она говорит, что мы опять находимся в своих телах сновидения. Она предупредила меня о том, что все движения должны делаться из средней точки тела. Никакой сцены сновидения, как при нашей последней попытке, для нашего обследования не появилось, однако, я, казалось, узнавал физическую местность, которую я видел в сновидениях почти ежедневно в течение года. Это была долина саблезубого тигра. Мы прошли несколько метров, и на этот раз наши движения не были ни порывистыми, ни дергаными. Мы действительно шли из живота, не напрягая никаких мышц. Трудность была только в отсутствии у меня практики. Это походило на первую поездку на велосипеде. Я легко уставал и терял ритм, стал нерешительным и неуверенным в себе. Мы остановились. Горда тоже потеряла синхронность движения.
 				 - 87 - Тут мы начали осматривать то, что нас окружало. Все имело неоспоримую реальность, по крайней мере, для глаза. Мы находились в пересеченной местности с пышной растительностью. Я не мог определить вид тех странных кустов, которые видел. Они походили на маленькие деревья. У них было немного листьев, плоских и толстых, зеленоватокоричневого цвета, и огромные темно-коричневые с золотистыми полосками цветы. Стебли не были одеревенелыми и казались легкими и упругими, как водоросли. Они были покрыты длинными, устрашающими угловидными шипами. Несколько погибших растений, которые высохли и упали на землю, дали мне впечатление, что стебли были пустотелыми. Почва была очень темной и казалась сырой. Я попытался нагнуться, чтобы потрогать ее, но мне не удалось двинуться. Горда показала знаком, чтобы я использовал среднюю часть тела. Когда я это сделал, мне не понадобилось нагибаться, чтобы коснуться земли, - во мне было что-то вроде щупальца, которым я мог чувствовать, однако, я не мог разобрать, что именно я чувствую. Не было каких-либо ощутимых качеств, на которых можно было бы основывать различия. Земля, которой я коснулся, казалась почвой, черноземом, но не наощупь, а по зрительному восприятию. Тут я погрузился в интеллектуальную дилемму. Почему сновидение кажется продуктом моих зрительных способностей? Может быть, потому, что зрение доминирует у нас в повседневной жизни? Вопросы были бессмысленны, я не был в том состоянии, когда мог бы отвечать на них, и все, к чему мои размышления привели, - поколебали мое второе внимание. Горда выбила меня из моих рассуждений, хорошенько боднув. Я ощутил как бы удар. Дрожь пробежала по всему моему телу. Она показала вперед. Как обычно, саблезубый тигр лежал на каменном выступе, на котором я его всегда видел. Мы приблизились, пока не оказались в какихто двух метрах от камня, так что нам приходилось поднимать головы, чтобы смотреть на тигра. Мы остановились. Он поднялся. Его размеры были поразительны, особенно ширина. Я знал, что Горда хочет пройти со мной вокруг тигра на другую сторону холма. Я хотел ей сказать, что это может быть опасно, но не мог придумать, как передать ей это. Тигр казался сердитым, возбужденным. Он присел на задние ноги, как бы готовясь прыгнуть на нас. Я испугался. Горда повернулась ко мне, улыбаясь. Я понял, что она говорит, чтобы я не поддавался панике, потому, что тигр был только картиной, подобной привидению. Движением головы она подталкивала меня идти вперед, однако на неизмеримо более глубоком уровне я знал, что тигр является сущностью, возможно, не в таком фактическом смысле, как в нашем повседневном мире, но тем не менее реальной, а поскольку мы с Гордой были в сновидении, то потеряли нашу собственную реальность - от мира. В этот момент мы с тигром были на равных: наше существование тоже было призрачным. Мы сделали еще один шаг из-за неуклонных наставлений Горды. Тигр прыгнул с камня. Я видел, как в воздухе метнулось его огромное тело, направляясь прямо на меня. Я потерял ощущение, что я в сновидении, - для меня тигр был реальным, а сам я через мгновение должен был быть разорван. Какой каскад огней, картин и самых интенсивных спектральных цветов, какие только я либо видел, замелькал вокруг меня! Я проснулся в своем кабинете. После того, как мы добились большого искусства в наших сновидениях, у меня появилась уверенность, что мы ухитрились сохранить свою отрешенность и более никуда не торопились. Нас заставили
 				 - 88 - действовать не результаты наших усилий, это скорее было какое-то всеохватывающее побуждение, которое давало нам толчок действовать неуязвимо и без мысли о награде. Наши последующие сеансы были такими же, как и первый, кроме быстроты и легкости, с которыми мы теперь входили во второе состояние сновидения - динамическое бодрствование. Наше мастерство в совместном сновидении было таким, что мы с успехом повторяли его каждую ночь. Без всякого подобного намерения с нашей стороны наше совместное сновидение сфокусировалось наугад на трех областях: песчаные дюны, место обитания саблезубого тигра и, самое важное, - на забытых прошлых событиях. Когда перед нами появлялись сцены, имевшие отношение к забытым событиям, в которых я и Горда играли важную роль, она без всякого труда сцепляла свою руку с моей. Это действие давало мне обоснованное чувство безопасности. Горда объяснила, что этот акт необходим для того, чтобы рассеять абсолютное одиночество, которое вызывает второе внимание. Она сказала, что смыкание рук вызывает чувство объективности и в результате этого мы можем следить за действиями, происходящими в каждой сцене. Временами мы были склонны принимать участие в этой деятельности. В другое время мы бывали полностью объективны и наблюдали за сценой, как если бы мы находились в кинотеатре. Когда мы посещали песчаные дюны или саблезубого тигра, мы не могли сомкнуть рук. В этих случаях наши действия никогда не повторялись; они никогда не бывали предусмотренными, но всегда казались спонтанными реакциями на новые ситуации. Согласно Горде большинство наших совместных сновидений распадались на три категории. Первая и самая большая состояла из повторного участия в событиях, которые мы уже когда-то пережили. Вторая - когда мы оба наблюдали за действиями, которые один когда-то "прожил"; страна саблезубого тигра была в этой категории. Третья - действительное посещение области, которая существовала такой, какой мы ее видели в момент нашего посещения. Она утверждала, что эти желтые холмы существуют здесь и сейчас и что именно так они выглядят и так расположены для воина, который приходит туда. В одном пункте мне хотелось с ней поспорить. Мы с ней имели странные встречи с людьми, которых мы забывали по непонятным для нас причинам, но которых мы, тем не менее, знали наверняка. Саблезубый тигр, с другой стороны, был существом из моего сновидения. Я не мог воспринимать и его и тех людей, как относящихся к одной и той же категории. Прежде, чем я успел произнести свой вопрос, я уже имел ее ответ. Казалось она действительно находится в моем мозгу, читая его как текст книги. - Они все одного класса, - сказала она и нервно засмеялась. - Мы не можем найти объяснения, почему мы забыли или почему вспоминаем теперь. Мы ничего не можем объяснить. Саблезубый тигр там, где-то. Мы никогда не узнаем, где именно, но почему мы должны горевать из-за придуманных несоответствий? Сказать, что это факт, а вот это - сновидение, не имеет ни малейшего смысла для другого "я". ========================== Мы с Гордой обычно занимались совместным сновидением как средством достижения невообразимого мира скрытых воспоминаний. Совместное сновидение позволяло нам поднимать на поверхность события, до которых
 				 - 89 - мы неспособны были добраться при помощи нашей повседневной памяти. Когда мы перебирали эти события в часы бодрствования, это вызывало еще более детальные воспоминания. Подобным способом мы освободили массу воспоминаний, погребенных в нас. Почти два года невероятных усилий и концентрации потребовалось от нас, чтобы добраться до самого начала понимания того, что с нами произошло. Дон Хуан говорил нам, что человеческое существо поделено надвое. Правая часть, которую он называл тональ, охватывает все, что может воспринимать интеллект. Левая сторона, называемая нагваль, - это область, черты которой неописуемы, это мир, который невозможно заключить в слова. Левая сторона, пожалуй воспринимается, если восприятие имеет место, нашим телом целиком, отсюда и ее сопротивление построению концепций. Дон Хуан говорил нам также, что все способности, возможности и достижения магии от самых простых до наиболее поразительных - это само человеческое тело. Взяв за основу концепцию, что мы разделены надвое и что все вообще заключено в самом теле, Горда предложила объяснение наших воспоминаний. Она считала, что в течение времени нашей связи с нагвалем Хуаном Матусом наше время было разделено между состояниями нормального осознания в правой части, тонале, где преобладает первое внимание, и состояниями повышенного осознания в левой части, нагвале, или на стороне второго внимания. Горда считала, что усилия нагваля Хуана Матуса были направлены на то, чтобы привести нас к другому "я" при помощи самоконтроля и второго внимания путем сновидения, однако, он вводил нас в прямой контакт со вторым вниманием через манипуляции с телом. Горда припомнила, что он заставлял ее переходить от одного края к другому, толкая ее в спину или массируя ей спину. Она говорила, что он иногда наносил ей сильный удар в правую лопатку или около нее. Результатом бывало вхождение ее в состояние необычной ясности. Горде казалось, что в этом состоянии все идет быстрее и в то же время ничего в мире не меняется. Прошли недели после того, как Горда рассказала мне это, и я вспомнил, что точно так же бывало со мной: в любой определенный момент дон Хуан мог нанести мне сильный удар в спину. Я всегда ощущал этот удар между лопаток и чуть выше. За ударом следовала необычайная ясность. Мир оставался тем же, но более четким. Все остальное само по себе, но мои способности рассуждать и резонировать, видимо, оглушались ударом дона Хуана и не мешали мне больше воспринимать мир. Я мог оставаться с ясным восприятием неопределенно долго или до тех пор, пока дон Хуан не наносил мне другого удара в то же место, чтобы вернуть мне нормальное состояние осознания. Он никогда не толкал и не массировал меня, это всегда был прямой и сильный удар - не удар кулаком, а скорее шлепок, который на секунду останавливал мое дыхание. Я в таких условиях обычно задыхался и начинал мелко часто дышать, пока дыхание не восстанавливалось. Горда рассказала мне о таком же эффекте: весь воздух вылетал у нее их легких от удара нагваля, и она была вынуждена дышать сверхусиленно, чтобы наполнить их вновь. Горда считала, что основным по важности фактором здесь было дыхание; по ее мнению, те судорожные глотки воздуха, которые она делала, получив удар, были именно тем, что вызывало перемену, однако она не могла объяснить, каким образом дыхание могло воздействовать на ее восприятие и осознание.
 				 - 90 - Она сказала также, что ей никогда не наносили удар, чтобы вернуть ее назад к нормальному состоянию. Она возвращалась обратно своими собственными средствами, хотя и не знала как. Ее замечания казались мне уместными. Будучи ребенком и даже взрослым, я иногда испытывал ощущение, что весь воздух сразу выходит из груди, когда я нечаянно падал на спину, но последствия удара дона Хуана, хотя и оставляли меня бездыханным, были совсем другими. Тут не было никакой боли; вместо этого возникало ощущение, описать которое невозможно. Пожалуй, наиболее точно будет сказать, что внутри меня возникала внезапно сухость. Удары в мою спину, казалось, высушивали мои легкие и затягивали туманом все вокруг. Затем как наблюдала Горда, все, что затуманивалось после удара нагваля, становилось кристально чистым одновременно с возобновлением дыхания, как если бы дыхание было катализатором, фактором первостепенной важности. То же самое происходило со мной на пути обратно к осознанию повседневной жизни. Воздух бывал у меня выбит, мир становился затуманенным, а затем он прочищался, когда я наполнял воздухом легкие. Еще одной чертой этих состояний повышенного осознания было ни с чем не сравнимое богатство личностных взаимодействий - богатство, которое наше тело понимало, как ощущение ускорения. Наши двусторонние перемещения между правой и левой сторонами облегчали нам понимание того, что на правой стороне слишком много энергии и времени поглощалось поступками и взаимодействиями нашей повседневной жизни. На левой стороне, напротив, существует врожденная потребность в экономии и скорости. Горда не могла описать, чем в действительности была эта скорость; не мог и я. Лучше всего я мог сказать, что на левой стороне я мог схватывать значение всего с отличной точностью и направленностью. Любая грань деятельности была свободна от отступлений или введений. Я действовал и отдыхал. Я шел вперед и отступал без всяких мыслительных процессов. Столь обычных для меня. Именно это мы с Гордой понимали как ускорение. В какой-то момент мы с Гордой выяснили, что богатство нашего восприятия на левой стороне проявлялось "пост фактум", то есть наши взаимодействия оказывались такими богатыми в свете нашей возможности запоминать их. Мы поняли, что в этих состояниях повышенного осознания мы все воспринимали одним цельным куском, одной монолитной массой неотделимых деталей. Мы называли эту способность воспринимать все сразу "интенсивностью". Мы годами считали невозможным рассмотреть отдельные составляющие части этих монолитных кусков опыта; мы не могли расположить эти части в такую непрерывную последовательность, которая имела бы какой-нибудь смысл для интеллекта. Поскольку мы были неспособны на такой синтез, мы не могли и вспомнить. Наша неспособность вспомнить была фактически нашей неспособностью расположить наши воспоминания в линейной последовательности. Мы не могли разложить наши воспоминания, так сказать, перед собой и собрать их последовательно одно за другим. Полученный опыт был доступен для нас, но в то же самое время мы не могли до него добраться, так как он был замурован стеной интенсивности. Следовательно, задачей воспоминания была задача соединения наших левой и правой сторон в объединение этих двух различных форм восприятия в единое целое. Это была задача по закреплению нашей целостности путем преобразования интенсивности в линейную последовательность. Для нас стало ясно, что та деятельность, в которой мы принимали участие, могла занимать очень мало времени по часам. По причинам нашей
 				 - 91 - неспособности воспринимать в терминах интенсивности мы могли иметь только подсознательное восприятие больших отрезков времени. Горда считала, что если бы мы смогли расположить интенсивность в линейной последовательности, то могли бы честно считать, что прожили тысячу лет. Тот прагматический шаг, который предпринял дон Хуан, чтобы облегчить нам задачу воспоминания, состоял в том, что он вводил нас в контакты с различными людьми, пока мы находились в состоянии повышенного осознания. Он тщательно следил за тем, чтобы мы не видели этих людей, пока находились в состоянии обычного осознания; так он создал подходящие условия для воспоминания. Закончив наши воспоминания, мы с Гордой вошли в очень смутное состояние. У нас было детальное знание о социальных взаимодействиях, которые мы разделяли с доном Хуаном и его компаньонами. Это не были воспоминания в том смысле, как я мог бы вспомнить эпизод из своего детства; это были более чем живые детальнейшие воспоминания о событиях. Мы восстановили разговоры, которые, казалось, еще звучали у нас в ушах, как если бы мы одновременно слушали это. Мы оба чувствовали, что излишним было бы стараться разобраться в том, что с нами происходило. Все то, что мы вспоминали с точки зрения нашего опыта, происходило прямо сейчас. Таков был характер наших воспоминаний. Наконец-то мы с Гордой могли ответить на те вопросы, что так нас мучили. Мы вспомнили, кем была женщина-нагваль, какое место она среди нас занимала, какова была ее роль. Мы скорее вычислили, чем вспомнили, что провели одинаковое количество времени с доном Хуаном и доном Хенаро в состоянии нормального осознания - и с доном Хуаном и его другими компаньонами в состоянии повышенного осознания. Мы восстановили каждый нюанс этих взаимоотношений, которые были скрыты интенсивностью. После вдумчивого обзора всего того, что мы обнаружили, мы соединили, хоть и в минимальной степени, две стороны своего существа. Затем мы обратились к другим темам и новые вопросы встали на месте старых. Существовало три предмета, три вопроса, которые суммировали все то, что нас волновало. Кто такой был дон Хуан и кем были его компаньоны? Что они в действительности делали с нами? И куда все они ушли?		* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Дар орла *		9. Правило нагваля	Дон Хуан был очень скупым на информацию о своем прошлом и своей личной жизни. Его сдержанность была главным образом дидактическим средством; насколько это касалось его самого, то его время начиналось с того момента, когда он стал воином. Все, что случилось с ним раньше, имело очень мало значения.
 				 - 92 - Все, что мы с Гордой знали о его ранней жизни, - это что он родился в Аризоне от родителей индейских племен яки и юма. Когда он был еще ребенком, его родители перевезли его жить к индейцам яки, в Северную Мексику. В 10-летнем возрасте он был вовлечен в водоворот войн яки. Его мать была убита, а отец захвачен в плен мексиканской армией. И дон Хуан, и его отец были сосланы в центр для перемещенных лиц на крайний юг штата Юкатан. Там он и вырос. О том, что происходило с ним в течение этого периода, он нам никогда не рассказывал. Дон Хуан считал, что нет необходимости говорить нам об этом. Я считал иначе. То значение, которое я придавал этому отрезку его жизни, исходило из моего убеждения, что все отличительные черты и характер его лидерства закладывались в том опыте, который он приобрел именно в то время. Однако не этот опыт, каким бы важным он ни был, делал его столь неизмеримо важной фигурой в наших глазах и в глазах его других компаньонов. Его выдающееся положение покоилось на том случайном акте, путем которого он вошел в "правило". Быть вовлеченным в правило все равно, что жить в мифе. Дон Хуан и жил мифом - мифом, который поймал его и сделал нагвалем. Он сказал, что когда правило поймало его, он был агрессивным и ненадежным человеком, живущим в изгнании, как тысячи других индейцев яки северной мексики жили в то время. Он работал на табачной плантации в Южной Мексике. Однажды после работы во время чуть ли не роковой стычки из-за денег со своим товарищем по работе он получил пулевое ранение в грудь. Когда он пришел в себя, над ним стоял старый индеец, ощупывающий ранку в его груди. Пуля застряла в мышцах ребра, не пробив грудь. Дон Хуан 2-3 раза терял сознание от шока, потери крови и, как он говорил, от страха перед смертью. Старикиндеец вынул пулю, и поскольку дону Хуану некуда было идти, взял его к себе домой и выхаживал в течение месяца. Старый индеец был добрым, но жестким. Однажды, когда дон Хуан достаточно окреп и почти выздоровел, старик дал ему сильный удар в спину и заставил войти в состояние повышенного осознания. Затем, без всяких дальнейших церемоний, он открыл дону Хуану часть правила, относящуюся к нагвалю и его роли. Дон Хуан проделал в точности ту же самую вещь со мной и Гордой: он заставил нас смещать уровни осознания и рассказал нам правило нагваля в следующей форме: Сила, которая правит судьбой всех живых существ, называется орлом, но не потому, что это орел, или имеет что-либо общее с орлом, или как-то к нему относится, а потому, что для видящего она выглядит, как неизмеримый иссиня-черный орел, стоящий прямо, как стоят орлы, высотой достигая бесконечности. Когда видящий смотрит на черноту, которая является орлом, 4 вспышки света освещают то, чем он является. Первая вспышка, подобная молнии, помогает видящему охватывать контуры тела орла. Тогда можно видеть белые мазки, которые выглядят, как перья. Вторая вспышка молнии освещает колышущуюся, создающую ветер черноту, которая выглядит, как крылья орла. С третьей вспышкой света видящий замечает пронзительный нечеловеческий глаз. А четвертая и последняя вспышка открывает то, что орел делает. Орел пожирает осознание всех существ, которые жили на земле мгновение назад, а сейчас мертвые прилетели к клюву орла, словно бесконечный поток мотыльков, летящих на огонь, чтобы встретить своего хозяина, и причину того, что они жили. Орел разрывает эти маленькие
 				 - 93 - осколки пламени, раскладывает их, как скорняк шкурки, а затем съедает всех живых существ, видит все эти существа сразу и совершенно одинаково, поэтому нет никакого способа человеку молить орла, просить у него милостей, надеяться на жалость. Человеческая часть орла слишком мала и незначительна, чтобы тронуть целое. Только судя по действиям орла, видящий может сказать, чего орел хочет. Хотя орла и не затрагивают обстоятельства жизни любого живого существа, он каждому из них дал дар. По-своему и своими средствами каждое из них, если пожелает, имеет власть сохранить огонь сознания, власть не повиноваться призыву смерти и тому, чтобы быть пожранным. Каждой живой твари была дарована власть, если она того пожелает, искать лазейку к свободе и пройти сквозь нее. Для того видящего, который видит эту лазейку, и для тех существ, которые сквозь нее прошли, совершенно очевидно, что орел дар этот дал для того, чтобы увековечить сознание. С целью проводить живых существ к этой лазейке орел создал нагваля. Нагваль - это двойное существо, которому было открыто правило. Будь он в форме человека, животного, растения или чего угодно живого, нагваль уже по своей природе стремится искать этот проход. Нагваль приходит в двух частях - мужской и женской. Двойник-мужчина и двойник-женщина становятся нагвалем только после того, как правило было открыто каждому из них и каждый из них понял и принял его полностью. Глазу видящего нагваль-мужчина или нагваль-женщина видится как светящееся яйцо с четырьмя отделами. В отличие от обычных человеческих существ, которые имеют только два отдела, левый и правый, у нагваля левая сторона разделена на две длинных секции и точно так же надвое разделена правая сторона. Орел создал первых нагваля-мужчину и нагваля-женщину видящими и тотчас отправил их в мир видеть. Он снабдил их четырьмя женскими воинами, которые были сталкерами, тремя мужскими воинами и одним мужским курьером, которых они должны были питать, заботиться о них и вести их к свободе. Женские воины называются четырьмя направлениями, четырьмя углами квадрата, четырьмя темпераментами, четырьмя ветрами, четырьмя различными женскими личностями, которые существуют в человеческой расе. Первая - это восток. Она называется порядком. Она оптимистична, беззаботна, бдительна, постоянна, как устойчивый бриз. Вторая - это север. Она называется силой. Она находчива, невозмутима, пряма, несгибаема, как сильный ветер. Третья - это запад. Она называется чувством. Она интроспективна, совестлива, артистична, лукава, подобно холодному порыву ветра. Четвертая - это юг. Она называется ростом. Она питает. Она шумна, застенчива, тепла, как горячий ветер. Три мужских воина и курьер представляют собой четыре типа мужской деятельности и темперамента. Первый тип - это познающий человек, ученый, благородный, на которого можно положиться, спокойный, полностью преданный выполнению своей задачи, какая бы она ни была. Второй тип - человек действия, очень переменчивый, большой юморист и ненадежный компаньон. Третий тип - организатор за сценой, загадочный, неосознаваемый человек. О нем ничего нельзя сказать, так как сам он никакой информации о себе не открывает.
 				 - 94 - Курьер - четвертый тип. Он помощник, неразговорчивый, бесстрастный, тот кто действует очень хорошо, если его должным образом направить, но не может действовать совсем самостоятельно. Чтобы облегчить задачу, орел показал мужчиненагвалю
 и женщине-нагвалю, что каждый из этих типов мужчин и женщин на земле имеет особые черты в своем светящемся теле. Ученый имеет своего рода небольшую зазубрину, яркую вмятину у солнечного сплетения. У некоторых людей она выглядит лужицей интенсивного свечения, иногда гладкой и сияющей, как зеркало без отражения. У человека действия есть волокна, выходящие из точки воли. Количество волокон варьирует от 3 до 5, их толщина бывает от простой струны до толстого кнутовидного щупальца и до 2,5 метра длины. У некоторых в такие щупальца развивается до 3 волокон. Человека за сценой можно узнать не по отличительным чертам, а по его способности создавать совершенно непроизвольно вспышки энергии, которые эффективно блокируют внимание видящего. Находясь в присутствии такого человека видящий оказывается погруженным скорее во внешние детали, чем в виденье. Помощник не имеет явных очертаний. Видящему он кажется ясным свечением в безукоризненной оболочке свечения. В женском царстве восток узнается по почти непроницаемым пятнам в светимости, что-то вроде небольших обесцвеченных пятен. Север имеет всестороннее излучение. Она излучает красноватое свечение, почти как жар. Запад охвачена вся как бы тонкой пленкой, которая заставляет ее казаться темнее остальных. Юг имеет перемежающееся сияние. Она секунду светится, а затем тухнет, чтобы вспыхнуть опять. У нагваля-мужчины и нагваля-женщины заметны два различных движения в их светящихся телах. Их правые стороны колышутся, а левые вращаются. В личностном смысле нагваль-мужчина является опорой - постоянным, неизменным. Женщина-нагваль всегда воюет и в то же время расслаблена; всегда осознает, но без напряжения. Оба они отражают 4 типа их пола, как 4 характера поведения. Первой командой, которую дал орел нагвалю-мужчине и нагвалюженщине,
 было разыскать своими силами другой набор четырех женских воинов, четырех направлений, которые были бы точной копией сталкеров, но которые были бы сновидящими. Сновидящие кажутся видящему как бы с передничком волосовидных волокон средней части своего тела. У сталкеров такое же похожее на передник образование, но состоит оно не из волокон, а из бесчисленных мелких округлых протуберанцев. Восемь женских воинов делятся на две группы, которые называются правой и левой планетами. Правую планету составляют 4 сталкера, а левую - 4 сновидящих. Воины каждой планеты были обучены орлом правилу их конкретной задачи; сталкеры обучались искусству красться; сновидящие - искусству сновидения. Два женских воина живут вместе. Они так похожи, что являются зеркальным отражением друг друга и лишь через безупречность могут они найти утешение и опознать в отражении друг друга. Четыре сновидящих и 4 сталкера собираются вместе только тогда, когда им надо выполнить очень трудную задачу, но лишь при исключительных обстоятельствах станут эти четверо соединять свои руки, потому что их прикосновение сливает их в единое существо и должно совершаться только в случае крайней нужды или в момент покидания этого мира.
 				 - 95 - Два женских воина каждого направления связаны с одним из мужчин в любой необходимой комбинации, таким образом они образуют 4 дома, которые способны включать в себя столько воинов, сколько необходимо. Мужские воины и курьер тоже могут образовывать независимую единицу или же действовать как отдельные существа в зависимости от обстоятельств. Следующий приказ, полученный нагвалем и его партией состоял в том, чтобы найти еще трех курьеров. Они могли все быть женщинами или мужчинами или же составлять смешанную группу, но все мужчины должны были быть четвертого типа - помощниками, а женщины должны были быть югом. Чтобы быть уверенным, что мужчина-нагваль поведет свою партию к свободе, а не отклонится от пути и не окажется совращенным, орел поместил женщину-нагваль в другой мир, чтобы она служила маяком, ведя всю партию к выходу. Затем нагвалю и его воинам было приказано забыть. Они были брошены в тьму и им были даны новые задачи: вспомнить самих себя и вспомнить орла. Приказ забыть был настолько сильным, что все разделились. Они уже не помнили, кто они такие. В намерение орла входило, что если они окажутся способными вспомнить самих себя вновь, то они найдут целостность самих себя. Только тогда у них была бы сила и отрешенность, необходимые для того, чтобы искать и встретить лицом к лицу свое конечное путешествие. Их последней задачей - после того, как они восстановят целостность самих себя, было добыть новую пару двойных существ и преобразовать их в нового нагваля-мужчину и новую женщину-нагваль, открыв им правило. И точно так же, как первый нагваль-мужчина и первая женщинанагваль были снабжены минимальной партией, они должны были снабдить новую пару нагвалей четырьмя женскими воинами, которые были бы сталкерами, тремя мужскими воинами и одним курьером. Когда первый нагваль и его партия были готовы пройти через проход, первая женщина-нагваль ждала, чтобы провести их. Потом им было приказано взять новую женщину-нагваль с собой в другой мир для того, чтобы она служила маяком людям, оставляющим нового нагвалямужчину
 в мире, чтобы повторить цикл. В мире минимальное количество воинов под руководством нагваля равно 16:8 женских воинов, 4 мужских воина, считая нагваля, и 4 курьера. В момент покидания мира, когда новая женщина-нагваль с ними, число партии нагваля 17. Если его личная сила позволяет ему иметь больше воинов, то должно быть добавлено число, кратное четырем. Я потребовал у дона Хуана ответ, как стало правило известно человеку. Он объяснил, что правило бесконечно и охватывает каждую грань поведения воина. Интерпретация и накопление подтверждений правила является работой видящих, чьей единственной задачей из века в век было видеть орла, наблюдать за его бесконечным потоком. Из своих наблюдений видящие заключили, что при условии, если светящаяся скорлупа, заключающая человечность, будет сломана, появится возможность найти в орле слабое отражение человека. Непроизнесенные указания орла могут тогда быть восприняты видящими, правильно истолкованы ими и собраны в форме свода правил. Дон Хуан объяснил, что правило - это не сказка и что перескочить к свободе не означает вечную жизнь в том смысле, как обычно понимается вечность, то есть жить всегда. Правило утверждает только то, что
 				 - 96 - возможно сохранить сознание, которое обычно распадается в момент умирания. Дон Хуан не мог объяснить, что это значит - сохранить такое сознание, возможно, он даже не понимал этого. Его бенефактор говорил ему, что в момент перехода входишь в третье внимание и тело во всей его полноте вспыхивает знанием. Каждая клетка мгновенно осознает саму себя и также осознает целостность тела. Его бенефактор говорил ему также, что это сознание бессмысленно для нашего многокомнатного ума, поэтому критическая точка борьбы воина состоит не столько в том, чтобы осознать, что переход, о котором говорит правило, означает переход к третьему вниманию, сколько в том, что существует такое осознание вообще. Дон Хуан сказал, что сначала правило было для него чем-то таким, что находится исключительно в царстве слов. Он не мог вообразить, каким образом правило может входить в фактический мир и его законы, однако под эффективным руководством его бенефактора и после очень большой работы он в конце концов ухватил истинную природу правила и принял его как ряд прагматических указаний, а не как миф. С этого момента у него не было проблем во всем, что касалось третьего внимания. Единственная преграда на его пути выросла из его полной убежденности, что правило - это карта, с которой он должен сверяться, чтобы найти в буквальном смысле проход в мир, лазейку. Каким-то образом он без всякой надобности задержался на первом уровне развития воина. В результате собственная работа дона Хуана как лидера и учителя была направлена на то, чтобы помочь ученикам, в особенности мне, избежать повторения его ошибки. В чем он добился успеха, работая с нами, так это в том, что он провел нас через три стадии развития воина, не делая чрезмерного ударения ни на одной из них. Сначала он вел нас к принятию правила как карты, затем он вел нас к пониманию того, что можно достичь всеобщего осознания, если такое осознание существует, и, наконец, он провел нас к фактическому проходу в другой скрытый мир осознания. Чтобы провести нас через первую стадию принятия правила как карты, дон Хуан взял раздел, относящийся к нагвалю и его роли, и показал нам, что там все соответствует неоспоримым фактам. Он добился этого, позволив нам иметь, пока мы находились в состоянии повышенного осознания, неограниченные контакты с членами его собственной группы, которые были живым воплощением восьми типов людей, описанных правилом. Пока мы с ними общались, нам были открыты еще более сложные и содержательные аспекты правила, и, наконец, мы поняли, что включены в работу чего-то такого, что мы сначала рассматривали как миф, но что в действительности было картой. Дон Хуан рассказал нам, что в этом аспекте его случай был идентичен нашему. Его бенефактор помог ему пройти через эту стадию, разрешив ему точно такое же общение. С этой целью он непрестанно переводил его то в левое, то в правое осознание, так же как поступал дон Хуан с нами. На левой стороне он познакомил его с членами своей группы - с восемью женскими, тремя мужскими воинами и четырьмя курьерами, которые были, как полагается, точнейшими образцами типов, описанных правил. Эффект знакомства и общения с ними был потрясающим для дона Хуана. Это не только заставило его рассматривать правило как фактическое руководство, но и дало ему понять масштаб наших неизвестных возможностей. Он сказал, что к тому времени, когда все члены его группы были собраны, он уже настолько основательно стоял на пути воина, что
 				 - 97 - воспринял как само собой разумеющееся тот факт, что без каких-либо особых усилий с чьей-нибудь стороны они оказались копией воинов партии его бенефактора. Сходство их личных вкусов, приязней и т.п. не было результатом подражания. Дон Хуан сказал, что они принадлежали, как отмечено правилом, к особым группам людей, которые имеют одни и те же входы и выходы. Единственным различием среди членов одной и той же группы были высота и тембр голоса и звук их смеха. Стараясь объяснить мне последствия общения с воинами его бенефактора, дон Хуан затронул момент очень значительной разницы между его бенефактором и им самим и то, как они истолковывали правило, а также то, как они вели и учили других воинов принимать его как карту. Он сказал, что существует два типа интерпретации - универсальная и индивидуальная. Универсальное толкование принимает установки основного отдела правила такими, как они есть. Для примера можно сказать, что орлу нет никакого дела до человеческих действий и все же он предоставил человеку лазейку к свободе. Индивидуальная интерпретация, с другой стороны, является тем заключением, к которому приходят видящие, используя универсальные интерпретации как исходные данные. Для примера можно сказать, что, поскольку орлу нет до меня никакого дела, я должен убедиться в том, что мои шансы достичь свободы возросли, благодаря, возможно, моей самоотверженности. Согласно дону Хуану, он и его бенефактор были совершенно разными в отношении тех методов, которыми они пользовались, чтобы вести своих подопечных. Дон Хуан сказал, что основной чертой его бенефактора была жестокость. Он вел железной рукой и следуя своему убеждению, что с орлом ни о каких послаблениях не может быть и речи, он ничего никому не делал прямо. Вместо этого он активно помогал каждому действовать самостоятельно. Он считал, что дар свободы, пожалованный орлом - не исполненная благодать, а только шанс иметь это. Дон Хуан, хотя и признавал достоинства метода своего бенефактора, не соглашался с ним. Позднее, когда он уже был самостоятельным, он сам увидел, что при этом методе тратится драгоценное время. Для него более уместным было поставить каждого перед определенной ситуацией и заставить его принять ее, а не ожидать, пока он будет готов принять ее самостоятельно. В этом состоял его метод со мной и другими учениками. Пример, когда эта разница в руководстве сказалась наиболее сильно, был для дона Хуана в той обязательной встрече, которая у него была с воинами своего бенефактора. Заповедь правила состояла в том, что его бенефактор должен был найти для него сначала женщину-нагваль, а затем четырех женщин и четырех мужчин, которые составляли бы его группу воинов. Его бенефактор видел, что дон Хуан еще не имеет достаточной личной силы, чтобы принять на себя ответственность за женщину-нагваль. Поэтому он изменил последовательность и попросил женщин своей группы найти дону Хуану, сначала четырех женщин, а затем четырех мужчин. Дон Хуан признался, что был захвачен идеей такой перестановки. В его понимании эти женщины предназначались ему, а в его уме это означало сексуальные отношения. Он, однако, необдуманно поделился своими предвкушениями с бенефактором и тот немедленно ввел дона Хуана в контакт с мужчинами и женщинами своей партии, оставив его одного общаться с ними. Для дона Хуана встреча с этими воинами была настоящим испытанием и не только потому, что они намеренно контактировали с трудом, но и потому, что сама природа такой встречи должна быть прорывом.
 				 - 98 - Дон Хуан сказал, что взаимодействия в левостороннем осознании не произойдет, если не все ученики разделяют это состояние. Именно поэтому он переводил нас в левостороннее осознание только в тех случаях, когда мы должны были взаимодействовать с его воинами. Этой процедуре следовал и его бенефактор с ним. Дон Хуан кратко рассказал мне о том, что произошло во время его первой встречи с членами группы его бенефактора. Он считал, что я, возможно, смогу использовать его опыт, хотя бы как пример того, что ожидать. Он сказал, что мир его бенефактора имел изумительную правильность. Членами его партии были индейские воины со всех концов Мексики. В то время когда он их встретил, они жили в отдаленном горном районе южной Мексики. Когда дон Хуан добрался до их дома, его встретили две одинокие женщины - самые крупные индейские женщины, каких он когда-либо видел. Они были угрюмыми, мрачными, но с очень приятными чертами лица. Когда он попытался пройти между ними, они зажали его между своими огромными животами, схватили его за руки и стали избивать. Они бросили его на землю и уселись на него, чуть не раздавив ему грудную клетку. Они продержали его без движения почти 12 часов, тут же на месте торгуясь с его бенефактором, который должен был без остановки говорить всю ночь, пока, наконец, они не отпустили дона Хуана в середине утра. По его словам, больше всего его испугала непреклонность в глазах этих женщин. Он уже думал, что с ним все кончено, что они будут сидеть на нем, пока он не умрет, это, по их словам они и собирались делать. В нормальных условиях после этого должен был последовать перерыв в несколько недель, прежде чем знакомиться с другими воинами, но из-за того, что бенефактор хотел оставить его в их среде одного, дон Хуан был немедленно отведен на встречу с другими. Он встретился со всеми в один день и все они относились к нему, как к грязи. Они утверждали, что он человек, не подходящий для работы, что он слишком неотесан и глуп, молод годами, но уже некоторым образом одряхлел и износился. Его бенефактор блестяще выступал в его защиту. Он говорил им, что они мо- гут изменить эти условия и, что, как для них, так и для дона Хуана должно быть высшим удовольствием принять такой вызов. Дон Хуан сказал, что его первое впечатление было правильным. Для него с этих пор была только работа и нескончаемые трудности. Женщины видели, что дон Хуан был ненадежным и что ему нельзя было доверить выполнение такой сложной и деликатной задачи, как вести четырех женщин. Поскольку они сами были видящими, они создали свою собственную интерпретацию правила и решили, что дону Хуану будут вначале полезны четыре мужчины, а затем уже четыре женщины. Дон Хуан сказал, что их видение было верным, потому что для того, чтобы иметь дело с женскими воинами, нагваль должен находиться в состоянии всепоглощающей личной силы, в состоянии возвышенности и контроля, где человеческие чувства играют минимальную роль, а это такое состояние, которое в то время было невообразимо для него. Его бенефактор поместил его под непосредственное наблюдение двух западных женщин - самых свирепых и бескомпромиссных воинов из всех. Дон Хуан сказал, что западные женщины, в полном соответствии с правилом, безумствуют и о них надо заботиться. Под нагрузкой искусства сновидения и искусства сталкинга они теряют свою правую сторону - свой рассудок. Их ум легко воспламеняется из-за того, что их левостороннее осознание необыкновенно обострено. Потеряв свою рассудочную сторону, они становятся безупречными сновидящими и сталкерами, поскольку их не тормозит и не сдерживает больше никакой рациональный балласт.
 				 - 99 - Дон Хуан сказал, что эти женщины излечили его от похоти. В течение 6 месяцев он большую часть времени проводил в корсете, подвешенный к потолку их сельской кухни, как коптящийся окорок, пока он не очистился основательно от мыслей о достижениях и личном удовлетворении. Дон Хуан объяснил, что кожаный корсет - превосходное приспособление для излечения некоторых заболеваний, которые не являются физическими. Идея состоит в том, что чем выше человек подвешен и чем дольше он не имеет возможности коснуться земли, болтаясь в воздухе, тем больше возможность по-настоящему очищающих последствий. В то время как дон Хуан очищался западными воинами, остальные женщины были заняты розысками мужчин и женщин для его партии. Чтобы выполнить это, потребовались годы. Тем временем дон Хуан был вынужден самостоятельно взаимодействовать со всеми воинами своего бенефактора. Присутствие этих воинов и его контакт с ними оказались настолько подавляющими для дона Хуана, что он уже считал, что никогда не выберется из-под их гнета. Результатом явилось его полное и буквальное принятие правила. По словам дона Хуана, он тратил невосполнимое время, размышляя о существовании действительного прохода в другой мир. Он считал это ошибкой, которую следует избегать, во всяком случае, чтобы уберечь меня от нее, он позволил, чтобы требуемое взаимодействие с членами его группы проходило тогда, когда я был защищен присутствием Горды или любого другого ученика. В моем случае встреча с воинами дона Хуана была конечным результатом длительного процесса. Они никогда не упоминались в случайных разговорах с доном Хуаном. Я знал об их присутствии единственно из требований правила, которые дон Хуан открывал мне по частям. Позднее он признал, что они существуют и что в должное время мне будет нужно встретиться с ними. Он подготовил меня к столкновению с ними, дав общие инструкции и указания. Он предупредил меня против общей ошибки в переоценке левостороннего осознания - в ослеплении его ясностью и силой. Он сказал, что находиться в левостороннем осознании совсем не означает немедленного освобождения от собственной глупости. Оно означает только расширенную способность воспринимать, большую легкость понимания и обучения и превыше всего большую возможность забывать. Когда приблизилось мое время встретиться с воинами дона Хуана, он дал мне общее описание партии своего бенефактора, опять в виде вех, которые я мог бы использовать сам. Он сказал, что для внешнего наблюдателя мир его бенефактора казался бы временами состоящим из четырех домов. Первый был образован южными женщинами и курьером нагваля, второй - восточными женщинами, ученым и мужчиной-курьером, третий - северными женщинами, человеком действия и другим мужчиной-курьером, четвертый - западными женщинами, человеком за сценой и третьим мужским курьером. В другое время этот мир мог бы казаться состоящим из групп. Там была группа совершенно непохожих друг на друга пожилых мужчин, которыми были бенефактор дона Хуана и его три мужские воина. Затем была группа четырех очень похожих друг на друга мужчин, которые были курьерами, группа, состоящая из двух пар внешне идентичных женщинблизнецов, которые жили вместе и являлись южными и восточными женщинами, и две другие пары, по внешности сестер, которые были северными и западными женщинами.
 				- 100 - Эти женщины не были родственниками - они просто выглядели одинаково из-за того огромного количества личной силы, которой обладал бенефактор дона Хуана. Дон Хуан описывал южных женщин как двух мастодонтов пугающего вида, но очень дружелюбных и теплых. Восточные женщины были очень красивы, свежи и забавны - истинное наслаждение для глаз и ушей. Северные женщины были исключительно женственными, пустыми, кокетливыми, озабоченными своим возрастом, но в то же самое время ужасно прямыми и нетерпеливыми. Западные женщины временами бывали безумны, но в другое время были воплощением жесткости и целенаправленности. Именно они больше всего беспокоили дона Хуана, потому что он не мог совместить тот факт, что они, будучи столь трезвы, добры и дружелюбны, могут в любой момент потерять свою выдержку и буквально обезуметь. Мужчины, с другой стороны, ничем не запомнились дону Хуану. Он считал, что в них не было ничего столь замечательного. Он, казалось, были целиком поглощены потрясающей силой устремленности женщин и всеподавляющей личностью его бенефактора. Насколько это касалось его собственного пробуждения, дон Хуан говорил, что, будучи брошенным в мир своего бенефактора, он осознал, насколько легко и удобно ему было идти по миру без всяких ограничений. Он понял, что его ошибкой было считать, будто его цели являются единственно стоящими из всех, какие может иметь человек. Всю свою жизнь он был марионеткой и поэтому его всепоглощающая амбиция состояла в том, чтобы иметь материальные блага, чтобы быть кем-нибудь. Он был настолько занят своим желанием вырваться вперед и своим отчаянием, оттого, что это не удается, что у него не было времени осмотреться и проверить хоть что-нибудь. Он с радостью примкнул к своему бенефактору, потому что понял, что ему предоставляется возможность что-то сделать из самого себя. Он думал, что тут по крайней мере есть возможность научиться быть магом, если уж ничего нет иного. Он признался, что погружение в мир своего бенефактора для него было подобно эффекту воздействия испанского завоевания на индейскую культуру - оно разрушило все, но в то же время заставило сделать перепроверку самих себя. Моей реакцией на подготовку к встрече с партией воинов дона Хуана были, как это ни странно, не благоговение и страх, а мелочная интеллектуальная озабоченность по двум вопросам. Первое было заявление, что в мире существует только четыре типа мужчин и четыре типа женщин. Я возражал дону Хуану, что размах индивидуальной изменчивости в людях слишком велик для такой простой схемы. Он не согласился со мной. Он сказал, что правило окончательно и что в нем нет места для определенного числа типов людей. Вторым вопросом была культурная подоплека знания дона Хуана. Он и сам не знал ее. Он рассматривал это знание как продукт своего рода всеиндейский. Его предположение относительно происхождения этого знания было то, что в какое-то время в мире индейцев, задолго до завоевания, ожило искусство управления вторым вниманием. Оно, вероятно, развивалось в течение тысячелетий без всяких помех и развилось до такой точки, что потеряло свою силу. Практики того времени не могли испытывать надобности в контроле и, таким образом, не имея препятствия, второе внимание, вместо того, чтобы становиться сильнее, становилось слабее в силу своей возросшей
 				- 101 - усложненности. Затем явились испанские завоеватели и своей превосходящей технологией уничтожили индейский мир. Дон Хуан сказал, что его бенефактор был убежден, что лишь горстка этих воинов выжила, смогла вновь собрать свое знание и изменить свою тропу. Все, что дон Хуан и его бенефактор знали о втором внимании, было лишь реставрированной версией, новой версией, которая имеет встроенные ограничения, потому что она выковывалась в условиях жесточайшего угнетения.	 10. Партия воинов нагваля	Когда дон Хуан решил, что мне пришло время впервые столкнуться с его воинами, он изменил у меня уровень осознания, затем он дал мне ясно понять, что он сам никак не будет влиять на то, как меня встретят. Он предупредил меня, что если они решат меня избить, то он не сможет их остановить. Они могут делать все, что хотят, только не могут меня убить. Он вновь и вновь подчеркивал, что воины его партии являются точной копией тех, что были у его бенефактора, с тем исключением, что некоторые женщины более свирепы, а все мужчины уникальны и могущественны, поэтому моя первая встреча с ними может походить на падение вниз головой. Я был встревожен и нервничал с одной стороны, но с другой меня одолевало любопытство. У меня в уме бешено сменяли друг друга мысли, главным образом о том, как будут выглядеть эти воины. Дон Хуан сказал, что у него есть выбор: или направить меня на запоминание ритуала, как было сделано с ним самим, или сделать встречу предельно произвольной. Он ожидал знака, чтобы решить, какой выбор принять. Его бенефактор делал нечто подобное, только он настоял, чтобы дон Хуан научился ритуалу раньше, чем показался знак. Когда дон Хуан открыл свои мечты о том, как он будет спать с четырьмя женщинами, его бенефактор истолковал это как знак, избрал ритуал и кончил тем, что торговался, как свиноторговец, из-за жизни дона Хуана. В моем случае дон Хуан хотел получить знак прежде, чем он научит меня ритуалу. Этот знак пришел, когда мы с доном Хуаном проезжали пограничный городок в Аризоне и полицейский остановил машину. Полицейский решил, что я незаконно въехавший иностранец. Лишь после того, как я показал ему свой паспорт, который он заподозрил в подделке, и другие документы, он разрешил мне ехать дальше. Все это время дон Хуан находился на переднем сиденье рядом со мной, и полицейский не уделил ему ни одного взгляда. Он был занят только мной. Дон Хуан решил, что этот случай и есть тот знак, которого он ждал. Его интерпретацией было то, что для меня будет очень опасно привлекать к себе внимание, и он заключил, что мой мир должен быть миром совершенной простоты и открытости. Сложный ритуал и помпезность должны быть в данном случае изъяты. Он заметил, однако, что минимальное соблюдение ритуальных правил будет в порядке вещей при моем знакомстве с его воинами. Я должен начать с приближения к ним со стороны юга, потому что именно в этом направлении идет непрекращающийся поток энергии. Жизненная сила течет к нам с юга и оставляет нас, уходя на север. Он сказал, что единственный вход в мир нагваля идет с юга и что ворота образованы двумя женскими воинами, которые будут приветствовать меня и позволят мне пройти, если они того захотят. Он привел меня к дому на окраине городка в Центральной Мексике. Когда мы приблизились к нему пешком со стороны юга, я увидел двух
 				- 102 - массивных индианок, стоящих в полутора метрах от дверей дома, стоя на твердой, спекшейся почве грунтовой дороги. Эти две женщины были необыкновенно мускулисты и крепко сбиты. У обеих были длинные иссиня-черные волосы, собранные в одну толстую косу. Выглядели они как сестры. Они были примерно одного роста и веса, я прикинул, что их рост был примерно 160 см, а вес около 75 кг. Одна была с исключительно темным лицом, другая намного светлее. Одеты они были как типичные индейские женщины из Центральной Мексики - длинное свободное платье, шаль и самодельные сандалии. Дон Хуан остановил меня в метре от них. Он повернулся к женщине слева от нас и заставил меня повернуться к ней. Он сказал, что ее зовут Сесилия и что она сновидящая. Затем он резко повернулся, не дав мне времени что-нибудь сказать и заставил меня обратиться лицом к более темной женщине он сказал, что ее имя Делия и что она сталкер. Женщины кивнули мне. Они не улыбались, не двигались пожать мне руку и не сделали ни одного приглашающего жеста. Дон Хуан прошел между ними, как если бы они были двумя колоннами, отмечающими ворота. Он сделал пару шагов и обернулся, как бы ожидая, что женщины пригласят меня пройти между ними. Женщины секунду спокойно смотрели на меня, затем Сесилия попросила меня войти, как если бы я был на пороге настоящего дома. Дон Хуан показывал дорогу к дому. У передней двери мы обнаружили мужчину. Он был очень худощав. На первый взгляд он казался исключительно молодым, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что ему, видимо, около 60. Он казался мне старым ребенком небольшого роста, худощавым, с проникновенными темными глазами. Он был подобен альфу, подобен тени. Дон Хуан представил его мне как Эмилито, сказав, что это его курьер и помощник во всех делах, который будет рад приветствовать меня сам. Мне казалось, что Эмилито действительно наиболее подходящее существо для того, чтобы приветствовать кого бы то ни было. Его улыбка излучала радушие, его мелкие зубы были совершенно ровными. Он пожал мне руку, вернее он скрестил свои руки, схватив ими обе мои. Казалось, что он был переполнен удовольствием. Можно было поклясться, что он в экстазе от радости видеть меня. Его голос был очень мягким, а глаза сверкали. Мы прошли в большую комнату. Там была еще одна женщина. Дон Хуан сказал, что ее имя Тереза и что она является курьером Сесилии и Делии. Ей, вероятно, было слегка за 20 и выглядела она определенно как дочка Сесилии. Она была очень спокойна и молчалива, но очень дружелюбна. Мы прошли за доном Хуаном в заднюю часть дома, где находилась крытая веранда. Там мы сели за стол и после скудного обеда разговаривали, пока время не перевалило за полночь. Эмилито был за хозяина. Он очаровывал и развлекал всех своими экзотическими рассказами. Женщины раскрылись. Они были для него прекрасными слушателями. Слушать смех женщин было исключительным удовольствием. Они были поразительно мускулистыми, смелыми и материальными. В одном месте, когда Эмилито сказал, что Сесилия и Делия являются для него двумя матерями, а Тереза дочкой, они подняли его и подкинули в воздух, как ребенка. Из двух женщин Делия казалась более рассудительной, более близкой к земле. Сесилия была, наверное, более "не от мира сего", но она, казалось, имела большую внутреннюю силу. Она дала мне впечатление более трудновыносимой или более неспокойной. Ее, казалось, раздражали некоторые из рассказов Эмилито.
 				- 103 - Тем не менее, она определенно настораживалась, когда он рассказывал свои так называемые "легенды вечности". Перед каждым рассказом он вставлял: "а знаете ли вы, дорогие друзья, что...". Рассказ, который оказал на меня наибольшее впечатление, был о неких существах, которые, как он сказал, существуют во вселенной и которые теснейшим образом напоминают человеческие существа, но людьми не являются, существа, все интересы которых захвачены движением и которые способны заметить малейшее колыхание внутри себя или снаружи. Эти существа настолько чувствительны к движению, что все их устремления направлены на поиски покоя. Эмилито пересыпал свои сказки вечности самыми неприличными, грязными анекдотами. Из-за его необычайного дара рассказчика я понимал каждую из его историй как метафору или притчу, которой он учил нас чему-нибудь. Дон Хуан сказал, что дон Эмилито просто докладывает о том, чему он был свидетелем в своих путешествиях по бесконечности. Роль курьера состояла в том, чтобы путешествовать впереди нагваля, подобно лазутчику в военных операциях. Эмилито уходил за границы второго внимания и все, чему он был свидетелем, он передавал остальным. * * * Моя вторая встреча с воинами дона Хуана прошла так же без осложнений, как и первая. Однажды дон Хуан сместил у меня уровень осознания и сказал мне, что меня ждет вторая встреча. Он велел мне ехать в г. Закатекас в Северной Мексике. Мы прибыли туда очень рано утром. Дон Хуан сказал, что здесь у нас будет просто остановка и что нам надо передохнуть до завтрашнего дня, когда нам предстоит прибыть на мою вторую формальную встречу, чтобы познакомиться с восточными женщинами и воином-ученым из его партии. Потом он объяснил мне тонкий и запутанный момент выбора. Он сказал, что мы встретили юг и курьера в середине второй половины дня, потому что он сделал индивидуальную интерпретацию правила и выбрал этот час как отражающий ночь. Юг в действительности был ночью - теплой, дружественной, уютной ночью, и по правилам мы должны были идти на встречу с теми двумя южными женщинами после полуночи, это оказалось бы для меня нежелательным, потому что моя общая направленность была к свету, к оптимизму - тому оптимизму, который гармонично сам собой перерабатывается в загадку тьмы. Он сказал, что именно это мы и проделали в тот день: мы наслаждались компанией друг друга и разговаривали, пока не стало совершенно темно. Я еще удивлялся тогда, почему никто не зажег лампу. Дон Хуан сказал, что восток, напротив, является утром, светом, и восточных женщин мы будем встречать завтра в середине утра. Перед завтраком мы пошли на площадь и сели на скамейку. Дон Хуан сказал мне, что он оставит меня здесь подождать его, пока он сделает еще кое-какие свои дела. Он ушел, а вскоре после его ухода подошла женщина и села на другой конец скамейки. Я не обратил на нее никакого внимания и стал читать газету. Через минуту еще одна женщина присоединилась к первой. Я хотел пересесть на другую скамейку, но вспомнил, что дон Хуан специально подчеркнул, чтобы я сидел здесь и никуда не уходил. Я повернулся к женщинам спиной и уже позабыл даже об их существовании, так тихо они сидели, когда с ними поздоровался какой-то мужчина и остановился лицом ко мне. Из разговора я понял, что
 				- 104 - женщины ждали его. Мужчина извинился за опоздание. Он явно хотел сесть. Я отодвинулся, давая ему место. Он пышно меня поблагодарил и извинился, что причинил мне беспокойство. Он сказал, что они, будучи сельскими жителями, совершенно теряются в городе, и что однажды, когда они ездили в город Мехико, они чуть не погибли из-за транспорта. Он спросил меня, живу ли я в Эакатекасе. Я сказал "нет" и уже хотел оборвать всякий разговор, когда заметил в его улыбке какую-то хитринку. Он был пожилым человеком, замечательно сохранившимся для своего возраста. Он не был индейцем. Выглядел он благородным фермером из какого-нибудь сельского местечка. На нем был костюм и соломенная шляпа. Черты его лица были очень тонкими, кожа казалась почти прозрачной, окаймленной тщательно подстриженной бородкой. Здоровье, казалось, переполняло его, и в то же самое время он казался хрупким. Роста он был среднего, но казался худощавым, почти тощим. Он поднялся и представился, сказав, что его зовут Висенте Медрано и что он приехал в город по делам только на один день. Затем он указал на женщин и сказал, что это его сестры. Женщины встали и повернулись к нам. Они были очень худенькими, а их лица темнее, чем у брата. Они были также намного моложе его. Одна из них могла бы быть его дочерью. Я заметил, что кожа у них не такая, как у него: у них она была сухой. Обе женщины были очень хорошенькими. Как и у мужчины, у них были тонкие черты лица, а глаза их были чистыми и спокойными. Рост обеих был около 160 см. Одеты они были в прекрасно сшитые платья, но со своими шалями, туфлями на низком каблуке и темными хлопчато-бумажными чулками они выглядели зажиточными селянками. Старшей, казалось, было уже за 50, а младшей - между 40 и 50. Мужчина представил их мне. Старшую звали Кармела, а младшею Гермелинда. Я поднялся и пожал им руки. Я спросил, есть ли у них дети. Обычно этот вопрос я употреблял как верную завязку разговора. Женщины засмеялись и одновременно провели руками по своим животам, показывая, какие они стройные. Мужчина спокойно объяснил мне, что его сестры - старые девы, а он сам старый холостяк. Он поведал мне полушутливым тоном, что его сестры, к сожалению, слишком мужеподобны, не имея той женственности, которая делает женщин желанными, они не смогли найти себе мужей. Я сказал, что тут они выгадали, если учесть роль женщины в нашем обществе, как полуприслуги. Женщины не соглашались со мной, сказав, что они ничего не имели бы против того, чтобы быть служанками, как полагается женщинам. Мужчина со вздохом пожаловался, что их отец был просто деспотом, что даже ему помешал жениться тем, что намеренно не учил его, как быть женихом. Они все трое вздохнули и помрачнели. Мне хотелось засмеяться. После долгого молчания мы опять уселись и мужчина сказал, что если я посижу немного на этой скамейке, то у меня будет шанс встретиться с их отцом, который еще очень бодр для своего преклонного возраста. Он добавил смущенным тоном, что их отец собирается повести их позавтракать, так как у них самих никогда не бывает никаких денег. Тесемки кошелька всегда были в руках их отца. Я опешил. Эти старые люди, которые выглядели так бодро, в действительности были подобны слабым зависимым детям. Я попрощался с ними, чтобы уйти. Мужчина и его сестры настаивали, чтобы я остался. Они заверили меня, что их отцу будет приятно, если я составлю им компанию за завтраком. Я не хотел встречаться с их отцом и в то же время меня одолевало любопытство. Я сказал им, что сам жду кое-кого. При этих словах женщины начали посмеиваться, а затем разразились
 				- 105 - хохотом. Мужчина тоже всецело отдался хохоту. Я чувствовал себя в глупом положении. Я хотел отсюда убраться. В этот момент показался дон Хуан, и я понял их маневр. Я не находил его забавным. Мы все поднялись. Они еще продолжали смеяться, когда дон Хуан говорил мне, что эти женщины были востоком, что Кармела - сталкер, а Гермелинда - сновидящая и что Висенте является воином-ученым и его старейшим компаньоном. Когда мы покидали площадь, к нам присоединился еще один человек - высокий, темный индеец, его возраст был, вероятно, больше 40 лет. Он был одет в джинсы и ковбойскую шляпу. Выглядел он ужасно сильным и мрачным. Дон Хуан представил его мне как Хуана Туму, курьера и помощника в изысканиях Висенте. Мы прошли несколько кварталов до ресторана. Женщины держали меня между собой. Кармела сказала, что надеется, что я не обиделся на их шутку, так как у них был выбор прямо представиться мне или подурачить меня немного. К последнему варианту их склонило мое снобистское к ним отношение и то, что я повернулся к ним спиной и даже хотел пересесть на другую скамейку. Гермелинда добавила, что следует быть предельно смиренным и не иметь ничего, что требовалось бы защищать, - даже собственную личность. Собственная личность должна быть защищенной, но не защищаемой. Проявляя к ним высокомерие, я не был защищенным, а просто защищался. Я был в склочном настроении. Их маскарад вышиб меня из колеи. Я стал спорить, но прежде, чем успел высказать свое мнение, ко мне подошел дон Хуан. Он сказал женщинам, что им следует простить мою задиристость, так как нужно очень много времени, чтобы счистить те отбросы, которые прилипают к светящемуся яйцу в мире. Хозяин ресторана, куда мы пришли, знал Висенте и приготовил нам изысканный завтрак. Все были в прекрасном настроении, но я никак не мог освободиться от своего недовольства. Тогда, по просьбе дона Хуана, Хуан Тума начал рассказывать о своих путешествиях. Он был очень детален. Я был загипнотизирован его сухими отчетами о вещах, выходивших за границы моего понимания. Мне наиболее захватывающим показалось его описание неких лучей света или энергии, которые, пересекаясь, постоянно держат в точке пересечения землю. Он сказал, что эти лучи не колеблются и не изменяются, как вообще все во вселенной, но фиксированы в определенном порядке. Этот порядок совпадает с сотнями точек светящегося тела. Гермелинда поняла так, что все эти точки находятся в нашем физическом теле, но Хуан Тума объяснил, что поскольку светящееся тело относительно велико, некоторые из точек удалены чуть ли не на метр от физического тела. В каком-то смысле они вне нас, но в то же самое время это не так: они находятся на периферии нашей светимости и, таким образом, все еще относятся к общему телу. Самая важная из этих точек находится в 30 см от живота, на 40 вправо от воображаемой линии, идущей прямо вперед. Хуан Тума сказал нам, что это центр сбора второго внимания и что этим центром можно манипулировать, мягко похлопывая воздух ладонями рук. Слушая Хуана Туму, я забыл о своем гневе.				 * * * Моей следующей встречей с миром дона Хуана был запад. Он пространно меня предупредил, что встреча с западом - наиболее важное событие, потому что именно западу решать так или иначе, что я буду
 				- 106 - делать впоследствии. Он также насторожил меня, сказав, что это будет испытанием, особенно для меня, поскольку я такой негибкий и чувствую себя столь важной персоной. Он сказал, что к западу естественно приближаться в сумерках - время дня, трудное само по себе, и что его воины запада очень могущественны, отважны, но временами безумны. В то же самое время я встречусь там с мужским воином, который является человеком за сценой. Дон Хуан призывал меня сохранять крайнюю осторожность и крайнее терпение, потому что там женщины не только безумствовали временами, но как они, так и тот мужчина являлись самыми могущественными воинами, каких он когда-либо знал. По его мнению, они были совершеннейшими авторитетами во втором внимании. Дальше эту мысль дон Хуан не развивал. Однажды, как бы под влиянием внезапного решения, он сказал, что теперь самое время для нас отправиться в поездку для встречи с западными женщинами. Мы доехали до какого-то городка в Северной Мексике. Как раз перед тем, как стемнело, дон Хуан велел мне остановить машину перед большим неосвещенным домом на окраине города. Мы вышли из машины и подошли к главной двери. Дон Хуан несколько раз постучал, но никто не ответил. У меня было ощущение, что мы приехали не вовремя. Дом казался пустым. Дон Хуан продолжал стучать, пока не устал. Он сказал, чтобы я продолжал стучать без остановки, потому что люди, которые там живут, плохо слышат. Я спросил его, не будет ли лучше вернуться позже или на следующий день. Он велел мне продолжать барабанить в дверь. После бесконечного, казалось, ожидания, дверь начала медленно растворяться. Какая-то невообразимо мрачная женщина высунула голову и спросила, не является ли моим намерением проломить дверь или разбудить всех соседей и собак. Дон Хуан сделал шаг вперед, чтобы что-то сказать. Женщина вышла наружу и с силой отмела его в сторону. Она стала грозить мне пальцем, вопя, что я веду себя так, будто весь мир принадлежит только мне и будто никто, кроме меня, и не существует вовсе. Я запротестовал, что делал только то, что велел мне дон Хуан. Женщина спросила, было ли мне велено проламывать дверь. Дон Хуан попытался вмешаться, но опять был отметен в сторону. Женщина выглядела так, будто только что встала с постели. Она была в полном беспорядке. Наш стук, наверное, разбудил ее и она, видимо, надела платье из корзины с грязным бельем. Она была босая. Волосы ее были с сединой и страшно всклокоченные. У нее были красные глаза, похожие на пуговки. Она была домашней женщиной, но каким-то образом страшно внушительной и довольно высокой, около 170 см, темной и ненормально мускулистой. Ее голые руки были покрыты буграми мышц. Я заметил, что у нее очень красивой формы колени. Она мерила меня глазами с ног до головы, возвышаясь надо мной, и кричала, что не слышит моих извинений. Дон Хуан прошептал, что мне следует извиниться громко и ясно. Как только я это сделал, женщина улыбнулась и, повернувшись к дону Хуану, обняла его, как ребенка. Она укоряла его, что не нужно было разрешать мне стучать, так как мои прикосновения к двери слишком скользящие и беспокоящие. Она взяла дона Хуана за руку и повела его в дом, помогая ему перешагнуть высокий порог. Она называла его "миленький старикашка". Дон Хуан смеялся. Мне было страшно видеть, что он ведет себя так, будто ему приятен тот вздор, что говорит эта ужасная женщина.
 				- 107 - Как только она завела "милейшего старикашку" внутрь дома, она повернулась ко мне и сделала знак рукой, как бы отгоняя прочь приблудную собаку. Она рассмеялась над моим удивлением, ее зубы были большими, неровными и грязными. Затем она, казалось, переменила свое решение и сказала, чтобы я вошел. Дон Хуан направился к двери, которую я едва мог видеть в конце темного зала. Женщина выбранила его за то, что он идет, куда не следует. Она провела нас через другой темный холл. Дом казался огромным, и во всем доме не было света нигде. Женщина открыла дверь в очень большую комнату, почти пустую, кроме двух старых кресел в центре под самой тусклой электрической лампочкой, какую я когда-либо видел. Это была старомодная длинная лампочка. Еще одна женщина сидела в одном из кресел. Первая женщина села на маленький соломенный половичок на полу и прислонилась спиной к другому креслу, затем она прижала колени к груди, совершенно при этом обнажившись. Она не носила трусов. Я уставился на нее, совершенно ошеломленный. Отвратительно грубым тоном женщина спросила меня, почему я так уставился в ее влагалище. Я не знал, что сказать, и поэтому стал отнекиваться. Она поднялась и, казалось, собиралась ударить меня. Она требовала, чтобы я признался, что глазел на нее с разинутым ртом, потому что никогда в своей жизни не видел влагалища. Я чувствовал себя виноватым. Я был страшно раздражен и в то же время недоволен тем, что меня поймали в такой ситуации. Женщина спросила дона Хуана, что это я за нагваль, если никогда не видел влагалища. Она повторяла это вновь и вновь, выкрикивая это во весь голос. Она обежала вокруг комнаты и остановилась около той женщины, что сидела. Она потрясла ее за плечи и, указывая на меня, сказала, что я - мужчина, который ни разу не видел влагалища за всю свою жизнь. Она смеялась надо мной и преследовала меня. Я был обижен. Я чувствовал, что дон Хуан должен был что-нибудь сделать, чтобы спасти меня от этого посмешища. Я вспомнил, как он говорил мне, что эти женщины бывают совершенно безумны. Он еще недооценил их: эта женщин была готова для психбольницы. Я взглянул на дона Хуана, ища поддержки и совета. Он смотрел в сторону. Он казался таким же растерянным, хотя мне показалось, что я поймал злорадную улыбку, которую он быстро скрыл, отвернув голову. Женщина легла на спину и задрала юбку, приказав мне смотреть, сколько моей душе угодно, вместо того, чтобы бросать взгляды украдкой. Должно быть, лицо у меня покраснело, судя по тому, каким жаром облило мне голову и шею. Я был так раздражен, что чуть не потерял контроль над собой. Мне хотелось разбить ей голову. Та женщина, что сидела в кресле, внезапно поднялась и, схватив первую за волосы, рывком поставила ее на ноги, совершенно без видимых усилий. Она уставилась на меня через полуприкрытые глаза, придвинув свое лицо на расстояние 5-7 см от моего. Ее запах был на удивление свежим. Очень высоким голосом она сказала, что мы должны перейти к делу. Обе женщины стояли теперь рядом со мной под электрической лампочкой. Они не были похожими. Вторая женщина была старше и ее лицо было покрыто толстым слоем косметической пудры, что придавало ей вид клоуна. Ее волосы были ровно уложены в шиньон. Она казалось спокойной, разве что у нее постоянно дрожала нижняя губа и подбородок. Обе женщины были одинаково высокими и сильными на вид. Они угрожающе нависали надо мной и долгое время пристально на меня смотрели. Дон Хуан ничего не предпринимал, чтобы прервать их пристальное разглядывание. Старшая женщина кивнула головой, и дон Хуан
 				- 108 - сказал мне, что ее имя Зулейка и что она сновидящая. Женщину, которая открыла нам дверь, звали Зойла и она была сталкером. Зулейка повернулась ко мне и голосом попугая спросила, верно ли то, что я никогда еще не видел влагалища. Дон Хуан не мог больше сдерживаться и начал хохотать. Жестом я дал ему знать, что не знаю, как отвечать. Он прошептал мне на ухо, что для меня будет лучше, если я скажу, что не видел, а иначе я должен быть готов описать влагалище, потому что именно это Зулейка потребует от меня затем. Я так и ответил, и Зулейка сказала, что ей жалко меня. Затем она приказала Зойле показать мне влагалище. Зойла улеглась на спину под электрической лампочкой и раздвинула ноги. Дон Хуан смеялся и кашлял от смеха. Я попросил вывести меня из этого сумасшедшего дома. Он прошептал мне на ухо, что мне лучше будет смотреть хорошенько и казаться при этом внимательным и заинтересованным, потому что иначе нам придется оставаться здесь до прихода царствия небесного. После моего тщательного и внимательного осмотра Зулейка сказала, что я знаток, и что если я когда-нибудь еще натолкнусь на женщину без трусов, то не буду настолько грубым и грязным, чтобы позволять своим глазам выскакивать на лоб, потому что я теперь-то видел влагалище. Зулейка очень тихо провела нас во внутренний дворик. Она прошептала, что тут есть некто, ожидающий встречи со мной. Во дворике было совершенно темно. Я едва различал силуэты остальных. Затем я видел темные очертания человека, стоящего в нескольких футах от меня. Мое тело испытало непроизвольный толчок. Дон Хуан заговорил с этим человеком очень тихим голосом, говоря, что привел меня для встречи с ним. Он назвал этому человеку мое имя. После секундного молчания дон Хуан сказал мне, что имя этого человека Сильвио Мануэль и что он воин темноты и фактически лидер всей партии воинов. Затем Сильвио Мануэль заговорил со мной. Я подумал, что у него, видимо, какой-то дефект речи. Его голос был приглушенным и слова вылетали зарядами, словно мягкое покашливание. Он приказал мне подойти поближе. Когда я попытался приблизиться к нему, он отделился так, будто висел в воздухе. Он провел меня в еще более темный конец зала, двигаясь неслышно назад. Он пробормотал что-то, чего я не мог понять. Я хотел заговорить, но в горле першило и пересохло. Он еще 2-3 раза повторил мне что-то, пока до меня не дошло, что он велит мне раздеться. В его голосе и в окружающей темноте было что-то могущественное; я был не способен ослушаться. Сняв с себя одежду, я стоял совершенно голый, трясясь от холода и страха. Было настолько темно, что я не мог сказать, здесь ли дон Хуан и те две женщины. Я услышал тихое продолжительное шипение из какого-то источника в нескольких футах от меня и, ощутив холодный ветерок, понял, что Сильвио Мануэль, выдыхая воздух, обдувает им все мое тело. Затем он попросил меня сесть на мою одежду и смотреть на яркую точку, которую я легко мог различать в темноте - точку, которая, как мне казалось, излучала слабый желтоватый свет. Я смотрел на эту точку, по-моему, бесконечно долго, пока не сообразил внезапно, что точкой яркости был левый глаз Сильвио Мануэля. После этого я уже мог различить контуры его лица и тела. В холле не было настолько темно, как казалось. Сильвио Мануэль приблизился ко мне и помог мне подняться. Мысль о том, что можно с такой ясностью видеть в темноте, захватила меня. Мне даже было все равно, что я раздет, или, то, что, как я теперь видел, обе женщины наблюдали за мной. Очевидно, они тоже могли видеть в темноте, так как они в упор смотрели на меня. Я хотел надеть штаны, но Зойла вырвала их у меня из рук. Обе женщины и Сильвио Мануэль долгое время смотрели на меня, затем дон Хуан, подойдя из ниоткуда, вручил мне мои туфли, и Зойла провела нас по коридору к открытому дворику с
 				- 109 - деревьями. Я различил темный силуэт женщины, стоящей в центре дворика. Дон Хуан заговорил с ней, и она что-то пробормотала в ответ. Он сказал мне, что она южная женщина, что ее имя Марта и что она является курьером двух западных женщин. Марта сказала, что она могла бы поспорить, что я никогда еще не знакомился с женщиной, будучи голым, и что нормальным является сначала знакомиться, а уже потом раздеваться. Она громко рассмеялась. Ее смех был таким приятным, таким чистым и молодым, что по мне пошла дрожь. Этот смех перекатывался по всему дому, усиливаясь темнотой и тишиной вокруг. Я взглянул на дона Хуана, ища его поддержки, но его не было; не было и Сильвио Мануэля. Я остался один с тремя женщинами. Забеспокоившись, я спросил у Марты, не знает ли она, куда ушел дон Хуан. Как раз в этот момент кто-то схватил кожу на моих запястьях; я взвыл от боли. Я знал, что это был Сильвио Мануэль. Он поднял меня так, будто я вообще ничего не весил, и стряхнул с меня туфли. Затем он поставил меня в низкий бак с ледяной водой и опустился к моим коленям. Я оставался в баке долгое время, пока все они пристально меня изучали. Затем Сильвио Мануэль опять поднял меня и поставил рядом с моими туфлями, которые ктото аккуратно установил рядом с баком. Дон Хуан опять вышел из ниоткуда и вручил мне мою одежду. Он прошептал, что мне следует одеться и оставаться еще некоторое время, чтобы быть вежливым. Марта подала мне полотенце вытереться. Я оглянулся, ища остальных двух женщин и Сильвио Мануэля, но их нигде не было видно. Марта, дон Хуан и я оставались в темноте, разговаривая долгое время. Она, видимо, говорила в основном дону Хуану, но мне казалось, что именно я был ее действительным слушателем. Я ждал, что дон Хуан подаст знак, когда уходить, но он, казалось, наслаждался оживленным разговором Марты. Она рассказала ему, что Зойла и Зулейка в этот день были в высшей точке своего безумия. Затем она добавила для меня, что почти все время они бывают совершенно разумны. Как бы открывая секрет, Марта рассказала нам, что причиной того, что волосы Зойлы были в таком растрепанном виде, было то, что по крайней мере треть их была волосами Зулейки. Случилось так, что обе они прониклись вдруг друг к другу исключительными дружескими чувствами и помогали друг другу делать прическу. Зулейка укладывала волосы Зойлы так же, как она уже делала сотни раз, но находясь теперь вне контроля, она вплела волосы Зойлы в свои, Марта сказала, что когда они поднялись, то тут же повалились наземь. Она бросилась им на помощь, но пока она успела войти в комнату, Зулейка одержала верх и, будучи более рассудительной, чем Зойла в этот день, решила отрезать ту часть волос Зойлы, которая была сплетена с ее волосами. В путанице волос она ошиблась и вместо Зойлиных обрезала свои. Дон Хуан смеялся так, будто это было забавнейшей вещью в мире. Я слышал мягкий кашель, подобный смеху, из темноты в дальнем конце двора. Марта добавила, что ей придется импровизировать шиньон до тех пор, пока у Зулейки отрастут волосы. Я смеялся вместе с доном Хуаном. Мне нравилась Марта. Две другие женщины были мне отвратительны. Они вызывали у меня чувство тошноты. Марта, с другой стороны, казалось, была проводником спокойной и молчаливой целенаправленности. Я не мог видеть черты ее лица, но воображал ее очень красивой. Звук ее голоса увлекал. Очень вежливо она осведомилась у дона Хуана, не хочу ли я поесть что-нибудь. Я ответил, что не чувствую себя удобно в присутствии Зулейки и Зойлы и у меня может разболеться живот. Марта заверила меня, что обе женщины ушли и, взяв меня за руку, провела через абсолютно темный зал в неожиданно хорошо освещенную кухню. Контраст оказался слишком сильным для моих глаз. Я остановился в дверях, пытаясь привыкнуть к свету. Кухня имела
 				- 110 - очень высокий потолок, была вполне современной и удобной. Мы уселись. Марта была молодой и очень сильной. У нее была полная чувственная фигура, круглое лицо, небольшие нос и рот. Ее иссиня-черные волосы были заплетены в косу и уложены вокруг головы. Я подумал, что ей, наверно, так же любопытно было посмотреть на меня, как мне на нее. Мы сидели, ели и разговаривали очень долго. Я был очарован ею. Она была необразованной женщиной, но своим разговором очаровывала меня. Она развлекала нас подробными отчетами о тех необычайных поступках, которые совершали Зойла и Зулейка, когда были сумасшедшими. Когда мы отъехали, дон Хуан выразил свое восхищение Мартой. Он сказал, что она, пожалуй, наилучший пример из всего, что он знает, как целеустремленность может влиять на человеческое существо. Без опыта и без всякой подготовки, благодаря лишь несгибаемому намерению, Марта успешно справлялась с самой трудной из всех вообразимых задач, взяв на себя заботу о Зулейке, Зойле и Сильвио Мануэле. Я спросил дон Хуана, почему Сильвио Мануэль не пожелал, чтобы я взглянул на него при свете. Он ответил, что Сильвио Мануэль находился в своей среде, в темноте, и что у меня еще будут бесчисленные возможности увидеть его. Во время первой встречи, чтобы он оставался в границах своей силы, полагается, однако, ему быть в темноте ночи. Сильвио Мануэль и эти две женщины жили вместе, потому что они являлись слитой группой потрясающих магов. Дон Хуан посоветовал мне не делать скороспелых выводов о западных женщинах. Я встретил их в тот момент, когда они были вне контроля, но это отсутствие контроля относится только к внешнему поведению. У них есть внутреннее ядро, которое, неизменно, поэтому даже в минуты самого глубокого безумия они способны смеяться над своим поведением, как будто идет представление, поставленное кем-то другим. С Сильвио Мануэлем дело обстоит иначе. Он не был сумасшедшим ни в какой степени. Фактически, именно его глубокая трезвость давала ему возможность столь эффективно действовать с этими женщинами, потому что он и они находились на разных полюсах. Дон Хуан сказал, что Сильвио Мануэль таким родился, и все окружающие признавали его отличие от них. Даже его бенефактор, который был жестким и непреклонным со всеми, уделял очень много внимания Сильвио Мануэлю. Дону Хуану потребовались годы, чтобы понять причину такого предпочтения. Благодаря чему-то необъяснимому в своей природе Сильвио Мануэль, войдя однажды в левостороннее осознание, уже никогда оттуда не вышел. Его постоянное нахождение в состоянии повышенного осознания вместе с руководством его бенефактора позволило ему придти прежде, чем кому-либо другому, не только к заключению, что правило является картой, но также и к действительному проходу в другой мир осознания. Дон Хуан сказал, что Сильвио Мануэль неуязвимейшим образом уравновесил свои чрезмерные достижения тем, что поставил их на службу общей цели. Он стал молчаливой силой за спиной дона Хуана. Последняя моя вводная встреча была с северными воинами дона Хуана. Чтобы провести эту встречу, дон Хуан поехал со мной в город Гуадалахара. Он сказал, что место встречи находится рядом с центром города и что встреча должна иметь место в полдень, потому что север был серединой дня. Мы вышли из гостиницы примерно в 11 часов утра и не торопясь пошли через центр города. Я шел не глядя, куда иду, озабоченный предстоящей встречей, и с размаху налетел на какую-то даму, которая выходила из магазина. Она несла кучу пакетов с покупками, которые разлетелись по всему тротуару. Я извинился и стал помогать ей собирать их. Дама, казалось еще не пришла в себя от моего могучего толчка. Я поддержал ее за руку. Она
 				- 111 - была очень худенькой, высокой женщиной, вероятно в возрасте около 60 лет, очень элегантно одетая. Она казалось дамой из общества. Она была изысканно вежлива и приняла вину на себя, сказав, что была отвлечена, высматривая своего слугу. Она спросила, не могу ли я помочь ей отыскать его в толпе. Я повернулся к дону Хуану. Он сказал, что наименьшее, что я могу сделать после того, как чуть не убил ее, это помочь ей. Я взял ее покупки, и мы вернулись в универмаг. Неподалеку я заметил индейца, который с растерянным видом стоял в толпе, жалкий и неуместный. Дама окликнула его, и он подошел к ней, как потерявшийся щенок. Вид у него был такой, будто он собирался лизать ей руки. Дон Хуан ожидал нас у магазина. Он объяснил даме, что мы торопимся, а затем назвал ей мое имя. Дама мило улыбнулась и протянула мне руку, здороваясь. Я подумал, что в молодости она была, вероятно, восхитительна, если даже сейчас она так красива и привлекательна. Дон Хуан повернулся ко мне и внезапно сказал, что ее имя Нелида, что она с севера и сновидящая. Затем он повернул меня к слуге и сказал, что его зовут Хенаро Флорес и что он человек действия, - воин действия в партии. Мое удивление было полным. Они все трое расхохотались. Чем больше было мое замешательство, тем больше оно их, видимо, забавляло. Дон Хенаро роздал покупки детям, сказав им, что его хозяйка, та добрая леди, которая разговаривает, купила это все как подарки для них - это ее добрый поступок на этот день. Затем мы молча прошли примерно половину квартала. У меня язык не повиновался. Внезапно Нелида указала на магазин и попросила нас минутку подождать, потому что она выбрала там коробку нейлоновых чулок, которые для нее отложили. Она посмотрела прямо на меня, улыбаясь, с сияющими глазами, и сказав мне, что если отбросить шутки в сторону, то магия там или не магия, но ей нужно носить нейлоновые чулки и тонкие трусики. Дон Хуан и дон Хенаро засмеялись, как два идиота. Я уставился на Нелиду, потому что ничего больше делать не мог. В ней было что-то чрезвычайно земное и в то же время она была почти небесным созданием. Ребячась, она попросила дона Хуана поддержать меня, потому что я собираюсь шлепнуться в обморок. Затем она попросила Хенаро забежать в магазин и взять ее заказ у такого-то клерка, но когда он входил, Нелида, казалось, изменила свое решение и позвала его обратно, но он, видимо, не услышал и исчез внутри магазина. Она извинилась и побежала за ним. Дон Хуан нажал мне на спину, чтобы вывести из ступора. Он сказал, что я встречусь с другой северной женщиной, чье имя Флоринда, наедине и в другое время, потому что она будет звеном, связующим меня с другим циклом, с другим настроением. Он описал Флоринду как негативную копию Нелиды или наоборот. Я заметил, что Нелида настолько избалована и стильна, что я не удивился бы, встретив ее в салоне мод. Тот факт, что она так красива и изящна и, вероятно, родом из Франции или Северной Италии, удивил меня. Хотя Висенте тоже не был индейцем, его сельская внешность не так выделялась. Я спросил у дона Хуана, почему в его мире присутствуют неиндейцы. Он сказал, что воинов партии нагваля выбирает сила, а ее планы узнать невозможно. Мы ожидали у дверей магазина около получаса. Дон Хуан, казалось, потерял терпение и попросил меня пройти внутрь и попросить их поторопиться. Я вошел в магазин. Это было небольшое помещение, в котором не было никакого заднего хода, и все же их нигде не было видно. Я спросил у приказчиков, но и они ничем не могли мне помочь. Я бросился
 				- 112 - к дону Хуану и потребовал объяснений того, что произошло. Он сказал, что они или испарились в воздухе, или улизнули, пока он похлопывал меня по спине. Я разъярился, сказав ему, что большинство его людей шуты и фокусники. Он смеялся до тех пор, пока у него по щекам не потекли слезы. Он сказал, что я идеальный объект для розыгрышей. Моя собственная важность сделала из меня презабавнейшего субъекта. Он так хохотал над моим раздражением, что вынужден был прислониться к стене. Горда дала мне описание своей первой встречи с членами партии дона Хуана. Ее версия отличалась только содержанием, - форма была одной и той же. Воины были с нею, пожалуй, чуточку жестче, но она поняла это как попытку их стряхнуть с нее ее сон, а также как естественную реакцию на то, что она считала своей отвратительной личностью. Когда мы пересмотрели мир дона Хуана, то поняли, что он был копией мира его бенефактора. Его можно было рассматривать состоящим или из групп, или из домов. Была группа из четырех независимых пар, по внешности сестер, которые жили и работали вместе; другая группа из трех мужчин одного с доном Хуаном возраста, которые были очень близки к нему; группа из двух явно более молодых мужчин, курьеров Эмилито и Хуана Тумы; и, наконец, группа молодых южных женщин, которые казались родственницами друг друга, Марты и Терезы. В другое время этот мир казался состоящим из четырех отдельных домов, расположенных весьма далеко один от другого в различных районах мексики. Один был составлен из двух западных женщин Зулейки и Зойлы, Сильвио Мануэля и их курьера Марты. Второй состоял из восточных женщин Кармелы и Гермелинды, Висенте и их курьера Хуана Тумы. Еще один из южных женщин Сесилии и Делии, курьера дона Хуана Эмелито и курьера Терезы. Последний - из северных женщин Нелиды и Флоринды и дона Хенаро. Согласно дону Хуану, его мир не имел такой гармонии и равновесия, как у его бенефактора. Единственные две женщины, которые полностью уравновешивали друг друга и выглядели, как две двойняшки, были его северные воины Нелида и Флоринда. Нелида однажды в случайном разговоре рассказала мне, что они так похожи, что даже группа крови у них одинаковая. Для меня одним из самых приятных сюрпризов в наших взаимоотношениях явилась трансформация Зулейки и Зойлы, которые показались мне столь отвратительными при первом знакомстве. Они оказались, как и говорил дон Хуан, самыми трезвыми и преданными своему делу воинами, каких только можно было себе представить. Я не мог поверить своим глазам, когда увидел их вновь. Их период безумия прошел и они выглядели хорошо одетыми мексиканскими дамами, высокими, темными и мускулистыми, со сверкающими темными глазами, подобными осколкам блестящего черного обсидиана. Они смеялись и подшучивали надо мной по поводу того, что произошло в ночь нашей первой встречи, как если бы участниками там были другие, а сами они не имели к этому никакого отношения. Я легко мог представить себе кошмар дона Хуана с западными воинами его бенефактора. Я абсолютно не мог себе поверить, что Зулейка и Зойла могут превращаться в тех невыносимых тошнотворных существ, которых я встретил в первый раз. Мне пришлось потом неоднократно быть свидетелем их метаморфоз, однако я никогда не мог судить о них так сурово, как делал это при нашей первой встрече. Их выходки вызывали у меня потом главным образом печаль. Но самым большим сюрпризом для меня оказался Сильвио Мануэль. В темноте нашей первой встречи я представлял его себе внушительным мужчиной, сверхсильным гигантом. На самом деле он был малюткой, хотя и
 				- 113 - ширококостным малюткой. Его тело было телом жокея - небольшое, но очень пропорциональное. Мне он показался похожим на гимнаста. Его физический контроль над телом был таким замечательным, что он мог, как лягушка, раздуться почти вдвое толще, чем был на самом деле, сокращая все мышцы своего тела. Он делал поразительные демонстрации того, как он мог разъединять свои суставы и ставить их на место без малейших признаков боли. Глядя на Сильвио Мануэля, я всегда испытывал глубокое, в чем-то незнакомое чувство страха. Мне он казался похожим на выходца из другого времени. Окраска его кожи была темной, как у бронзовой статуи. Черты его лица были острыми; его горбатый нос, толстые губы и широко расставленные щелочки глаз делали его похожим на стилизованную фреску майя. Большую часть дня он был дружелюбным и теплым, но как только сгущались сумерки, он становился неизмеримо далеким. Его голос изменялся. Он садился в темном углу и позволял темноте поглотить себя. Все, что оставалось от него видно, - это его левый глаз, который оставался открытым и приобретал странное сияние, подобно глазам кошек. Второй темой, которая всплыла в процессе наших общений с воинами дона Хуана, был вопрос о контролируемой глупости. Дон Хуан однажды дал мне краткие объяснения, когда рассказывал о двух категориях, на которые по правилу делятся все женские воины, сновидящие и сталкеры. Он сказал, что все члены его партии применяют искусство сновидения и искусство красться как часть своей повседневной жизни, но те женщины, которые являются светилом сновидящих, и те, что являются светилом сталкеров, - это главные авторитеты в соответствующей деятельности. Сталкеры - это те, кто берет на себя заботы повседневного мира. Они ведут все дела и именно они имеют дело с людьми. Все, что как-либо относится к миру обычных дел, проходит через них. Сталкеры практикуют контролируемую глупость точно так же, как сновидящие практикуют искусство сновидения. Другими словами, контролируемая глупость является основой искусства сталкеров, как сны являются основой искусства сновидения. Дон Хуан сказал, что вообще самое большое достижение воина во втором внимании - это искусство сновидения, а самое большое его достижение в первом внимании - это искусство красться, искусство сталкинга. Я неправильно понял то, что делали по отношению ко мне воины дона Хуана при нашей первой встрече. Я принял их действия за трюкачество и это мнение так бы и осталось у меня до сего дня, если бы не идея контролируемой глупости. Дон Хуан сказал, что их действия со мной были мастерскими уроками в искусстве сталкинга. Он сказал мне, что этому искусству обучал его бенефактор раньше, чем чему-либо другому. Чтобы выжить среди воинов своего бенефактора, ему приходилось учиться этому искусству быстро. В моем случае, по его словам, поскольку мне не пришлось сталкиваться постоянно с его воинами, я был вынужден сначала учиться сновидению. Когда настанет нужный момент, на свет выйдет Флоринда и введет меня в сложности искусства красться. Никто другой не может разговаривать со мной об этом обдуманно, - они могут только давать мне прямые демонстрации, что они и делали при нашей первой встрече. Дон Хуан подробно объяснил мне, что Флоринда является одним из самых выдающихся практиков искусства красться, поскольку она была обучена каждой тонкости этого искусства его бенефактора и его четырьмя женскими воинами-сталкерами. Флоринда была первым женским воином, попавшим в мир дона Хуана, и из-за этого она станет моим личным проводником не только в искусстве красться, но и в загадку третьего внимания, если я когда-нибудь туда попаду. Дон Хуан не углублялся далее в этот вопрос. Он сказал, что все это подождет до тех пор, пока я не буду готов сначала учиться искусству красться, а затем войти в третье внимание.
 				- 114 - Он говорил, что его бенефактор тратил добавочное время с ним и с другими воинами на все, что относилось к овладению мастерством сталкинга. Он применял сложные розыгрыши, чтобы создать подходящий контекст для гармоничного соответствия между буквой правила и поведением воина в повседневном мире, когда он взаимодействует с людьми. Он считал это единственным способом убедить их в том, что при отсутствии самомнения есть только один способ, которым воин может взаимодействовать с социальной средой - это контролируемая глупость. Разрабатывая свои ситуации, бенефактор дона Хуана сталкивал обычно действия людей и действия воинов с требованиями правила, а затем отходил в сторону и позволял естественной драме разворачиваться самостоятельно. Глупость людей некоторое время занимает главенствующее положение и вовлекает в свое течение воинов, как и полагается по естественному ходу событий, но в конце обязательно бывает побеждена более широким планом правила. Дон Хуан рассказывал, что сначала он противился контролю своего бенефактора над игроками в ситуациях. Он даже высказывал это ему в лицо. Его бенефактора это не задело. Он возразил, что его контроль - не более, как иллюзия, созданная орлом. Он только неуязвимый воин, и его действия - не более, как смиренная попытка отразить, как в зеркале, орла. Дон Хуан сказал, что та сила, с которой его бенефактор приводил в исполнение свои разработки, исходила из его знания того, что орел реален и конечен и что все, что делают люди, является абсолютной глупостью. То и другое вместе составляет источник контролируемой глупости, которую бенефактор дона Хуана описывал как единственный мостик между глупостью людей и тем, что диктует орел.
 11. Женщина-нагваль.	Дон Хуан говорил, что когда он был помещен под надзор двух западных женщин, чтобы те его очистили, он был также поставлен под руководство северной женщины, сравнимой с Флориндой, - сталкером номер один, которая обучала его принципам этого искусства. Она и его бенефактор дали ему настоящие средства для того, чтобы взять его под опеку трех мужских воинов, одного курьера и четырех воинов-сталкеров, которые должны были составить его партию. Восемь женщин-видящих из группы его бенефактора выискивали отличительные конфигурации светимости и не встретили никаких затруднений в поисках мужских и женских воинов для партии дона Хуана. Дону Хуану оставалось применять на практике принципы сталкинга и взять их под свое крыло. Первым воином явился Висенте. У дона Хуана не хватало мастерства в искусстве красться, чтобы завлечь его. Его бенефактор и северный сталкинг были вынуждены проделать основную работу. Затем пришел Сильвио Мануэль, потом Хенаро и наконец Эмилито, курьер. Флоринда была первым женским воином, за ней последовали Зойла и Делия, а потом Кармела. Дон Хуан сказал, что его бенефактор непреклонно настаивал, чтобы все взаимодействие с миром шло в терминах контролируемой глупости. Конечным результатом явилась потрясающая команда воинов, которая обдумывала и выполняла самые сложные задачи. Когда все они достигли определенного мастерства в искусстве красться, его бенефактор решил время найти для них женщину-нагваль.
 				- 115 - Придерживаясь своей политики - помогать каждому действовать самостоятельно, он не спешил вводить ее в их мир не только до тех пор, пока они не стали мастерами-сталкерами, но и пока дон Хуан не научился видеть. Хотя дон Хуан и жалел о времени, потраченном на выжидание, он признавал, что их совместное усилие в том, чтобы заполучить ее, создало более крепкие узы между ними. Оно влило вторую жизнь в их решение посвятить себя поиску собственной свободы. Его бенефактор начал развертывать свою стратегию по вовлечению в группу женщины-нагваль с того, что стал преданным католиком. Он потребовал, чтобы дон Хуан, будучи наследником его знания, вел себя, как его сын, и ходил в церковь вместе с ним. Он водил его к мессе почти ежедневно. Дон Хуан говорил, что его бенефактор, будучи очень привлекательным и разговорчивым, знакомил его в церкви со всеми, как своего сына, продолжателя рода. Дон Хуан, по его собственным словам, в то время неотесанный деревенщина, был подавлен тем, что оказавшись в обществе, был вынужден разговаривать и рассказывать о себе. Он утешал себя мыслью, что у его бенефактора должны быть высшие причины для всего, что он делает. Он попытался, наблюдая за ним, определить, что это за причины. Действия его бенефактора были постоянны и казались совершенно открытыми. Как образцовый католик, он завоевал расположение множества людей, в особенности самого ксендза, который оказывал ему большое доверие, считая своим другом и доверенным лицом. Дон Хуан не мог себе представить, зачем ему все это нужно. Ему даже пришла в голову мысль, что, возможно, его бенефактор искренне принял католицизм. Он еще не понимал того, что воин никогда не теряет ума, - ни при каких обстоятельствах. Недовольство дона Хуана вынужденным посещением церкви прошло, когда его бенефактор стал знакомить его с дочерьми тех людей, с которыми он уже был знаком. Это ему понравилось, хотя он и чувствовал себя не в своей тарелке. Дон Хуан решил, что его бенефактор помогает ему улучшить свою речь. Он не был ни привлекательным, ни разговорчивым, а его бенефактор говорил ему, что нагваль должен быть и тем, и другим. Однажды в воскресенье во время мессы, после почти целого года чуть ли не ежедневного хождения в церковь, дон Хуан узнал, зачем в действительности они ходили сюда. Он стоял на коленях рядом с девушкой по имени Олинда, дочерью одного из знакомых его бенефактора. Он повернулся, чтобы обменяться с ней взглядом, что стало уже обычным после почти месячного контакта. Их глаза встретились, и внезапно дон Хуан стал видеть ее как светящееся существо и тут же увидел ее двойное строение. Олинда была двойной женщиной. Его бенефактор знал об этом с самого начала и избрал труднейший путь для того, чтобы привести дона Хуана в соприкосновение с ней. Дон Хуан признался нам, что тот момент был для него ошеломляющий. Его бенефактор знал, что дон Хуан увидел. Его миссия по сведению двойных существ вместе была закончена успешно и безупречно. Он поднялся и его глаза пробежали по всей церкви. Затем он вышел не оглядываясь: там ему больше нечего было делать. Дон Хуан сказал, что когда его бенефактор вышел посреди мессы, все головы повернулись. Дон Хуан хотел последовать за ним, но Олинда смело схватила его за руку и удержала на месте. Тогда он понял, что сила виденья принадлежала не ему одному. Что-то пробежало через них обоих и они оказались связанными. Дон Хуан вдруг сообразил, что не только месса уже окончилась, но что они уже были вне церкви. Его бенефактор пытался успокоить мать Олинды, которая была оскорблена и опозорена их неожиданным и непозволительным проявлением привязанности.
 				- 116 - Дон Хуан не представлял себе, что делать дальше. Он знал, что его заботой является разработать план. У него были для этого возможности, но важность события заставила его потерять уверенность в своих силах. Он забыл о своей тренировке сталкера и ушел в интеллектуальную проблему о том, следует или нет обращаться с Олиндой в рамках контролируемой глупости. Его бенефактор сказал, что ничем помочь ему не может. Его долгом было только столкнуть их, и на этом его ответственность кончалась. Теперь делом дона Хуана было предпринять необходимые шаги для того, чтобы вытащить ее из социума. Он предложил, чтобы дон Хуан учел возможность даже женитьбы на ней, если это будет то, что здесь поможет. Только после того, как она сама, по своей воле, придет к нему, он сможет помочь дону Хуану тем, что вступит с ней в контакт как нагваль. Дон Хуан попробовал формальное ухаживание. Он не был хорошо принят ее родителями, которые не могли и подумать о ком-либо из другого общественного класса, как о паре для своей дочери. Олинда не была индеанкой. Ее родители были горожанами среднего достатка, хозяевами небольшого дела. У отца были другие планы относительно своей дочери. Он пригрозил отослать ее подальше, если дон Хуан не бросит своего желания жениться на ней. Дон Хуан сказал, что двойные существа, а особенно женщины, необычайно консервативны, даже робки. Олинда не была исключением. После их первоначальной вспышки в церкви, она была охвачена осторожностью, а затем страхом. Ее собственные реакции испугали ее. В качестве стратегического маневра его бенефактор велел дону Хуану отступать так, чтобы это выглядело, будто он уступает желанию своего отца, которому поведение девушки не понравилось, это было общим убеждением всех, бывших свидетелями инцидента в церкви. Люди сплетничали, что их выходки были настолько неприятны его отцу, что будучи столь ярым католиком, он даже перестал ходить в церковь. Его бенефактор сказал дону Хуану, что воин не бывает осажденным. Находиться в осаде означает, что имеешь какую-то собственность, которую могут подвергнуть осаде. У воина ничего в мире нет, кроме его безупречности, а безупречности ничем нельзя угрожать. Тем не менее в битве за собственную жизнь вроде той, которую вел дон Хуан, чтобы заполучить женщину-нагваль, воин должен стратегически использовать все доступные средства. Поэтому дон Хуан решил использовать все крупинки знания искусства сталкинга, какие он имел, чтобы получить эту девушку. В конце концов он привлек Сильвио Мануэля, чтобы тот применил свое искусство мага, которое даже на той ранней стадии было поразительно, чтобы вытащить девушку. Сильвио Мануэль и Хенаро, которые были двумя отчаянными смельчаками, пробрались в дом девушки, переодевшись старухами-прачками. Была середина дня и в доме все готовили пищу для большой группы родственников и друзей, собиравшихся приехать к обеду. Должны были состояться неофициальные проводы Олинды. Сильвио Мануэль рассчитал, что люди, увидев двух незнакомых прачек с узлами белья, решат, что это связано с отъездом Олинды, и ничего не заподозрят. Дон Хуан снабдил его предварительно и Хенаро всей необходимой информацией относительно расположения комнат в доме. Он рассказал им, что прачки обычно несут узлы выстиранного белья внутрь дома и оставляют их в кладовой комнате для глаженья. Неся здоровенные узлы белья, Сильвио Мануэль и Хенаро прошли прямо в эту комнату, зная, что Олинда в это время будет там. Дон Хуан рассказывал, что Сильвио Мануэль, подойдя к Олинде, использовал свои гипнотические силы, заставив ее тут же потерять сознание. Они положили ее в мешок, обернули мешок простынями с ее
 				- 117 - постели и вышли, оставив тот узел, который принесли. В дверях они столкнулись с ее отцом. Тот не обратил на них никакого внимания. Бенефактор дона Хуана чуть не вышел из себя из-за их маневра. Он приказал дону Хуану немедленно вернуть девушку домой. Он сказал, что совершенно обязательно, чтобы двойная женщина пришла в дом бенефактора по своей свободной воле, пусть без мысли присоединиться к ним, но хотя бы из-за любопытства. Дон Хуан считал, что все пропало. Вероятность пронести ее назад в ее дом назамеченными была слишком мала, однако Сильвио Мануэль нашел решение. Он предложил, чтобы 4 женщины из партии дона Хуана понесли девушку по пустынной дороге, где дон Хуан спасет ее. Сильвио Мануэль хотел, чтобы женщины притворились, будто похищают ее ради выкупа. Гденибудь
 на дороге кто-либо увидит их и бросится в погоню. Преследователь нагонит их, и они бросят мешок с достаточной силой, чтобы это было убедительным. Преследователем, конечно же, будет дон Хуан, который чудесным образом окажется как раз в нужном месте и в нужное время. Сильвио Мануэль требовал действий предельно жизненных. Он велел женщинам заткнуть девушке рот, так как к тому времени она, конечно, уже очнется и будет верещать в мешке, а затем бежать несколько миль по дороге, неся мешок. Наконец после действительно утомительной гонки, они должны бросить мешок таким образом, чтобы девушка могла быть свидетелем отчаянной схватки между доном Хуаном и четырьмя женщинами. Сильвио Мануэль сказал женщинам, что все должно быть предельно реалистичным. Он вооружил их палками и велел побить дона Хуана поубедительней прежде, чем тот прогонит их прочь. Среди женщин Зойла особенно легко поддавалась истерии. Как только они начали колотить дона Хуана, она вошла в роль, и представление получилось дух захватывающим. Она наносила дону Хуану такие могучие удары, что у того на плечах и спине все тело стало раной. В какой-то момент казалось, что похитители одержат победу. Сильвио Мануэль был вынужден выйти из своего укрытия и, притворившись прохожим, напомнить им, что это лишь розыгрыш и им пора убегать. Так дон Хуан оказался спасителем и защитником Олинды. Он сказал ей, что не сможет сам отвести ее назад к ее дому, так как сильно ранен, но он пошлет ее туда со своим набожным отцом. Она сама помогла ему дойти до дома его бенефактора. Дон Хуан рассказывал, что ему не требовалось изображать раненого: он весь обливался кровью и еле дошел до дверей дома. Когда Олинда рассказывала его бенефактору о том, что произошло, его желание рассмеяться было столь сильным, что ему пришлось скрывать смех, притворившись рыдающим. Дону Хуану перевязали раны и уложили в постель. Олинда стала объяснять, почему ее отец был против него, но не закончила. Бенефактор дона Хуана вошел в комнату и сказал ей, что ему ясно, судя по походке, что похитители повредили ей спину. Он предложил выправить ее, прежде чем возникнут осложнения. Олинда колебалась. Бенефактор дона Хуана напомнил ей, что похитители не шутили, - они чуть не убили его сына. Это замечание подействовало. Она прошла на половину бенефактора и позволила ему нанести ей хороший удар по лопатке. Лопатка щелкнула, Олинда вошла в состояние повышенного осознания. Он открыл ей правило, и она приняла его полностью, так же как дон Хуан. Не было ни сомнений, ни колебаний. Женщина-нагваль и дон Хуан нашли друг в друге завершенность и спокойствие. Дон Хуан говорил, что то чувство, которое они испытывали друг к другу, не имело ничего общего ни с привязанностью, ни с потребностью. Это было скорее разделяемое физическое ощущение, что
 				- 118 - некий конечный барьер сломан внутри них и они являются одним и тем же существом. Дон Хуан и его женщинанагваль несколько лет работали вместе, как предписывало правило, чтобы собрать группу из четырех женщин-сновидящих, которыми оказались Нелида, Зулейка, Сесилия и Гермилинда, и трех курьеров: Хуана-Тумы, Терезы и Марты. Это явилось еще одним случаем, когда прагматическая природа стала ясной для дона Хуана: все они были как раз такими, какими они должны были оказаться согласно правилу. Их приход означал новый цикл для каждого, включая бенефактора дона Хуана и его партию. Для дона Хуана и его воинов это означало цикл сновидения, а для его бенефактора и его воинов - период ни с чем не сравнимой безупречности в поступках. Его бенефактор объяснил дону Хуану, что когда он был молодым и был впервые познакомлен с правилом, как средством освобождения, то он был на седьмом небе - весь переполнен радостью. Свобода была для него реальностью за ближайшим углом. Когда он дорос до понимания природы правила, как карты, его надежды и оптимизм удвоились. Позднее трезвость затопила его жизнь. Чем старше он становился, тем меньше шансов он видел для своего успеха и успеха своей партии. В конце концов он убедился, что вне зависимости от того, что они делают, шансы против были слишком велики, чтобы их скованное человеческое сознание когда-нибудь полетело свободным. Он смирился с самим собой и со своей судьбой и сдался поражению. Он сказал орлу из самой глубины, что он рад и Гордится тем, что его осознание будет съедено. Он приглашает орла к этому. Дон Хуан рассказывал нам, что такое же настроение разделялось всеми членами партии его бенефактора. Свобода, о которой говорилось в правиле, была чем-то таким, что они считали недостижимым. Они уловили отблески той уничтожающей силы, которой был орел, и чувствовали, что у них нет ни единого шанса выстоять против нее. Все они, тем не менее, согласились, что проживут свои жизни безупречно без всяких причин, кроме самой безупречности. Дон Хуан сказал, что его бенефактор со своей партией, несмотря на чувство своей неадекватности или, может быть, по причине такого чувства, нашли свою свободу. Они вошли в третье внимание, хотя и не группой, а один за другим. Тот факт, что они нашли проход, был конечным подтверждением истины, содержащейся в правиле. Последним покидал мир осознания повседневной жизни его бенефактор. Действуя в соответствии с правилом, он взял с собой и женщину-нагваль. Когда они оба растворились в полном осознании, дон Хуан и все его воины как бы взорвались изнутри, - он не мог найти другого сравнения, чтобы описать чувство при насильственном забвении всего, чему они были свидетелями в мире его бенефактора. Кто никогда ничего не забывал, так это Сильвио Мануэль. Именно он привлек дона Хуана к непосильному труду по вторичному сведению вместе всех членов их группы, которые рассеялись, кто куда. Затем он погрузил их в задачу отыскания целостности самих себя. У них ушли годы на то, чтобы выполнить обе эти задачи. Дон Хуан очень много говорил на тему о забывании, но только в связи с их огромными трудностями в том, чтобы вновь собраться и начать все с начала уже без своего бенефактора. Он никогда не объяснял нам, что это значит - забыть или найти целостность самого себя. В этом отношении он был верен учению своего бенефактора - только помогать нам действовать самостоятельно. Для этого он обучил Горду и меня совместному видению и сумел показать нам, что хотя человеческие существа и кажутся видящему светящимися яйцами, яйцевидная форма - лишь
 				- 119 - внешний кокон, скорлупа светимости, которая скрывает в себе крайне интригующую, захватывающую, гипнотизирующую сердцевину, состоящую из концентрических колец желтоватой светимости, цвета пламени свечи. Во время нашего последнего сеанса он позволил нам видеть людей, снующих вокруг церкви. Был конец дня, почти сумерки, но существа внутри своих прочных, светящихся коконов излучали достаточно света, чтобы предельно ясно освещать все вокруг. Зрелище было чудесным. Дон Хуан объяснил, что та яйцевидная скорлупа, которая казалась такой яркой, на самом деле была тусклой. Светимость исходила из блестящей сердцевины. Фактически скорлупа, наоборот, притупляла их светимость. Дон Хуан сказал нам, что скорлупа должна быть сломана для того, чтобы освободить существо. Она должна быть сломана изнутри и в нужное время, точно так же, как проламывают свою скорлупу те существа, что выводятся из яйца. Если им не удается этого сделать, они задыхаются и погибают. И так же, как существа, которые вылупливаются из яйца, воин не может проломить скорлупу своей светимости раньше положенного срока. Дон Хуан сказал нам, что потеря человеческой формы является единственным средством проломить эту скорлупу - единственным средством освобождения той захватывающей, светящейся сердцевины - сердцевины осознания, которая является пищей орла. Сломить эту скорлупу означает вспомнить другого себя и придти к целостности самого себя. Дон Хуан и его воины пришли к целостности самих себя и затем обратились к своей последней задаче, которая состояла в том, чтобы найти новую пару светящихся двойных существ. По словам дона Хуана, они считали это простым делом, - все остальное было пока для них относительно легким. Они не представляли себе, что кажущаяся легкость их достижений была следствием мастерства и личной силы бенефактора. Их попытки найти новую пару двойных существ оказались бесплодными. Во всех своих поисках они ни разу не натолкнулись на двойную женщину. Они нашли несколько двойных мужчин, но все они были хорошо обеспеченными, занятыми, процветающими и настолько довольными своей жизнью, что было бесполезно и подходить к ним. Им не было нужды искать целей жизни: они считали, что уже нашли ее. Дон Хуан сказал, что однажды понял, что и он сам и его группа старятся и казалось, что у них не было никакой надежды выполнить свою задачу. Это было первый раз, когда они ощутили жало отчаяния и бессилия. Сильвио Мануэль настоял на том, что им следует взять себя в руки и жить безупречно без надежды найти свою свободу. Дон Хуан считал допустимым, что это действительно может быть ключом ко всему. В этом аспекте он оказался идущим по следам своего бенефактора. Он пришел к признанию того, что неодолимый пессимизм побеждает воина в определенной точке его пути. Чувство поражения или, может быть, более точно - чувство своей недостойности - находит на него почти незаметно. Дон Хуан сказал, что раньше он, бывало, посмеивался над намерениями своего бенефактора и никак не мог поверить, что тот горюет всерьез. Несмотря на протесты и предупреждения Сильвио Мануэля, дон Хуан считал все это гигантским розыгрышем, призванным научить их чему-то. Поскольку он не мог поверить, что сомнения его бенефактора реальны, то не мог поверить и тому, что решение его бенефактора жить безупречно без надежды на свободу было искренним. Когда до него, наконец, дошло, что его бенефактор со всей серьезностью признал свое поражение, то ему стало ясно и то, что
 				- 120 - решение воина жить безупречно, несмотря ни на что, нельзя рассматривать как стратегию, направленную на достижение успеха. Дон Хуан и его партия сами подтвердили эту истину, когда они поняли, как непреложный факт, что шансы против них неимоверны. Он сказал, что в такие моменты верх берет тренировка в течение всей жизни, и воин входит в состояние абсолютного смирения. Когда истинная нищета его человеческих ресурсов становится неоспоримой, воину не остается ничего другого, как отступить назад и склонить голову. Дон Хуан поражался, что такое решение не оказывало, казалось, никакого влияния на женских воинов партии. Казалось, что поражение оставляло их незатронутыми. Он сказал нам, что заметил это в партии своего бенефактора: женщины никогда не были так озабочены и так мрачны из-за своей судьбы, как мужчины. Они, казалось просто присоединились к суждению бенефактора дона Хуана и последовали за ним, не показывая ни эмоциональной усталости, ни измотанности. Если женщины и были задеты на каком-то уровне, они оставались к этому безразличны. Быть занятыми - вот все, что имело для них значение. Казалось, только мужчины бросали вызов свободе и ощутили ответный удар. В своей группе дон Хуан наблюдал такой же контраст. Женщины охотно согласились с ним, когда он сказал, что ресурсов у него недостаточно. Он мог сделать единственное заключение: что женщины, хотя они никогда не упоминали об этом, с самого начала никогда и не верили, что у них есть какие-либо ресурсы. Как следствие этого, они никак не могли чувствовать разочарование или отчаяние, обнаружив, что они бессильны. Они знали это с самого начала. Он рассказал нам, что причина, по которой орел требовал вдвое больше женских воинов, чем мужских, была как раз в том, что женщины имеют врожденное равновесие, которого нет у мужчин. В критический момент именно мужчины впадают в истерику и совершают самоубийство, если они решат, что все потеряно. Женщина может убить себя из-за направления к цели, но не из-за падения той системы, к которой она окажется принадлежащей. После того, как дон Хуан и его партия воинов отказались от надежды или скорее, как это выразил дон Хуан, когда мужские воины достигли каменистого дна, а женщины нашли подходящие способы успокоить их, дон Хуан, наконец, наткнулся на двойного мужчину, к которому он мог подойти. Этим двойным мужчиной был я. Он сказал, что поскольку никто в своем здравом уме не пойдет добровольно на такое противоестественное дело, как битва за свободу, ему пришлось последовать учению своего бенефактора в истинном стиле сталкинга заманить меня, так же как он заманил членов своей партии. Ему нужно было быть со мной одному в таком месте, где бы он мог бы применить физическое давление на мое тело, причем было совершенно необходимо, чтобы я пришел туда по своей воле. Он заманил меня в свой дом с большой легкостью. Как он говорил, захватить двойного мужчину никогда не бывает большой проблемой. Трудность состоит в том, чтобы найти такого, который был бы доступен. Этот первый визит в его дом прошел, с моей повседневной точки зрения, без всяких событий. Дон Хуан был очарователен и шутил со мной. Он привел разговор к теме усталости, которую испытывает тело водителя, когда тот долго пробудет за рулем; эта тема мне, как студенту-антропологу, казалась совсем посторонней. Затем он бросил случайное замечание, что моя спина выглядит чуть искривленной, и, не говоря больше ни слова, положил руку мне на грудь, выпрямил меня и нанес мне мощный хлопок по спине. Он застал меня настолько врасплох, что я потерял сознание. Когда я вновь открыл глаза, я чувствовал так,
 				- 121 - как если бы он сломал мне спину, но я знал, что я другой. Я был кем-то другим, а не тем мной, которого я знал. С этих пор, когда бы я ни встречал его, он смещал меня из правостороннего осознания в левое, а затем раскрывал мне правило. Почти сразу же после того, как он нашел меня, дон Хуан встретился с двойной женщиной. Он не приводил меня с ней в соприкосновение путем какой-либо схемы, как поступил с ним его бенефактор, а изобрел розыгрыш, такой же эффективный и разработанный, как у его бенефактора, путем которого он сам заманил и вовлек двойную женщину. Он взял на себя этот труд, потому что считал обязанностью бенефактора вовлечь обоих двойных существ сразу после нахождения, а уж затем свести их вместе, как партнеров по невообразимому предприятию. Он рассказывал мне, что однажды, живя в Аризоне, он пришел в правительственное учреждение, чтобы заполнить какое-то прошение. Дама в справочном окне отправила его к служащей в другом секторе и, не глядя, показывала налево. Он проследил за направлением ее вытянутой руки и увидел двойную женщину. Когда он принес свое прошение к ней, то понял, что это еще совсем молоденькая девушка. Она сказала, что к прошениям никакого отношения не имеет, однако из симпатии к бедному старому индейцу она уделила время, чтобы помочь ему оформить прошение. Требовались определенные юридические документы - документы, которые находились у дона Хуана в кармане, но он изобразил полное невежество и беспомощность. По его поведению выходило, что бюрократическая организация является для него полной загадкой. По словам дона Хуана, ему совсем нетрудно было изображать полную безмозглость: все, что для этого требовалось, так это вернуться к тому, что когда-то было его нормальным сознанием. В его задачи входило продлить контакт с этой девушкой столь долго, сколько удастся. Его наставник говорил ему, что двойные женщины очень редки, и он убедился в этом сам в своих поисках. Он предупреждал также, что такие женщины имеют внутренние ресурсы, делающие их очень изменчивыми. Дон Хуан опасался, что если не станет вести свою игру мастерски, она может просто сбежать. Он играл на ее симпатии, чтобы выиграть время. Он создал дальнейшие отсрочки, притворившись, что юридические документы потеряны. Почти каждый день он приносил ей разные бумажки; она прочитывала их и с сожалением говорила ему, что эти справки не те, какие нужны. Она была настолько тронута его жалким положением, что вызвалась даже заплатить адвокату, чтобы тот оформил удостоверение об утрате документов. Через 3 месяца таких хождений дон Хуан решил, что пришло время извлечь документы на свет. К этому времени она уже привыкла к нему и чуть ли не ждала его появления каждый день. Он пришел в последний раз, чтобы выразить свою благодарность и попрощаться. Он сказал, что был бы рад преподнести ей подарок, чтобы выразить свою признательность, но у него нет денег даже на еду. Она была тронута его прямотой и пригласила его к ленчу. Пока они ели, он говорил, что подарок не обязательно должен быть предметом, который покупают; это может быть нечто такое, что дают только глазам получателя, - нечто, о чем скорее можно помнить, чем владеть этим. Она была заинтригована его словами. Он напомнил ей, что она выразила сочувствие к индейцам и их нищенскому существованию. Он спросил ее, не хочет ли она взглянуть на индейцев в другом свете - не как на нищих, а как на артистов. Он сказал ей, что знаком с одним стариком, который является последним в династии танцоров силы. Он заверил ее, что этот человек станцует для нее по его просьбе и, более того, пообещал ей, что она никогда в жизни не видела ничего подобного и не увидит вновь. Этот танец - нечто такое, чему свидетелями бывают лишь индейцы.
 				- 122 - Ей такая идея понравилась. Она посадила его в свою машину после работы и они поехали к холмам, где, по словам дона Хуана, жил тот индеец. Он направил ее к своему дому; он попросил ее остановить машину в отдалении и остаток пути они пошли пешком. Прежде чем они достигли дома, он остановился и начертил на мягкой песчаной дорожке носком ноги линию. Он сказал ей, что эта линия граница и стал уговаривать ее перейти ее. Сама женщина-нагваль рассказывала мне, что вплоть до этого момента она была очень заинтересована возможностью посмотреть на настоящего индейского танцора, но когда старый индеец начертил на земле линию и назвал ее границей, она стала колебаться. Затем она уже действительно встревожилась, когда он сказал ей, что эта граница для нее одной и что однажды переступив через нее, теряешь всякую возможность вернуться. Индеец явно видел ее напряженность и попытался успокоить ее. Он вежливо погладил ее по руке, заверив, что с ней не случится ничего плохого, пока он рядом. Границу можно считать, сказал он, как бы символической платой танцору, потому что он не хочет денег. Ритуал заменил деньги и требовал, чтобы она по своему желанию переступила границу. Старый индеец весело переступил линию и сказал ей, что для него это просто индейская чепуха, но что танцору, наблюдавшему за нами из дома, следует польстить, если она хочет увидеть его танец. Она говорила, что внезапно ощутила такой испуг, что не могла двинуться с места, чтобы переступить линию. Старый индеец сделал попытку убедить ее, говоря, что переступание через эту границу благотворно сказывается на теле: переступая ее, он не только чувствует себя моложе, но и действительно делается моложе, - такую силу имеет эта граница. Чтобы продемонстрировать это, он перешел обратно - и немедленно его плечи опустились, углы рта упали, глаза потеряли свой блеск. Женщина-нагваль не могла отрицать тех различий, которые производил переход линии. Дон Хуан перешел линию в третий раз. Он глубоко дышал, расправляя грудь, его движения стали смелыми и четкими. Женщина-нагваль сказала, что тут ей пришла в голову мысль, не стоят ли за всем этим какие-либо сексуальные намерения. Ее машина осталась слишком далеко позади, чтобы броситься бежать к ней. Единственное, что она могла сделать, так это убеждать саму себя, что глупо так бояться старика-индейца. Тогда старик еще раз воззвал к ее разуму и ее чувству юмора. Заговорщицким тоном, как бы с неохотой открывая ей секрет, он сказал ей, что просто притворился молодым, чтобы сделать приятное танцору, и что если она не поможет ему, перейдя линию, он может в любую минуту свалиться без сил от того перенапряжения, которое от него потребовалось, чтобы ходить, не сгорбившись. Он прошел туда и обратно через линию, чтобы показать ей, каких неимоверных усилий требует от него такая пантомима. Женщина-нагваль говорила, что в его умоляющих глазах отражалась боль, которую испытывало старое тело, подражая молодости. Она перешагнула линию, чтобы помочь ему и разделаться со всем этим; она хотела ехать домой. В тот момент, когда она пересекла линию, дон Хуан сделал невероятный прыжок и заскользил над крышей дома. Женщинанагваль сказала, что он летел, как огромный бумеранг. Когда он приземлился рядом с ней, она упала на спину. Ее испуг превосходил все, что она когдалибо испытывала, но таким же было и ее возбуждение от того, что она была свидетельницей такого чуда. Она даже не спрашивала, каким
 				- 123 - образом он выполнил такой великолепный подвиг. Ей хотелось побежать обратно к своей машине и мчаться домой. Старик помог ей подняться и извинился за то, что подшутил над ней. В действительности, сказал он, танцором являлся он сам и его полет над домом как раз и был его танцем. Он спросил ее, обратила ли она внимание на направление его полета. Она повела рукой против часовой стрелки. Он отечески погладил ее по голове и сказал, что это очень примечательно, что она была столь внимательна. Затем он сказал, что она, возможно, повредила себе спину при падении и он не может отпустить ее просто так, не убедившись, что все в порядке. Он смело распрямил ей плечи, поднял ее подбородок и затылок, как бы указывая, как распрямить спину. Затем он нанес ей мощный шлепок между лопатками, буквально выбив весь воздух у нее из легких. Какое-то мгновение она не могла дышать и потеряла сознание. Придя в себя, она увидела, что оказалась внутри его дома. Из носа у нее шла кровь, в ушах звенело, дыхание было ускоренным, глаза она не могла сфокусировать. Он посоветовал ей делать глубокие вдохи на счет 8. Чем дольше она дышала, тем больше все прояснялось. Она рассказывала мне, что в какой-то момент вся комната засветилась. Все засияло желтоватым светом. Она застыла и больше не могла дышать глубоко; желтый свет к тому времени так сгустился, что стал напоминать туман, затем туман превратился в желтоватую паутину. В конце концов он рассеялся, но весь мир оставался еще некоторое время однородно желтоватым. Затем дон Хуан заговорил с ней. Он вывел ее из дома и показал ей, что весь мир разделен на две половины: левая сторона была чистой, а правая затянута желтоватым туманом. Он сказал ей, что чудовищно думать, будто мир познаваем или что мы сами являемся познаваемыми. Он сказал ей, что то, что она воспринимает, загадка, неразрешимая задача, которую можно воспринимать лишь со смирением и почтением. Затем он открыл ей правило. Ее ясность мысли была столь интенсивной, что она поняла все, что он говорил. Правило казалось ей само собой разумеющимся и очевидным. Он объяснил ей, что две половины человеческого существа полностью отдельны и чтобы сорвать печать и пройти с одной стороны на другую, требуется огромная дисциплина и целеустремленность. Двойные существа имеют огромное преимущество: состояние двойственности позволяет легко передвигаться между отделами на правой стороне. Невыгодность положения двойственных существ в том, что, имея два отдела, они оседлы, консервативны и боятся перемены. Дон Хуан сказал ей, что его намерением было заставить ее передвинуться из ее крайнего правого отдела в ее более светлый и острый левый отдел правой стороны, но вместо этого по какойто необъяснимой причине его удар послал ее через всю ее двойственность из ее повседневного крайнего правого отдела в ее крайний левый отдел. Он 4 раза пытался вернуть ее назад к обычному состоянию осознания, но безуспешно, однако его удары помогли ей включать и выключать по желанию свое восприятие стены тумана. Хотя у дона Хуана и не было такого намерения, он был прав, говоря, что та линия была односторонней границей для нее. Перейдя ее однажды, она, точно так же как и Сильвио Мануэль, уже никогда не вернулась. Когда дон Хуан свел женщину-нагваль и меня лицом к лицу, никто из нас не знал о существовании другого, однако мы мгновенно почувствовали, что знакомы друг с другом. Дон Хуан знал по своему опыту, что равновесие, которое двойные существа испытывают в компании друг друга, неописуемо и уж слишком коротко. Он сказал нам, что мы были сведены вместе силой, невосприемлимой для нашего разума, и что единственное, чего мы не
 				- 124 - имеем, - это времени. Каждая минута может быть последней, поэтому проживать ее надо одухотворенно. После того, как дон Хуан свел нас вместе, все, что оставалось ему и воинам, - найти четырех женщин-сталкеров, трех мужских воинов и одного мужчинукурьера,
 чтобы создавать нашу партию. Для этого дон Хуан нашел Лидию, Жозефину, Горду, Розу, Бениньо, Нестора, Паблито и курьера Элихио. Каждый из них был копией в недоразвитой форме членов собственной партии дона Хуана.
 12. Неделание Сильвио Мануэля.	Дон Хуан и его воины отстранились, дав место женщине-нагвалю и мне претворить в действие правило, то есть вести к свободе, питать и поддерживать 8 воинов. Все, казалось, было в совершенном порядке и то же время что-то было не так. Первая группа женских воинов, которых нашел дон Хуан, была сновидящими, тогда как им полагалось быть сталкерами. Он не знал, чем объяснить такую аномалию. Он мог только сделать заключение, что сила поставила его на тропу этих воинов так, что отказаться от них было невозможно. Была еще одна поразительная аномалия, которая еще больше озадачивала дона Хуана и его воинов: трое женских и трое мужских воинов были неспособны войти в состояние повышенного сознания, несмотря на титанические усилия дона Хуана. У них замутнялось сознание, сбивался фокус зрения, но они не могли сломать печать, мембрану, разделяющую две половины. Их прозвали пьяницами, потому что они начинали качаться, теряя мышечную координацию. Только курьер Элихио и Горда были с необычайной степенью осознания, особенно Элихио, который был на равных с любым из людей дона Хуана. Трое девушек сблизились между собой и образовали непоколебимую единицу. Так же сделали трое мужчин. Группы из трех человек, когда правило предписывало 4, - были чем-то зловещим. Число 3 - это символ динамики, изменения движения и превыше всего символ ревитализации. Правило не служило больше картой, и тем не менее было совершенно невообразимым, чтобы где-то вкралась ошибка. Дон Хуан и его воины считали, что правило не делает ошибок. Они пытались решить этот вопрос в своих сновидениях и в своем виденьи. Они думали и над тем, что, возможно, они были слишком торопливы и просто не видели, что эти трое женщин и трое мужчин были непригодными. Дон Хуан признался мне, что он видел тут два взаимосвязанных вопроса. Первый - прагматическая проблема нашего присутствия среди них, второй касался надежности правила. Его бенефактор привел их к уверенности, что правило охватывает все, с чем может столкнуться воин. Он не подготовил их к такому случаю, когда правило может оказаться неприложимым. Горда сказала, что у женщин из партии дона Хуана никогда не было проблем со мной, только мужчины были в растерянности: для мужчин было непонятным и неприемлемым, что правило могло быть неприменимым в моем случае. Женщины, однако, были уверены, что раньше или позже причина моего появления среди них станет ясной. Я наблюдал, как женщины держались в стороне от эмоционального замешательства и, кажется, были полностью безразличны к тому, чем все кончится. Они, казалось, знали без всяких
 				- 125 - разумных оснований, что и мой случай каким-то образом входит в правило. В конце концов я определенно помог им тем, что принял свою роль. Благодаря женщине-нагваль и мне, дон Хуан и его партия завершили свой цикл и были почти свободны. Ответ пришел к ним, наконец, через Сильвио Мануэля. Его видение открыло, что 3 сестренки и Хенарос не были непригодными, скорее я был не тем нагвалем, который был им нужен. Я был неспособен вести их, потому что имел никем не заподозренную конфигурацию, которая не укладывалась в схему, данную правилом, конфигурацию, которую дон Хуан, как видящий, проглядел. Мое светящееся тело давало видимость четырех отделов, тогда как в действительности их было только 3. Существовало другое правило для того, что называлось "трехзубчатым нагвалем". Я подпадал под это правило. Сильвио Мануэль сказал, что я подобен птице, которую вывели теплом и заботой птицы другого вида. Все они, все же, должны были помочь мне так же, как и я был обязан сделать все возможное для них, хотя я и не подходил им. Дон Хуан взял ответственность за меня на себя, поскольку это он ввел меня в их среду, но мое присутствие среди них вынудило их максимально выкладываться в поисках двух ответов: объяснение того, что я делаю среди них, и решения проблемы, что им в связи с этим нужно делать. Сильвио Мануэль очень быстро нашел решение, как вывести меня из их среды. Он взял на себя задачу руководить планом, но поскольку у него не было ни терпения, ни энергии, чтобы иметь дело со мной лично, он поручил дону Хуану действовать вместо него. Целью Сильвио Мануэля было подготовить меня к тому моменту, когда курьер, несущий правило, применимое к "трехзубчатому нагвалю", будет у меня. Он сказал, что в его задачу не входит раскрывать эту часть правила. Я должен ждать, как должны ждать и все остальные, пока не придет нужное время. Существовала еще одна серьезнейшая проблема, которая усиливала путаницу. Она касалась Горды и в конечном счете - меня. Горда была принята в мою партию как южная женщина. Дон Хуан и его видящие подтверждали это. Она, казалось, относится к той же категории, что Сесилия, Делия и другие женщины-курьеры. Сходство было неоспоримым. Затем Горда потеряла весь свой излишний вес и как бы вдвое уменьшилась. Перемена была столь радикальной и глубокой, что она превратилась уже во что-то иное. Она долгое время оставалась незамеченной, просто потому, что все другие воины были заняты моими трудностями, Однако ее перемена была настолько разительной, что они были вынуждены сфокусироваться на ней, и тут они увидели, что она вовсе не является южной женщиной. Объемы ее тела обманули их предыдущее видение. Они припомнили тогда, что уже с первого момента, как она появилась у них, она не могла близко сойтись с Сесилией, Делией и другими южными женщинами. С другой стороны, она была прямо таки очарована и на короткой ноге с Нелидой и Флориндой, потому что она в действительности всегда была подобна им. Это означало, что в моей группе имеются две северные сновидящие - Горда и Роза, а это грубое нарушение правила. Дон Хуан и его воины были более, чем озадачены. Они поняли все случившееся как знак, как указание на то, что весь ход событий принял какой-то непредвиденный оборот. Поскольку они не могли принять идею того, что человеческая ошибка способна пересилить правило, они решили, что были вынуждены ошибиться в результате высшей команды, по причинам, которые были трудны для понимания, но тем не менее реальны.
 				- 126 - Они рассматривали вопрос о том, что же делать дальше, но прежде, чем кто-либо из них наткнулся на ответ, истинно южная женщина, донья Соледад, вышла на сцену с такой силой, что для них оказалось совершенно невозможно отказаться от нее. Она подходила под правило. Она была сталкером. Ее присутствие на какое-то время сбило нас с толку, потому что некоторое время казалось, что она собирается вытолкнуть нас на другую платформу. Флоринда взяла ее под свое крыло, чтобы проинструктировать в искусстве сталкинга, но какую бы пользу это ни приносило, этого было недостаточно, чтобы остановить ту странную потерю энергии, которую я чувствовал, - опустошенность, которая, казалось, увеличилась. Затем, однажды, Сильвио Мануэль сказал, что в своих сновидениях он получил великолепный план. Он был оживленным и отправился обсудить его детали с доном Хуаном и другими воинами. Женщина-нагваль была включена в их обсуждение, а я нет, это заставило меня заподозрить, что они не хотят, чтобы я узнал о том, что же Сильвио Мануэль открыл относительно меня. Я выложил каждому из них свои подозрения. Все они смеялись надо мной, кроме женщины-нагваль, которая сказала мне, что я прав. Сновидения Сильвио Мануэля открыли причину моего присутствия среди них, но мне придется покориться своей судьбе, а это значит - не знать природы моей задачи до тех пор, пока я не буду готов к этому. В ее тоне была такая бесповоротность, что я мог только безоговорочно принять все, что она сказала. Я думаю, что если бы дон Хуан или Сильвио Мануэль сказали мне то же самое, я не принял бы это так легко. Она сказала также, что не соглашалась с доном Хуаном и остальными, она считала, что меня следовало проинформировать об общей цели их действий, хотя бы только для того, чтобы избежать ненужных трений и сопротивления. Сильвио Мануэль намеревался подготовить меня к моей задаче, введя непосредственно во второе внимание. Он планировал ряд смелых действий, которые должны были стимулировать мое осознание. В присутствии всех остальных он сказал, что берет на себя руководство мною и что он перемещает меня в свою область силы - в ночь. Объяснения, которые он дал, заключались в том, что в его сновидении ему предстал ряд неделаний. Эти неделания предназначались для меня и Горды как исполнителей и женщины-нагваль в качестве наблюдателя. Сильвио Мануэль испытывал благоговейный страх перед женщиной-нагваль, и у него были о ней только слова восхищения. Он сказал, что она обучается сама собой. Она могла во всем действовать на равных с ним самим или с любым из членов партии воинов. У нее не было опыта, но она могла манипулировать своим вниманием любым образом, как ей было нужно. Он признавался, что ее совершенство было для него не меньшей загадкой, чем мое присутствие среди них, и что ее чувство цели и ее убежденность были настолько остры, что я был ей не пара. Он, фактически, попросил Горду оказывать мне особую поддержку, чтобы я мог выдержать контакт с женщиной-нагваль. Для нашего первого неделания Сильвио Мануэль сконструировал деревянную клетку, достаточно большую, чтобы вместить Горду и меня, если мы сядем спиной к спине с прижатыми к груди коленями. Клетка имела решетчатую крышку, чтобы обеспечить приток воздуха. Мы с Гордой должны были забраться внутрь и сидеть в полной темноте и в полном молчании, не засыпая. Он начал с того, что отправлял нас в ящик на короткое время;
 				- 127 - затем, когда мы привыкли к процедуре, он стал увеличивать время, пока не смогли проводить в ней целую ночь, не двигаясь и не засыпая. Женщина-нагваль оставалась около нас, чтобы следить за тем, как бы мы не сменили уровень осознания от усталости. Сильвио Мануэль сказал, что нашей обычной тенденцией в необычных стрессовых условиях является смена состояния повышенного сознания на нормальное или же наоборот. Общим эффектом этого неделания каждый раз, как мы его выполняли, было ни с чем не сравнимое чувство отдыха, что было полной загадкой для меня, поскольку мы ни минуты не спали в течение всего нашего ночного бдения. Я связал это чувство отдыха с тем фактом, что мы находились в состоянии повышенного сознания, но Сильвио Мануэль сказал, что одно с другим никак не связано, что чувство отдыха возникает от сидения с поднятыми коленями. Второе неделание состояло в том, что надо было лечь на землю, свернувшись пособачьи почти в утробную позу, лежа на левом боку и лбом упираясь в сложенные руки. Сильвио Мануэль настаивал, чтобы мы держали глаза закрытыми как можно дольше, открывая их только тогда, когда он командовал нам сменить позу, и лечь на правый бок. Он говорил нам, что цель этого неделания состоит в том, чтобы позволить нашему слуху отделиться от зрения. Как и раньше, он постепенно увеличивал продолжительность такого лежания, пока мы не смогли проводить так целую ночь в слуховом бодрствовании. После этого Сильвио Мануэль был готов перевести нас в другое поле деятельности. Он объяснил, что в первых двух неделаниях мы сломали некие барьеры в восприятии, пока были прикованы к земле. По аналогии он сравнил человеческие чувства с деревьями. Мы подобны подвижным деревьям. Мы определенным образом укоренились в земле. Наши корни транспортабельны, но это не освобождает нас от грунта. Он сказал, что для установления равновесия мы должны выполнить третье неделание, вися в воздухе. Если мы добьемся успеха в том, чтобы направлять свое намерение, пока будем свисать с дерева в кожаных корсетах, то сформируем своим намерением треугольник, основание которого будет на земле, а вершина в воздухе. Сильвио Мануэль считал, что мы до такой степени собрали свое внимание первыми двумя неделаниями, что сможем в совершенстве выполнять третье с самого начала. Однажды ночью он подвесил меня и Горду в двух отдельных корсетах, подобных плетенным стульям. Мы сели в них, и он поднял нас через блок к самым высоким толстым ветвям высокого дерева. Он хотел, чтобы мы обратили внимание на осознание дерева, которое, как он сказал, будет давать нам сигналы, поскольку мы его гости. Он оставил женщину-нагваль на земле, чтобы она время от времени окликала нас по имени в течение всей ночи. Будучи подвешенными к дереву бесчисленное количество раз, пока мы занимались этим неделанием, мы испытали могучий поток физических ощущений, подобных слабым уколам электрического импульса. В течение первых 3-4 попыток дерево, казалось, противилось нашему вторжению. Затем, когда это прошло, импульсы стали сигналами мира и равновесия. Сильвио Мануэль рассказал нам, что осознание дерева берет свое питание из глубин земли, а осознание подвижных существ берет его с поверхности. В дереве отсутствует чувство конфликта, тогда как движущиеся существа наполнены им до краев.
 				- 128 - Он исходил из того, что восприятие испытывает глубокое потрясение, когда мы оказываемся в состоянии покоя в темноте. Наш слух при этом занимает ведущее положение и сигналы от всех живых и существующих тварей могут быть замечены не только при помощи нашего слуха, но и при помощи комбинации слуховых и зрительных чувств, расположенных в этом порядке. Он сказал, что в темноте, особенно, когда ты подвешен, глаза занимают подчиненное положение по отношению к ушам. Как мы с Гордой убедились, он был абсолютно прав. При помощи третьего неделания он дал нашему восприятию окружающего мира третье измерение. Затем он сказал нам с Гордой, что следующий комплекс из трех упражнений неделания будет существенно иным и более сложным. Они будут иметь отношение к поведению в другом мире. Обязательным требованием здесь было доводить до максимума эффект этих упражнений перемещением времени действия на вечерние или предрассветные сумерки. Он сказал нам, что первое неделание второго комплекса состоит из двух стадий. На первой стадии мы должны провести себя в самое обостренное из наших состояний повышенного сознания, чтобы можно было заметить стену тумана, когда это будет достигнуто, наступит вторая стадия, на которой мы должны заставить стену тумана перестать вращаться для того, чтобы проникнуть в мир между параллельными линиями. Он предупредил нас, что его целью в конце концов является поместить нас прямо во второе внимание без всякой интеллектуальной подготовки. Он хотел, чтобы мы учились его тонкостям без разумного понимания того, что мы делаем. Он исходил из того, что магический олень или магический койот управляются вторым вниманием вообще без интеллекта. Благодаря вынужденной практике путешествий через стену тумана мы подвергаемся рано или поздно стойкому изменению всего нашего существа, - изменению, которое заставит нас принять как должное то, что мир между параллельными линиями реален, ибо он является частью общего мира, как наше светящееся тело является частью всего нашего существа. Сильвио Мануэль сказал тоже, что он использует Горду и меня, чтобы проверить возможность того, что мы сможем когда-нибудь помочь другим ученикам, сопровождая их в другой мир; тогда они смогли бы сопровождать нагваля Хуана Матуса и его партию в их последнем путешествии. Он говорил, что поскольку женщина-нагваль должна покинуть этот мир с нагвалем Хуаном Матусом и его воинами, ученики должны последовать за ней, так как она остается их единственным лидером в отсутствии нагвалямужчины.
 Он сказал нам, что она рассчитывает на нас и что именно в этом причина того, что она наблюдает всю нашу работу. Сильвио Мануэль усадил Горду и меня на пол в задней половине его дома - там, где мы выполняли все неделание. Нам не понадобилась помощь дона Хуана для того, чтобы войти в наше самое обостренное состояние сознания. Почти сразу я увидел стену тумана, Горда тоже, однако как мы ни пытались, мы не могли остановить ее вращения. Каждый раз, когда я двигал головой, стена двигалась тоже. Женщина-нагваль могла остановить ее и пройти на ту сторону, но как бы она ни старалась, она не могла тащить за собой и нас двоих. В конце концов дон Хуан и Сильвио Мануэль были вынуждены остановить стену для нас и физически толкнуть нас через нее. Ощущение, которое я испытал, входя в эту стену, сравнимо с тем, как если бы мое тело скручивали, словно волокна веревки. На другой стороне находилась ужасная пустынная равнина с небольшими круглыми песчаными дюнами. Вокруг нас были очень низкие желтые облака, но ни неба, ни горизонта не было видно. Клочья
 				- 129 - бледно-желтого тумана мешали видимости. Очень трудно было ходить. Давление, казалось, было намного больше того, к которому привыкло мое тело. Мы с Гордой шли бесцельно, но женщина-нагваль, казалось, знала куда она идет. Чем дальше мы уходили от стены тумана, тем темнее становилось и тем труднее было двигаться. Мы с Гордой не могли больше идти выпрямившись; мы были вынуждены ползти. Я потерял всю силу, и так же Горда. Женщине-нагваль пришлось тащить нас волоком обратно к стене и вытаскивать затем оттуда. Мы повторяли это путешествие бесчисленное число раз. На первых порах дон Хуан и Сильвио Мануэль помогали нам, останавливая стену тумана, но затем я и Горда сами добились в этом чуть ли не такого же мастерства, как женщина-нагваль. Мы научились останавливать вращение этой стены. Произошло это для нас совершенно естественно. Например, я однажды вообразил, что ключом является мое намерение - особый аспект моего намерения, потому что это не было моим волевым действием, несколько я его знаю. Это было интенсивное желание, которое фокусировалось в центре моего тела. Была непонятная нервозность, от которой по мне пробегала дрожь, а затем она превратилась в силу, которая в действительности не остановила стену, а заставила какую-то часть моего тела непроизвольно повернуться вправо на 90 градусов. Результатом было то, что на секунду у меня было два поля зрения: я смотрел на мир, разделенный на две половины и в тоже время я смотрел прямо на гущу желтоватого испарения. Последнее поле зрения взяло верх и что-то толкнуло меня в туман и за него. Другое, чему мы научились, это смотреть на ту местность, как на реальность. Наши путешествия приобрели для нас такую же материальность, как экскурсия в горы или морская поездка на яхте. Пустынная равнина с подобными песчаным дюнам буграми стала столь же реальна для нас, как и любая другая часть мира. У нас с Гордой было такое чувство, будто мы втроем провели уже целую вечность между параллельными линиями. Однако мы не могли припомнить, что же в действительности там испарялось. Мы могли только вспоминать ужасающие моменты, когда нам надо было покидать эту местность. Это всегда бывал момент страшной тревоги и неуверенности. Дон Хуан и все его воины с большим любопытством следили за всеми нашими попытками; единственным, кто никак не соприкасался с нашей деятельностью, был Элихио. Хотя он и сам был безупречным воином, сравнимым с воинами дона Хуана, он не принимал участия в нашей борьбе и никак не помогал нам. Горда сказала, что Элихио удалось прилепиться к Эмилито и этим прямо к партии дона Хуана. Он никогда не был частью нашей проблемы, потому что ему войти во второе внимание и путешествовать там было все равно, что глазом моргнуть. Горда напомнила мне тот день, когда необычайные таланты Элихио позволили ему обнаружить, что я - не их человек, задолго до того, как кто-либо еще хотя бы заподозрил истину. Я сидел на заднем крыльце дома Висенте, когда внезапно появились Эмилито и Элихио. Все принимали за должное, что Эмилито должен был исчезать на долгие периоды времени, когда же он вновь появлялся, то каждый опять-таки считал само собой разумеющимся, что он вернулся из путешествия. Никто не задавал ему никаких вопросов. Он докладывал о своих находках сначала дону Хуану, а затем любому, кто хотел его слушать.
 				- 130 - В тот день все выглядело так, будто Эмилито и Элихио только что вошли через заднюю дверь. Эмилито, как всегда, кипел. Элихио, как обычно, был спокойным и бесстрастным. Я всегда думал, когда видел их вместе, что утонченность личности Эмилито подавляла Элихио и делала его еще более замкнутым. Эмилито вошел внутрь, разыскивая дона Хуана, а Элихио приветствовал меня. Он улыбнулся и сел рядом со мной. Он положил руку мне на плечи и шепотом сказал, что сломал печать параллельных линий и может теперь ходить в такое место, которое Эмилито назвал великолепным. Элихио стал объяснять мне что-то насчет этого великолепия, чего я не мог понять. Казалось, мой ум способен фокусироваться только на периферии этого события. Кончив объяснять мне, Элихио взял меня за руку и поставил среди дворика так, что чтобы я смотрел на небо со слегка поднятым подбородком. Он стоял справа от меня в той же позе. Он велел мне отбросить контроль и падать назад под тяжестью своей макушки. Что-то схватило меня сзади и потянуло вниз. Позади меня была пропасть. Я упал в нее, а затем внезапно оказался на пустынной равнине с дюноподобными холмиками. Элихио хотел, чтобы я следовал за ним. Он сказал мне, что край великолепия находится за холмами. Я шел с ним, пока не устал так, что не мог больше идти. Он бежал впереди меня совсем без усилий, будто был воздушным. Остановившись на вершине большого холма, он указал на него. Он сбежал обратно ко мне и попросил меня заползти на этот холм, который и был краем великолепия. Он был не дальше 30 м от меня, но я не мог двинуться дальше и на сантиметр. Он попытался затащить меня на холм, но не мог меня сдвинуть. Мой вес увеличился в сотни раз. В конце концов Элихио пришлось позвать дона Хуана и его партию. Сесилия подняла меня к себе на плечи и вынесла оттуда. Горда говорила, что это Эмилито подтолкнул Элихио на такие действия со мной. Эмилито действовал в согласии с правилом. Мой курьер путешествовал в великолепие. Правило требовало, чтобы он показал мне его. Я мог припомнить, с каким нетерпением и страстью на лице Элихио делал последнее усилие, чтобы помочь мне стать свидетелем великолепия. Я мог припомнить также его печаль и разочарование, когда мне это не удалось. После этого он никогда со мной не заговаривал. Мы с Гордой так увлеклись путешествиями на стену тумана, что совсем забыли о следующей серии неделаний Сильвио Мануэля. Он сказал нам, что это неделание может быть опустошительным, и что оно состоит из пересечения параллельных линий с тремя сестренками и тремя Хенарос прямо ко входу в мир полного осознания. Сильвио Мануэль добавил, что ждет от нас, чтобы мы познакомились с третьим вниманием после того, как он будет помещать нас вновь и вновь у подножия орла. Он подготовил нас к потрясению. Он объяснил, что путешествия воина в пустынную долину с дюнами являются подготовительным шагом для действительного пересечения границ. Чтобы проходить через стену тумана, требуется очень небольшая часть нашего полного осознания, тогда как чтобы телесно перейти в другой мир нужно все наше существо полностью. Сильвио Мануэль решил использовать мост как символ настоящего пересечения. Он говорил, что мост находится рядом с местом силы, а места силы являются расщелинами, проходами в другой мир. Он считал возможным, что мы с Гордой получили достаточно силы, чтобы выдержать взгляд орла. Он заявил, что моим личным долгом является собрать этих 3 женщин и 3 мужчин и помочь им войти в их самое обостренное состояние сознания.
 				- 131 - Это самое малое, что я мог сделать для них, поскольку я, возможно, был тем инструментом, который разрушает их шансы на свободу. Он перенес наше время действия на предрассветный час, или утренние сумерки. Я старательно пытался заставить их сменить уровни осознания, как это делал со мной дон Хуан. Поскольку я не имел представления о том, как управлять их телами или о том, что я должен делать с ними, то я кончил тем, что стал бить их по спине. После нескольких убийственных попыток с моей стороны, дон Хуан, наконец, вмешался. Он подготовил их настолько, насколько это вообще было возможно с ними, и передал их мне, чтобы я загонял их, как коров, на мост. Место силы было с юга от нас - очень благоприятный знак. Сильвио Мануэль планировал перейти первым, подождать, пока я передам их ему, а затем толкнуть нас всей группой в неведомое. Сильвио Мануэль прошел на мост в сопровождении Элихио, который даже не взглянул на меня. Я удерживал шестерых учеников тесной группой на северной стороне моста. Они были перепуганы. Они вырвались из моей хватки и бросились бежать в разные стороны. Мне удалось одну за другой поймать троих женщин и передать их Сильвио Мануэлю. Он держал их у входа в трещину между мирами. Троих мужчин мне поймать не удалось. Я слишком устал, гоняясь за ними. Я посмотрел на дона Хуана через мост, ища совета. Вся остальная его партия и женщина-нагваль стояли тесной группой, глядя на меня. Она подбадривала меня жестами, чтобы я дальше гонялся за мужчинами, смеясь над моими попытками. Дон Хуан сделал мне знак головой, чтобы я не обращал внимания на мужчин и переходил к Сильвио Мануэлю с Гордой. Мы перешли. Сильвио Мануэль и Элихио удерживали стороны вертикальных щелей в рост человека. Женщины побежали и спрятались позади Горды. Сильвио Мануэль велел нам всем шагнуть в отверстие. Я повиновался, женщины нет. Позади входа не было ничего и тем не менее все там было до краев заполнено тем, что было ничем. Мои глаза были открыты, все чувства обострены. Я напрягся, пытаясь видеть перед собой, но передо мной не было ничего. Мои чувства не имели деления на отделы, которые я научился рассматривать как имеющие значение. Все пришло ко мне сразу или же это ничто пришло ко мне в такой степени, какой я не испытывал никогда раньше. Я чувствовал, что мое тело разрывается на части. Сила из середины меня рвалась наружу. Я разрывался - не в переносном смысле. Внезапно я почувствовал, как человеческая рука выхватила меня оттуда, прежде чем я распался. Женщинанагваль
 прошла туда и спасла меня. Элихио не мог двинуться, потому что он удерживал створки входа. Я полагал, что все событие должно было занять четверть часа, но в то время мне ни разу не пришло в голову подумать о людях на мосту. Время, казалось, каким-то образом остановилось, точно так же, как оно остановилось, когда мы вернулись на этот мост по пути в город Мехико. Сильвио Мануэль сказал, что хотя попытка и казалась неудачной, она была полным успехом: 4 женщины увидели отверстие и через него увидели другой мир, а то, что испытал я, было истинным чувством смерти. - Нет ничего ужасного или спокойного в смерти, -сказал он, - потому что настоящий ужас начинается после умирания. С той же неизмеримой силой, которую ты испытал там, орел вытянет из тебя каждую искру сознания, которую ты когда-либо имел. Сильвио Мануэль подготовил Горду и меня к другой попытке. Об объяснил, что места силы были в действительности дырами в покрове,
 				- 132 - который не дает миру потерять свою форму. Место силы может быть использовано так долго, пока хватит силы, собранной во втором внимании. Он сказал нам, что ключом к тому, чтобы выстоять в присутствии орла, является сила собственного намерения. Без намерения ничего нет. Он сказал мне, что меня там чуть не убила моя неспособность изменить свое намерение. Но он был уверен, что путем усиленной практики все мы придем к тому, что сможем удлинить свое намерение. Он пошутил, что только нагваль Хуан Матус мог бы объяснить это, но его-то и нет поблизости. К сожалению, наша следующая попытка не состоялась, потому что я оказался без энергии. Это было быстрой и опустошительной потерей сил. Внезапно я так ослабел, что потерял сознание. Я спросил у Горды, знает ли она, что произошло потом, и Горда сказала, что Сильвио Мануэль рассказал всем присутствующим о том, что орел отделил меня от их группы и что я, наконец, готов к тому, чтобы они подготовили меня к выполнению предназначенного мне судьбой. Его планом было взять меня в мир между двумя параллельными линиями, пока я нахожусь без сознания, и позволить тому миру вытащить из моего тела всю оставшуюся и бесполезную энергию. Его идея имела смысл, по мнению всех его компаньонов, потому что туда можно входить только с осознанием. Войти туда без него означает смерть, поскольку при отсутствии осознания жизненная сила растрачивается из-за воздействия давления того мира. Горда добавила, что они не брали ее со мной вместе, однако нагваль Хуан Матус рассказывал ей, что после того, как я остался совсем без жизненной энергии, практически мертвым, все они по очереди вдули в меня новую энергию. В том мире любой, кто обладает жизненной силой, может отдавать ее другим, дуя на них. Они вливали свое дыхание во все те точки, где находятся хранилища энергии. После того, как они вдули в меня свою энергию, женщина-нагваль принесла меня из тумана в дом Сильвио Мануэля. Она положила меня на землю головой к юго-востоку. Горда сказала, что я выглядел мертвецом. Женщина-нагваль объяснила, что я заболел, но что когда-нибудь я вернусь, чтобы помочь им найти свободу, потому что я не буду свободен сам, пока не сделаю этого. Потом Сильвио Мануэль дал мне свое дыхание и вернул меня к жизни, вот почему она запомнила, что он - мой хозяин. Он отнес меня в постель и оставил спать, будто ничего не случилось. После того, как я проснулся, я уехал и не вернулся. Дальше она забыла, потому что никто больше не переводил ее на левую сторону. Она уехала жить в тот город, где я нашел ее вместе с другими. Нагваль Хуан Матус и Хенаро образовали два равных дома: Хенаро заботился о мужчинах, а Хуан - о женщинах. ----------- Я отправился спать, чувствуя себя подавленным, слабым. Когда я проснулся, то отлично контролировал себя, был оживленным, полным необычайной и незнакомой мне энергии. Мое прекрасное самочувствие было омрачено только словами дона Хуана о том, что я должен покинуть Горду и стремиться в одиночестве совершенствовать свое второе внимание вплоть до того дня, когда я смогу вернуться, чтобы помочь ей. Он сказал мне также, чтобы я не боялся и не отчаивался, потому что носитель правила со временем покажется мне, чтобы раскрыть мне мою истинную задачу. После этого я не видел дона Хуана долгое время. Когда я вернулся, он продолжал перемещать меня из правой стороны сознания в левую ради двух целей: во-первых, чтобы я мог продолжать свои отношения с его воинами и женщиной-нагваль, а во-вторых, чтобы он мог поставить меня
 				- 133 - под непосредственное наблюдение Зулейки, с которой у меня были постоянные взаимодействия в течение всех оставшихся лет моей связи с доном Хуаном. Он говорил мне, что причина, по которой он вручает меня Зулейке, состоит в том, что согласно мастерскому плану Сильвио Мануэля, я должен был получить два рода инструкций: один для правой стороны, другой - для левой. Инструкции для правой стороны относились к состоянию нормального сознания и были направлены на то, чтобы привести меня к интеллектуальному убеждению, что в человеческих существах существует другой, скрытый тип сознания. Ответственным за этот инструктаж был дон Хуан. Инструктаж для левой стороны был поручен Зулейке. Он был связан с состоянием повышенного сознания и касался исключительно обращения со вторым вниманием. Так каждый раз, когда я приезжал в Мексику, половину моего времени я проводил с Зулейкой, а другую половину с доном Хуаном.	 13. Тонкости искусства сновидения.	Задачу введения меня во второе внимание дон Хуан начал с того, что говорил мне так, будто я уже имею большой опыт по вхождению в него. Сильвио Мануэль подводил меня к самому входу. Упущением тогда было то, что мне не были даны соответствующие разумные обоснования. Мужским воинам необходимо предъявить серьезные причины прежде, чем они рискнут отправиться в неизвестное. Женские воины не подвержены этому и могут идти без всяких колебаний, при том условии, что они полностью доверяют тому, кто их ведет. Он сказал мне, что начать я должен с того, что научусь тонкостям искусства сновидения; после этого он поместит меня под наблюдение Зулейки. Он предупреждал меня следить за тем, чтобы быть безупречным и обязательно практиковать все, чему я научусь, но главное - быть осторожным и сознательным в своих поступках, чтобы не растратить свою жизненную силу понапрасну. Он сказал, что предварительным требованием для входа в любую из 3 стадий внимания является обладание жизненной силой, потому что без нее воин не может иметь ни направления, ни цели. Он объяснил, что сразу после смерти наше сознание тоже входит в третье внимание, но только на мгновение - в виде процесса очистки перед тем, как орел проглотит его. Горда сказала, что нагваль Хуан Матус заставил каждого из учеников научиться сновидениям. Она считала, что всем им была дана эта задача одновременно со мной. Их инструктаж тоже делился на левый и правый. Она сказала далее, что инструкции для состояния нормального сознания давали нагваль и Хенаро. Когда они решили, что ученики готовы, нагваль заставил их изменить сознание на повышенное и оставил каждого с соответствующим напарником. Висенте учил Нестора, Сильвио Мануэль - Бениньо, Хенаро - Паблито, Лидию - Гермелинда, а Розу - Нелида. Горда добавила, что Жозефина и она сама были доверены заботам Зулейки, чтобы они вместе научились более тонким моментам сновидения, чтобы когда-нибудь они смогли придти мне на помощь. Более того, Горда сделала собственное заключение, что мужчин отдавали также на обучение Флоринде, чтобы они изучали искусство сталкинга. Доказательством этого была поразительная перемена в их поведении. Она сказала, что знала еще прежде, чем что-либо вспомнила, что и ее обучали принципам искусства сталкинга, но очень поверхностным
 				- 134 - образом - ее не готовили для практики, в то время как мужчинам давалось практическое знание и задачи. Изменение в их поведении было доказательством. Они стали беззаботными и веселыми. Они наслаждались своей жизнью в то время, как она и другие женщины становились из-за своих занятий сновидениями все более мрачными и замкнутыми. Горда считала, что мужчины не могли вспомнить своих инструкций, когда я просил их рассказать мне о том, что они знают об искусстве сталкинга, потому что они, применяя его, не знали, что именно делают. Их тренировка, однако, была заметна, когда они общались с людьми. Они были прекрасными артистами, когда нужно было склонить людей к своему желанию. Благодаря своей политике искусства сталкинга мужчины даже научились контролируемой глупости. Например, они вели себя так, как если бы Соледад была матерью Паблито. Для любого наблюдателя они показались бы матерью и сыном, очень жалеющими друг друга, тогда как в действительности они играли свои роли. Они убедили всех. Иногда Паблито давал такие представления, что мог бы убедить даже самого себя. Горда призналась, что все они были более, чем озадачены, моим поведением. Они не знали, то ли я сошел с ума, то ли являюсь мастером контролируемой глупости. Внешне по всему моему поведению, было видно, что я верил в их маскарад. Соледад сказала, чтобы они не поддавались на эту удочку, потому что я действительно сумасшедший. Внешне кажется, что я контролирую себя, но на самом деле я настолько идиот, что не могу вести себя как нагваль. Она уговорила каждую из женщин, чтобы та нанесла мне смертельный удар. Она сказала им, что я сам просил об этом однажды, когда был в своем уме. Горда сказала, что ей потребовалось несколько лет, чтобы под руководством Зулейки научиться сновидению. Когда нагваль Хуан Матус решил, что она добилась мастерства, он свел ее, наконец, с ее настоящей напарницей - Нелидой. Именно Нелида показала ей, как вести себя в мире людей. Она заботилась не столько о том, чтобы Горда чувствовала себя легко в западной одежде, но и прививала ей хороший вкус, потому что когда она надела свою одежду в Оасаке и изумила меня своим очарованием и грацией, она была уже опытна в таких превращениях. Как мой гид, Зулейка была мне очень полезна, проводя меня во второе внимание. Она настояла на том, чтобы наши взаимодействия имели место ночью в полной темноте. Для меня Зулейка была только голосом в темноте, голосом, который начинал каждый контакт из всех, которые у нас были, с того, что велел мне сфокусировать внимание на ее словах и ни на чем больше. Ее голос был тем женским голосом, который, как думала Горда, она слышала в сновидениях. Зулейка говорила мне, что если сновидение должно состояться в закрытом помещении, то лучше всего проводить его в полной темноте, лежа или сидя на узкой кровати или еще лучше сидя внутри гробоподобного ящика. Она считала, что сновидение вне помещений должно проводиться под защитой пещеры в песчаных районах, у бухт или сидя у скалы в горах, но никогда на плоских равнинах рядом с реками, озерами, морем, потому что плоские районы, точно так же, как и вода, противоположны второму вниманию. Каждая из моих сессий была полна мистических обертонов. Она говорила, что самый прямой ход ко второму вниманию лежит через ритуальные действия, монотонное пение, сложные повторяющиеся движения. Ее учение не касалось предварительных ступеней сновидения, которым меня уже обучил дон Хуан. Она исходила из того, что любой, кто к ней приходит, уже знает, как делать сновидения, поэтому она касалась исключительно эзотерических моментов левостороннего сознания.
 				- 135 - Инструкции Зулейки начались в тот день, когда дон Хуан привел меня в ее дом. Мы приехали туда в конце дня. Дом казался пустым, хотя передняя дверь открылась, когда мы приблизились. Я ожидал появления Зойлы или Марты, но в дверях никого не было. У меня было такое ощущение, что открывший нам дверь сразу же убрался с нашего пути. Дон Хуан провел меня в крытую веранду и посадил на ящик, к которому была приделана спинка, превратившая его в скамейку. Сидеть на ящике было очень жестко и неудобно. Я запустил руку под тонкое покрывало, и обнаружил там острые камни. Дон Хуан сказал, что мое положение неудобно потому, что я должен изучить тонкости сновидения, совершаемого в спешке. Сидение на жесткой поверхности должно было напоминать моему телу, что оно находится в ненормальной ситуации. За несколько минут до прибытия к этому дому дон Хуан изменил мне уровень сознания. Он сказал, что инструкции Зулейки должны проводиться в таком состоянии для того, чтобы я имел ту скорость, которая мне нужна. Он предупредил меня, чтобы я забыл себя и полностью доверился Зулейке. Затем он приказал, чтобы я сфокусировал взгляд со всей концентрацией, на какую способен, и запомнил каждую деталь веранды, находящуюся в поле моего зрения. Он настаивал, чтобы я запомнил и такую деталь, как ощущение моего сидения здесь. Чтобы удостовериться, что я все понял, он еще раз повторил свои инструкции и затем ушел. Быстро стало очень темно, и сидя там, я начал сильно дрожать. У меня было достаточно времени, чтобы сконцентрироваться на деталях веранды. Я услышал какой-то шуршащий звук позади себя, а затем голос Зулейки заставил меня вздрогнуть. Громким шепотом она сказала, чтобы я поднялся и следовал за ней. Я автоматически повиновался. Лица ее я не мог видеть, она была только темной фигурой, идущей в двух шагах передо мной. Она привела меня к алькову в самом темном зале ее дома. Хотя мои глаза привыкли к темноте, я все еще не мог ничего видеть. Я споткнулся обо что-то и она приказала мне сесть на узкую детскую кровать и опереться спиной на что-то, что я принял за жесткую подушку. Вслед за тем я ощутил, как она отошла на несколько шагов сзади меня, что меня крайне озадачило, потому что я думал, что моя спина находится лишь в нескольких сантиметрах от стены. Находясь позади меня, она мягким голосом приказала мне сфокусировать внимание на ее словах и позволить им вести меня. Она сказала, чтобы я держал глаза открытыми и фиксированными на точке, находящейся прямо передо мной на уровне глаз, и что эта точка превратится в яркий и приятный оранжевый свет. Зулейка говорила очень мягко и монотонно. Я слышал каждое сказанное ею слово. Темнота вокруг меня, казалось, эффективно подавляла любые отвлекающие внешние стимулы. Я слышал слова Зулейки в пустоте, а затем до меня дошло, что внутри меня царит такая тишина, как и в зале. Зулейка объяснила, что сновидящий должен начинать с цвета, ибо интенсивный свет или ничем ненарушенная темнота бесполезны для сновидящего на первых порах. Такие цвета, как пурпурный, или светло-зеленый, или насыщенно-желтый являются прекрасными стартовыми точками. Сама она предпочитала, однако, оранжевокрасный
 цвет, потому что, согласно большому опыту, он является таким цветом, который давал ей самое большое ощущение отдыха. Она заверила меня, что как только мне удастся войти в оранжево-красный цвет, я смогу постоянно вызывать свое второе внимание при условии, что смогу осознавать последовательность физических событий.
 				- 136 - Мне потребовалось несколько сеансов с голосом Зулейки, чтобы понять своим телом, чего она от меня хочет. Преимущество пребывания в состоянии повышенного сознания состояло в том, что я мог следить за своим переходом из состояния бодрствования в состояние сновидения. В нормальных условиях этот переход расплывчат, но в этих особых обстоятельствах я действительно ощутил во время одной из сессий, как берет контроль мое второе внимание. Первым шагом была необычайная трудность дыхания; не так, чтобы было трудно вдыхать и выдыхать и не так, чтобы мне не хватало воздуха, просто мое дыхание внезапно изменило ритм. Моя диафрагма начала сокращаться и вынудила среднюю часть моего живота двигаться с большой скоростью. В результате получилось самое быстрое дыхание, какое я когда-нибудь знал. Я дышал нижней частью легких и ощущал сильное давление на кишечник. Я попытался безуспешно прервать судорожные движения моей диафрагмы. Чем усиленней я пытался, тем бесполезней это становилось. Зулейка приказала мне позволить телу делать все, что нужно, и даже не думать о том, чтобы направлять или контролировать его. Я хотел послушаться ее, но не знал как. Спазмы, которые длились, наверно, от 10 до 15 минут, утихли так же быстро, как и появились, сменившись внезапно другим странным и потрясающим ощущением. Я ощутил его вначале как очень странную щекотку, как физическое чувство, которое нельзя было назвать приятным или неприятным, - это было что-то, похожее на нервную дрожь. Она стала настолько интенсивна, что это заставило меня сфокусировать свое внимание на ней, чтобы определить, в какой части тела она имеет место. Я был поражен, когда понял, что она отсутствует в моем физическом теле, а находится снаружи его, но тем не менее, я все же ее чувствую. Не слушая приказа Зулейки войти в окрашенное пятно, которое образовалось прямо на уровне моих глаз, я полностью отдался исследованию этого странного ощущения, находящегося вне моего тела. Зулейка, видимо, увидела, что со мной происходит. Она внезапно начала мне объяснять, что второе внимание принадлежит светящемуся телу так же, как первое внимание принадлежит телу физическому. Та точка, где собирается второе внимание, распложена как раз там, где указывал Хуан Тума при нашей первой встрече, приблизительно в полутора футах перед серединной точкой между желудком и пупком и в 10 см вправо. Зулейка приказала мне массировать это место, двигая пальцами обеих рук по этой точке, как будто я играю на лютне. Она заверила меня, что рано или поздно я почувствую, как мои пальцы проходят через что-то густое, подобное воде, и что в конце концов я нащупаю свою светящуюся оболочку. Продолжая двигать пальцами, я ощутил, как воздух становится все гуще до тех пор, пока не стал какой-то густой массой. Неопределенное физическое наслаждение распространилось по мне; я подумал, что прикасаюсь к нерву своего тела, и тут же понял глупость такой мысли и абсурдность всего этого. Я остановился. Зулейка предупредила меня, что если я не буду двигать пальцами, она ударит меня по голове. Чем дольше я продолжал волнообразные движения, тем ближе к телу я чувствовал почесывание. В конце концов оно оказалось в 20-15 см от моего тела. Во мне как будто что-то осело. Я действительно считал, что могу чувствовать впадину. Затем последовало еще одно неземное ощущение. Я засыпал и тем не менее был в полном сознании. В ушах у меня звенело, а затем я почувствовал, как какая-то сила опрокинула меня на левый бок, не разбудив. Эта же сила меня
 				- 137 - скатала, очень туго, как сигару, и вмяла внутрь щекочущего углубления. Мое осознание осталось там, неспособное проснуться, но в то же время так туго накрученное на само себя, что уснуть я тоже не мог. Я услышал, как голос Зулейки велит мне осмотреться. Я не мог открыть глаза, но чувство осязания говорило мне, что я нахожусь во впадине, лежа на спине. Я чувствовал себя удобно и в безопасности. В моем теле была такая плотность, такая компактность, что мне совсем не хотелось вставать. Голос Зулейки приказал мне подняться и открыть глаза. Я не мог этого сделать. Она сказала, что я должен пожелать, чтобы мои движения совершались, и что для того, чтобы подняться, мне не нужно больше сокращать мышцы. Я подумал, что она сердится за мою медлительность. Тут я понял, что нахожусь в полном сознании, пожалуй, в более ясном сознании, чем у меня когда-нибудь было. Я мог разумно думать и в то же время я крепко спал. У меня мелькнула мысль, что Зулейка привела меня в состояние глубокого гипноза. Секунду это меня заботило, затем перестало иметь значение. Я весь отдался чувству свободного плавания в подвешенном состоянии. Больше я не слышал ничего из того, что она говорила. То ли она перестала говорить со мной, то ли я отключил звуки ее голоса. Я не хотел покидать это место. Я никогда не чувствовал себя так спокойно и цельно и продолжал лежать, не желая ни подниматься, ни что-нибудь менять. Я мог чувствовать ритм своего дыхания. Внезапно я проснулся. Во время моей следующей сессии с Зулейкой, она сказала, что мне удалось сделать впадину в моей светимости самостоятельно, а это означает приближение отделенной точки моей светящейся оболочки ближе к физическому телу, а значит и ближе к контролю. Она несколько раз повторила, что с того момента, как тело научилось делать эту впадину, легче входить в сновидение. Я с ней согласился. У меня был странный импульс или ощущение, что мое физическое тело внезапно научилось раздваиваться. Это была смесь ощущений легкости, безопасности, сна, подвешенности, без чувства осязания и в то же время полное бодрствование и осознание всего. Горда сказала, что нагваль Хуан Матус несколько лет старался создать эту впадину у нее, у всех трех сестричек, а также у Хенарос и дать им постоянную способность фокусировать свое второе внимание. Он говорил им, что обычно такая впадина создается сновидящим под влиянием момента, когда он в этом нуждается, а затем светящаяся оболочка принимает свою первоначальную форму. Но в случае с этими учениками из-за того, что они не имели лидера-нагваля, впадина была образована снаружи и была постоянной чертой их светящихся тел - большая помощь, но и слабое место. Она сделала их всех уязвимыми в этой точке и влияла на перемены настроения. Я вспомнил, что однажды я увидел и пнул углубление в светящейся оболочке Лидии и Розы. Я думал, что впадина была на высоте верхней наружной части их правого бедра. Горда объяснила, что я тогда пнул в углубление их второго внимания и чуть не убил их. По словам Горды, она с Жозефиной жила в доме Зулейки в течение нескольких месяцев. Нагваль Хуан Матус передал их ей однажды после того, как сместил им уровни осознания. Он не говорил им, что они будут там делать и чего им ожидать; он просто оставил их одних в зале ее дома и ушел. Они сидели там, пока не стемнело. Тогда к ним пришла Зулейка. Они никогда не видели ее, а только слышали ее голос.
 				- 138 - Зулейка была очень требовательна с того момента, как приняла руководство. Она приказала им раздеться и залезть в толстые пушистые ватные мешки. Эти мешки покрыли их от шеи до кончиков пальцев ног. Затем она приказала им сесть на циновки спиной к спине в том же алькове, где обычно сидел я. Она сказала им, что их задача - глядеть в темноту, пока та не начнет окрашиваться. После многих сессий они действительно начали видеть цвета в темноте. С этого момента Зулейка заставила их сидеть бок-о-бок и смотреть в одну и ту же точку. Горда сказала, что Жозефина училась очень быстро и однажды ночью она эффектно вошла в оранжево-красное пятно. Горда думала, что или Жозефина дотянулась до цветного пятна, или оно дотянулось до нее. Результатом было то, что Жозефина мгновенно исчезла, с этого момента Зулейка разделила их и Горда начала свое медленное одинокое обучение. Рассказ Горды напомнил мне, что Зулейка и меня заставляла залезать в пушистое одеяние. Те команды, которые она применяла, чтобы приказать мне забраться внутрь, открыли мне разумность использования такого мешка. Она говорила, чтобы я почувствовал его пушистость своей обнаженной кожей, особенно кожей икр. Если кожу в этом месте заставить расслабиться, то объем нашего восприятия увеличится такими путями, которые невозможно исследовать рассудком. Мешок был очень мягким и теплым и производил необычайные ощущения приятного расслабления в ногах. Деятельность нервов моих икр очень повысилась. Горда рассказывала о таких же ощущениях физического удовольствия. Она даже сказала, что именно сила такого мешка помогла ей найти пятно оранжевокрасного
 цвета. Это одеяние произвело на нее такое впечатление, что она даже сшила такой же мешок, копию с оригинала, но его эффект не был таким же, хотя он давал ей все же блаженное спокойствие и хорошее самочувствие. Она сказала, что они с Жозефиной проводили все свободное время в своих мешках, которые она сшила им обоим. Лидию и Розу тоже помещали в такое одеяние, но оно им никогда не нравилось, точно также как и мне. Горда объясняла, что привязанность к таким мешкам ее и Жозефины была прямым следствием того, что они нашли свой цвет сновидений, находясь внутри мешков. Она сказала, что причиной моего безразличия к нему было то, что я вообще не входил в окраску, скорее окраска приходила ко мне. Она была права. Что-то еще, помимо голоса Зулейки диктовало исход этой подготовительной фазы. По всем показателям, Зулейка вела меня по тому пути, что и Горду с Жозефиной. В течение многих сессий я смотрел на темноту и был готов визуализировать пятно окрашивания. Я даже был свидетелем всей метаморфозы от однородной темноты до четко очерченного пятна интенсивной яркости, а затем меня уносило в сторону появления щекотки, на которой я фокусировал свое внимание до тех пор, пока не входил в состояние спокойного бодрствования. Именно тогда я впервые погрузился в оранжево-красное состояние. После того, как я научился оставаться подвешенным между сном и бодрствованием, Зулейка, казалось, ослабила свой контроль. Я даже решил, что она не торопится выводить меня из этого состояния. Она оставляя меня в нем, не вмешиваясь и никогда не спрашивая меня о нем потому, что ее голос был только для команд, а не для вопросов.
 				- 139 - Мы действительно никогда не разговаривали. Находясь в состоянии спокойного бодрствования, я понял однажды, что мне нет пользы оставаться там, потому что независимо от того, насколько это приятно, ограничения были очевидны. Затем я почувствовал дрожь в теле и открыл глаза или мои глаза сами открылись. На меня смотрела Зулейка. Я испытал момент замешательства. Я думал, что я проснулся, и совсем не ожидал увидеть Зулейку во плоти. Я привык слушать только ее голос. Меня удивило также то, что ночь прошла. Я оглянулся вокруг. Мы не были в доме Зулейки. Тут я внезапно сообразил, что я был в сновидении и в нем же проснулся. После этого Зулейка взялась за другой отдел своего учения. Она стала учить меня двигаться. Она начала свой инструктаж, скомандовав, чтобы я поместил свое осознание в среднюю точку тела. В моем случае средняя точка находится ниже среднего края пупка. Она сказала, чтобы я подметал ею пол, т.е. делала качающиеся движения животом. В течение бесчисленных сессий я пытался выполнить то, что приказывал мне голос. Она не позволяла мне уходить в состояние спокойного бодрствования, ее намерением было привести меня к ясному восприятию подметания пола своей средней точкой, пока я нахожусь в пробужденном состоянии. Она сказала, что находиться в левой стороне сознания - достаточное преимущество для того, чтобы хорошо выполнять упражнение. Однажды по непонятной для меня причине мне удалось почувствовать странные ощущения в этой области своего живота. Это не было чем-то определенным, а когда я сфокусировал в нем свое внимание, то понял, что это мягкое покалывание внутри полости моего тела - не точно в моем животе, а чуть повыше него. Чем внимательнее я его исследовал, тем больше деталей замечал. Расплывчатость ощущения вскоре перешла в определенность. Странная связь существовала между нервозностью или покалыванием в моем солнечном сплетении и моей правой икрой. Когда это ощущение стало более острым, я непроизвольно прижал правое бедро к груди, таким образом эти две точки сблизились одна с другой настолько, насколько это позволяла анатомия. Секунду меня трясло от необычайной нервозности, а затем я ясно почувствовал, что мету пол своей серединной точкой. Это было осязательное ощущение, которое возвращалось вновь и вновь, как только я принимал то же сидячее положение. Во время моего следующего сеанса Зулейка позволила мне войти в состояние спокойного бодрствования, на этот раз это состояние было не совсем таким, как всегда. Во мне присутствовал своего рода контроль, который мешал мне свободно наслаждаться этим состоянием, как я делал это прежде. Контроль заставил меня также сфокусироваться на тех шагах, которые я предпринял, чтобы в это состояние войти. Сначала я заметил щекотку в точке второго внимания на моей светящейся оболочке; я помассировал эту точку, двигая пальцами так, будто я играл на лютне, и точка опустилась к моему животу. Я ощущал ее почти на своей коже. Я ощутил мягкое покалывание на наружной части моей правой икры. Это была смесь удовольствия и боли. Ощущение распространилось по всей ноге, а затем по нижней части спины. Я чувствовал, что мои ягодицы трясутся. Все тело было охвачено нервной дрожью. Я подумал, что тело было поймано в сеть вверх ногами. Мой лоб и носки ног соприкасались. Я был похож на подкову со сведенными вместе концами, затем я почувствовал, что меня как бы сложили вдвое и закатали в простыню. Мои нервные спазмы заставляли простыню скатываться в рулон со мной в центре этого рулона. Когда скатывание окончилось, я уже больше не мог ощущать своего тела. Я был просто аморфным осознанием, нервным спазмом, обернутым вокруг самого себя.
 				- 140 - Я понял тогда невозможность описать то, что происходит в сновидении. Зулейка сказала, что правая и левая стороны сознания сворачиваются вместе. И обе успокаиваются единым клубком во впадине, вдавленном центре второго внимания. Чтобы делать сновидение, нужно манипулировать как светящимся, так и физическим телом. Во первых, центр сбора второго внимания должен быть сделан доступным благодаря тому, что он будет вдавлен кем-нибудь снаружи, или втянут самим сновидящим. Во-вторых, чтобы отделить первое внимание, центры физического тела, которые расположены в серединной точке и в икрах, особенно в правой, должны быть стимулированы и сдвинуты как можно ближе один к другому. Тогда получается ощущение скатанности в клубок, и верх берет автоматически второе внимание. Объяснение Зулейки, которое давалось в виде команд, было наиболее подходящим для описания происходящего, потому что ни одно из сенсорных ощущений, имеющих место в сновидении, не является частью нашего нормального опыта сенсорных ощущений. Все они приводили меня в замешательство. Источник щекочущего, покалывающего ощущения был локализован, поэтому беспокойство от того, что мое тело чувствует его, было минимальным. С другой стороны, ощущение, что накручиваешься сам на себя, было куда более беспокоящим. Сюда входил целый ряд ощущений, которые приводили мое тело в шоковое состояние. Я был убежден, что в один из моментов носки моих ног касались лба, поза, принять которую я не способен. В то же время я знал совершенно несомненно, что находился внутри сетки, вися вниз головой с носками у лба. На физическом плане я сидел, прижав бедра к груди. Зулейка сказала также, что ощущение скатанности подобно сигаре и то, что я помещен во впадину второго внимания было результатом соединения воедино моего левого и правого внимания, при котором переключается порядок доминирования и ведущее положение занимает левая сторона. Она призывала меня быть достаточно внимательным, чтобы заметить обратный переход, когда оба внимания занимают свои старые места, и где правое вновь берет верх. Я ни разу не уловил того чувства, о котором она говорила, но ее призыв настолько меня захватил, что я застрял в своих попытках наблюдать за всем вообще. Она была вынуждена отменить свое распоряжение, приказав мне прекратить эту скрупулезность, так как у меня еще много других дел. Зулейка сказала, что прежде всего я должен добиться совершенства в движениях посредством воли. Свои инструкции она начала с того, что вновь и вновь приказывала мне открывать глаза в то время, пока я находился на стадии спокойного бодрствования. Мне потребовались большие усилия, чтобы добиться этого. Однажды мои глаза внезапно открылись и я увидел склонившуюся надо мной Зулейку. Я лежал, но не мог определить, где именно. Свет был исключительно ярким, будто я находился прямо под электролампой, но свет не бил мне прямо в глаза. Я без всяких усилий мог смотреть на Зулейку. Она приказала мне встать, применив для движений желание двигаться волей. Она сказала, что я должен толкнуть себя вверх своей средней частью тела, потому что у меня там имеются три толстых щупальца, которые я могу использовать как костыли, чтобы поднять свое тело. Я пытался подняться всеми способами. Ощущение отчаяния и физической тревоги напоминало о ночных кошмарах детства, в которых я не мог проснуться и в то же время был полностью бодрствующим.
 				- 141 - В конце концов, Зулейка заговорила со мной. Она сказала, что я должен соблюдать известную последовательность и что совершенно бессмысленно и глупо робеть и приходить в возбуждение, как будто я имею дело с повседневным миром. Робость уместна только в первом внимании; второе внимание является самим спокойствием. Она хотела, чтобы я повторил ощущение, которое у меня было, когда я подметал пол средней частью тела. Я подумал, что для того, чтобы я мог повторить его, мне надо сидеть. Без всяких размышлений со своей стороны я принял ту позу, в которой мое тело впервые получило это ощущение. Что-то во мне перекатилось - и я уже стоял. Я не мог себе представить, что именно я сделал, чтобы двинуться. Я подумал, что если начну все заново, то смогу уловить последовательность. Как только у меня мелькнула об этом мысль, я опять лежал на земле. Встав вторично, я сообразил, что никакие процессы сюда не входят, и чтобы двигаться, я должен иметь желание двигаться на очень глубоком уровне. Иными словами, мне для этого надо быть совершенно убежденным, что я хочу двигаться или более точно будет сказать, что я должен быть убежден в том, что мне нужно двинуться. Как только я понял этот принцип, Зулейка заставила меня изучать на практике все вообразимые аспекты волевых передвижений. Чем больше я практиковал их, тем яснее мне становилось, что фактически сновидение - это разумное состояние. Зулейка объяснила это так: во время сновидения правая сторона - разумное сознание - завернута внутрь левостороннего сознания для того, чтобы дать сновидящему возможность чувствовать трезвую рациональность, но воздействие рациональности должно быть минимальным и использоваться лишь как сдерживающий механизм, чтобы защитить сновидящего от эксцессов и путаницы в понимании. Следующим шагом было научиться управлять телом сновидения. Еще в самый первый раз, когда я пришел к Зулейке, дон Хуан предложил, чтобы я глядел на детали веранды, пока сижу на ящике. Я послушно глядел на веранду иногда целыми часами. В доме Зулейки я всегда был один. Казалось, в те дни, когда я был там, все куда-то уезжали или прятались. Тишина и одиночество помогали мне и я добился того, что отчетливо помнил все детали веранды. Зулейка дала мне, соответственно, задачу открывать глаза, когда я нахожусь в состоянии спокойного бодрствования, и видеть веранду. Чтобы выполнить это, потребовалось немало сеансов. Сначала я открывал глаза и видел Зулейку: тогда она рывком своего тела отбрасывала меня обратно, как если бы я был мячиком, в состояние спокойного бодрствования. При одном из таких возвратов я ощутил интенсивную дрожь. Что-то из моих ног будто пробивалось в грудь, и я выкашлянул это. Вся веранда появилась внезапно передо мной, будто вылетев из моих бронхов, в сопровождении звука, подобного рычанию зверя. Я услышал, как голос Зулейки долетел до меня, подобно слабому шепоту. Я не мог понять, что она говорит. Мельком я заметил, что сижу на ящике. Я хотел встать, но почувствовал, что во мне нет плотности, как будто ветер мог вотвот меня унести. Затем я очень ясно услышал, как Зулейка велит мне не двигаться. Я попытался оставаться неподвижным, но какая-то сила толкнула меня и я проснулся в своем алькове. На меня смотрел Сильвио Мануэль. После каждого сеанса с Зулейкой дон Хуан ожидал меня в совершенно темном холле. Он выводил меня из дома и менял у меня уровень сознания. Но на этот раз тут был Сильвио Мануэль. Не говоря ни слова, он поместил меня в корсет и поднял к притолоке. Он продержал меня там до полудня, пока дон Хуан не пришел спустить меня на пол. Он сказал, что
 				- 142 - нахождение в подвешенном состоянии без соприкосновения с полом настраивает тело и что это необходимо перед опасными путешествиями вроде того, которое ждет меня. Мне потребовалось еще много сеансов сновидения, чтобы, открывая глаза, видеть или Зулейку, или неосвещенную веранду. Я понял к этому времени, что и сама она бывала только в сновидении. Она никогда не была лично позади меня в алькове. В ту первую ночь я был прав, когда считал, что моя спина опирается на стену. Зулейка была просто голосом из сновидения. Во время одного из сеансов сновидения, когда я открыл глаза с намерением увидеть Зулейку, я был потрясен, увидев рядом с ней Горду и Жозефину. Затем началась последняя грань ее обучения. Зулейка учила нас всех троих путешествовать вместе с ней. Она сказала, что наше первое внимание привязано к эманациям земли, а второе внимание - к эманациям вселенной. При этом она имела в виду, что сновидящий уже по своей природе находится вне границ всего, что касается повседневной жизни. Последней задачей Зулейки было так настроить второе внимание Горды, Жозефины и мое, чтобы мы могли следовать за ней в ее путешествиях в неизвестное. Во время следующих сеансов голос Зулейки сказал мне, что ее "одержимость" приведет меня на встречу с ней, потому что когда дело касается второго внимания, одержимость сновидящего служит проводником и что ее мысль фиксирована на определенном месте за пределами этой земли. Оттуда она и собирается позвать меня, а я должен использовать ее голос, как путеводную нить, которая потянет меня. В течение двух сеансов ничего не произошло. Голос Зулейки становился все слабее и слабее, пока она говорила, и я горевал, что я не могу за ней последовать. Она не сказала мне, что надо делать. Я испытывал также необычайную тяжесть. Я не мог разорвать силу вокруг меня, которая связывала и мешала мне выйти из состояния спокойного бодрствования. Во время третьего сеанса я внезапно открыл глаза, даже не сделав к этому никакой попытки. На меня смотрели Зулейка, Горда и Жозефина. Я стоял рядом с ними. Я тут же понял, что мы находимся в каком-то совершенно неизвестном мне месте. Первое, что бросалось в глаза, это очень яркий непрямой свет. Все вокруг было залито белым, мощным "неоновым" светом. Зулейка улыбалась, как бы приглашая нас оглядеться. Горда и Жозефина были в такой же нерешительности, как и я. Они украдкой бросали взгляды на меня и на Зулейку. Зулейка дала нам знак двигаться. Мы находились на открытом месте, стоя в середине полыхающего светом круга. Грунт казался твердым, темным камнем, однако он отражал очень много слепящего белого света, который лился сверху. Странным было то, что я, понимая, что свет слишком интенсивен для моих глаз, не был ослеплен, когда поднял голову и посмотрел на его источник. Это было солнце. Я смотрел прямо на солнце, которое по причине того, что я был в сновидении, выглядело интенсивно белым. Горда с Жозефиной тоже смотрели на солнце без всякого для себя вреда. Внезапно я ощутил испуг. Свет был чужим для меня. Это был безжалостный свет, он падал на нас, создавая ветер, который я мог ощущать, однако жары я не чувствовал. Я считал этот свет вредным. Одновременно Горда, Жозефина и я бросились к Зулейке и сбились вокруг нее кучкой, как испуганные дети. Она придержала нас, а затем белый палящий свет стал постепенно терять свою интенсивность, пока не исчез совсем. Вместо него теперь все оказалось залитым очень приятным желтоватым светом.
 				- 143 - Тут я осознал, что мы находимся уже в другом мире. Грунт был цвета мокрой терракорты. Гор не было, но ту местность, где мы находились, нельзя было назвать и равниной. Все кругом казалось бурным застывшим терракортовым морем. Повсюду вокруг себя я мог видеть одно и то же, как если бы находился в центре океана. Я взглянул вверх. Небо не было безумно палящим. Оно было темным, но не синим. Яркая лучистая звезда висела у горизонта. Тут мне стало ясно, что мы находимся в мире с двумя солнцами - двумя звездами: одна была огромной и только что скрылась за горизонтом, вторая меньше и, вероятно, более отдаленная. Я хотел задавать вопросы, пройтись по окрестностям, посмотреть, что тут есть еще. Зулейка сделала нам знак расслабиться и терпеливо ждать, но что-то, казалось, толкало нас. Внезапно Горда с Жозефиной исчезли, а потом я проснулся. С этого времени я больше не ездил в дом Зулейки. Дон Хуан смещал мне уровни сознания у себя дома или в том месте, где мы были, и я входил в сновидение. Зулейка, Горда и Жозефина всегда поджидали меня. Мы вновь и вновь отправлялись на то неземное место, пока не познакомились с ним хорошенько. Мы всегда старались попасть туда не во время слепящего сияния, не днем, а ночью, чтобы следить за восходом над горизонтом колоссального небесного тела, столь величественного, что когда оно прорезало зубчатый горизонт, то покрывало около половины обзора в 180 град. перед нами. Небесное тело было очень красиво, а его подъем над горизонтом был столь захватывающим, что я мог бы оставаться там целую вечность, чтобы только наблюдать это зрелище. Это небесное тело в зените занимало почти весь небесный свод. Мы всегда ложились на спину, чтобы следить за ним. Оно имело последовательные конфигурации, которые Зулейка научила нас узнавать. Я понял, что это не звезда. Его свет был отраженным; видимо, оно было матовым, так как отраженный от него свет был очень мягким при таких колоссальных размерах. На его оранжево-желтой поверхности были громадные не меняющиеся коричневые пятна. Зулейка постоянно брала нас с собой в неописуемые путешествия. Горда сказала, что Зулейка брала Жозефину еще дальше и глубже в неизвестное, потому что Жозефина была, как и сама Зулейка, немного безумна: ни одна из них не имела того ядра рассудительности, которое дает сновидящему трезвость, поэтому у них не было барьеров и не было интереса находить разумные причины чего бы то ни было. Единственное, что мне сказала о наших путешествиях Зулейка и что звучало как объяснения, это что сила сновидящих превращала их в живые гарпуны. Чем сильнее и чем безупречнее сновидящий, тем дальше он может проецировать свое второе внимание в неизвестное и тем дольше длится его проекция сновидения. Дон Хуан сказал, что мои путешествия с Зулейкой не были иллюзией и что все, что я делал с ней, являлось шагом к контролю второго внимания; другими словами, Зулейка обучала меня тонкостям восприятия того другого царства. Он, однако, не мог объяснить точную природу этих путешествий, а может быть, не хотел. Он сказал, что если попытается объяснить детали восприятия второго внимания в терминах деталей восприятия первого внимания, то лишь безнадежно запутается в словах. Он хотел, чтобы я сам сделал свое заключение, и чем больше я обо всем этом думал, тем яснее мне становилось, что он был совершенно прав. Под руководством Зулейки во время ее инструктажа по второму вниманию я совершал фактические посещения загадок, которые были явно за пределами моего разума, но явно в пределах возможностей моего полного
 				- 144 - осознания. Я научился путешествовать во что-то непонятное и закончил тем, что мог сам, как Эмилито и Хуан Тума, рассказывать собственные сказки вечности.	 14. Флоринда.	Мы с Гордой были в полном согласии относительно того, что к тому времени, когда Зулейка обучила нас точностям сновидения, мы приняли как безоговорочный факт, что правило - это карта, что в нас скрыто другое сознание и что есть возможность входить в это сознание. Дон Хуан выполнил то, что предписывалось правилом. По правилу полагалось, чтобы следующим шагом было мое знакомство с Флориндой, единственным из воинов, кого я не встречал. Дон Хуан сказал, что я должен войти в ее дом сам, без него, потому что все, что будет между Флориндой и мной, не касается никого другого. Он сказал, что Флоринда будет моим личным гидом, как если бы я был таким же нагвалем, как он. У него были такие же отношения с воином из партии его бенефактора, который соответствовал Флоринде. Однажды дон Хуан оставил меня у двери дома Нелиды. Он велел мне войти, сказав, что Флоринда ждет меня внутри. - Имею честь с вами познакомиться, - сказал я женщине, которая встретила меня в холле. - Я Флоринда, - сказала она. Мы молча смотрели друг на друга. Я был поражен. Мое осознание было острым, как никогда. Никогда больше я не испытывал подобного чувства. - Красивое имя, - ухитрился я сказать, желая сказать больше. Мягкое и длинное произношение испанских гласных делало ее имя текучим и звучным, особенно "и" после "р". Имя не было редким, просто я никогда не встречал никого, вплоть до этого дня, кто бы был самой сущностью этого имени. Женщина передо мной подходила к нему, будто это имя было сделано для нее или как если бы она сама подогнала свою личность под это имя. Физически она выглядела в точности как Нелида, разве что казалась более уверенной в себе, более могущественной. Она была довольно высокой и худощавой; кожа у нее была оливковой, как у людей средиземноморья: испанка или, возможно, француженка. Она была старой, но не дряхлой и даже не начала дряхлеть. Ее тело казалось гибким и собранным. Длинные ноги, угловатые черты лица, маленький рот, красиво очерченный нос, темные глаза и светлые волосы, заплетенные в косу. Никаких складок, никаких морщинок ни на лице, ни на шее. Она была старой так, будто притворялась старой. Вспоминая задним числом первую встречу с ней, мне пришло на ум нечто совершенно не связанное, но уместное здесь. Однажды я видел в газете двадцатилетней давности фотографию молодой в то время голливудской актрисы, которая была снята с роли, где она должна была выглядеть на 20 лет старше. Рядом в газете с той фотографией был напечатан современный снимок той же самой актрисы, как она стала выглядеть через 20 лет тяжелой жизни. Флоринда, по моему субъективному суждению, была как первая фотография той актрисы - молодая девушка, играющая старую. - Ну, и что мы имеем? - Сказала она, осматривая меня. - Судя по твоему виду, не много. Мягкий. Индульгирующий до мозга костей, без всякого сомнения. Ее прямота напомнила мне дона Хуана, так же как внутренняя жизнь ее глаз. Оглядываясь на мою жизнь с доном Хуаном, мне приходит в
 				- 145 - голову, что его глаза всегда были расслабленными. Никакого напряжения в них увидеть было нельзя. Это не значит, что глаза дона Хуана были красивы на взгляд. Я видел и очень красивые глаза, но никогда не находил слов, чтобы что-нибудь сказать о них. Глаза Флоринды, так же как глаза дона Хуана, давали мне ощущение, что они были свидетелями всего, чему только можно быть свидетелем, они были спокойными, но не безразличными. Возбуждение было направлено внутрь и превратилось во что-то такое, я могу описать как внутреннюю жизнь. Флоринда провела меня через жилую комнату дальше, на крытую веранду. Мы сели в удобные мягкие кресла. Ее глаза, казалось, что-то искали на моем лице. - Ты знаешь, кто я такая и что я должна для тебя сделать? - Спросила она. Я сказал, что все, что я знаю о ней и о ее отношении ко мне, это лишь то, что набросал мне дон Хуан. В ходе объяснений я назвал ее доньей Флориндой. - Не называй меня доньей Флориндой, - сказала она с детским жестом недовольства и раздражения, - я еще не настолько стара и даже не настолько респектабельна. Я спросил ее, как же мне к ней обращаться. - Подойдет просто Флоринда, - сказала она, - а относительно того, кто я такая, могу рассказать тебе прямо сейчас, что я - женский воин, знающий искусства сталкинга. А относительно того, что я для тебя должна сделать, я могу тебе сказать, что собираюсь обучить тебя первым 7 принципам сталкинга, первым 5 принципам правила для сталкеров и первым 3 маневрам искусства сталкинга. Она добавила, что для каждого воина является нормальным все забывать, когда взаимодействия происходят на левой стороне, и что мне потребуются годы, чтобы потом вернуться к тому, чему она собирается меня учить. Она сказала, что ее инструктаж - только начало и что когда-нибудь она закончит мое обучение, но при других обстоятельствах. Я спросил, не будет ли она против того, чтобы я задавал вопросы. - Делай, что хочешь, - сказала она. - Все, что мне от тебя требуется, - это согласие на практику. В конце концов, ты знаешь обо всем, что мы собираемся обсуждать. Твоим недостатком является твоя неуверенность в себе и то, что ты не хочешь признать свое знание силой. Нагваль, будучи мужчиной, загипнотизировал тебя. Ты не можешь действовать самостоятельно. Только женщина может освободить тебя от этого. Я начну с того, что расскажу тебе историю своей жизни и по ходу этого многое станет тебе ясно. Мне придется рассказывать ее тебе по частям, поэтому ты будешь приходить сюда довольно часто. Ее явное желание рассказать мне о своей жизни поразило меня, как несоответствующее сдержанности всех остальных относительно их личной жизни. После многих лет общения с ними я перенял у них безоговорочно это правило, и теперь ее добровольное желание раскрыть свою личную жизнь было совершенно непонятно мне. Ее заявление сразу же насторожило меня. - Извините, пожалуйста, - сказал я, - вы говорите, что собираетесь раскрыть мне свою личную жизнь? - А почему бы и нет? - Сказала она. Я ответил ей длинными объяснениями о том, что дон Хуан говорил мне об обволакивающей силе личной истории и о том, как каждому воину необходимо стереть ее. Я закончил, сказав ей, что он запретил мне когда-либо говорить о моей жизни. Она рассмеялась высоким фальцетом. Казалось, она была довольна.
 				- 146 - - Это относится только к мужчинам, - сказала она. - Неделание твоей личной жизни состоит в рассказывании бесконечных историй, в которых нет ни единого слова о тебе реальном. Видишь ли, быть мужчиной означает иметь позади себя солидную историю. У тебя есть семья, друзья, знакомые и у каждого из них есть своя определенная идея о тебе. Быть мужчиной означает, что ты должен отчитываться - ты не можешь исчезнуть так просто; чтобы стереть самого себя, тебе потребовалась масса работы. Мой случай другой. Я женщина, а это дает мне великолепное преимущество. Мне не надо отчитываться. Знаешь ли ты, что женщинам не надо отчитываться? - Я не знаю, что вы имеете в виду под необходимостью отчитываться, - сказал я. - Я хочу сказать, что женщина может легко исчезнуть, - сказала она, - во всяком случае, женщина может выйти замуж, женщина принадлежит мужу. В семье, где много детей, дочерей очень рано сбрасывают со счетов - никто не рассчитывает на них, и есть шансы, что какая-нибудь исчезнет, не оставив следа. Их исчезновение принимается легко. Сын, с другой стороны, - это некто, на кого делается ставка. Сыну не так легко ускользнуть или исчезнуть. И если даже он сделает это, то оставит позади себя следы. Сын чувствует вину за свое исчезновение, дочь - нет. Когда нагваль учил тебя держать язык за зубами относительно твоей личной жизни, он хотел помочь тебе преодолеть чувство того, что ты поступил плохо по отношению к своей семье и друзьям, которые так или иначе рассчитывали на тебя. После целой жизни борьбы мужчина-воин кончает, конечно, тем, что стирает себя, но эта борьба оставляет свои следы на мужчине. Он становится скрытым, всегда на страже против самого себя. Женщине не приходится преодолевать эти трудности, женщина уже готова раствориться в воздухе; фактически, это от нее и ожидается. Будучи женщиной, я не склонна к скрытности, мне нет до нее дела. Скрытность - это та цена, которую вам, мужчинам, приходится платить за то, что вы важны для общества. Эта борьба только для мужчин, потому что они не хотят стирать самих себя и найдут разные смешные способы, чтобы когда-нибудь и где-нибудь высунуться. Возьми, например, самого себя: ты ездишь повсюду и читаешь лекции. Флоринда заставила меня нервничать очень интересным образом. В ее присутствии я чувствовал странное беспокойство. Я бы без колебаний признал, что дон Хуан и Сильвио Мануэль заставляют меня нервничать и тревожиться, но там чувство совсем другое. Фактически, я боялся их, особенно Сильвио Мануэля. Он ужасал меня, и все же я научился уживаться со своим ужасом. Флоринда меня не пугала. Моя нервозность скорее была результатом того, что я был раздражен, опасаясь ее духовной живости. Она не смотрела на меня пристально, как это делали дон Хуан и Мануэль. Они всегда фиксировали на мне свой взгляд, пока я не отводил свое лицо с жестом покорности. Флоринда только поглядывала на меня. Ее глаза постоянно переходили с одного на другое. Она, казалось, рассматривала не только мои глаза, но каждый сантиметр моего тела. Разговаривая, она бросала быстрые взгляды то на мое лицо, то на мои руки, то на свои ноги, то на крышу. - Я вызываю у тебя чувство неловкости, не так ли? - Спросила она. Ее вопрос застал меня врасплох. Я засмеялся. Ее тон не был угрожающим. - Да, - сказал я. - О, это совершенно понятно, - сказала она, - ты привык быть мужчиной, женщина для тебя - это нечто созданное для твоей выгоды. Женщина для тебя глупа, а тот факт, что ты мужчина и нагваль, еще более все усложняет.
 				- 147 - Я почувствовал необходимость защититься. Я думал, что она слишком скорая на мнения дама, и хотел ей это сказать. Я начал длинную фразу, но сорвался почти немедленно, услышав ее смех. Это был веселый, молодой смех. Дон Хуан и дон Хенаро все время смеялись надо мной, и смех их тоже был молодой, но у Флоринды была другая вибрация. В ее смехе не было спешки и не было давления. - Я думаю, нам лучше войти внутрь, - сказала она, - там не будет никаких отвлечений. Дон Хуан уже водил тебя повсюду, показывая тебе мир; это было важно для того, что он должен был тебе говорить. Я должна говорить о других вещах, которые требуют другой обстановки. Мы сели на кожаную кушетку в нише у веранды. В помещении я почувствовал себя лучше. Она сразу начала рассказывать свою жизнь. Она сказала, что родилась в довольно большом мексиканском городе в богатой семье. Поскольку она была единственным ребенком, родители портили ее с самого рождения. Без малейшей ложной скромности Флоринда признала, что она всегда сознавала свою красоту. Она сказала, что красота - это демон, который множится и процветает при наличии поклонения. Она заверила меня, что может сказать без тени сомнения, что побороть этого демона труднее всего и если я посмотрю вокруг на тех, кто красив, то обнаружу самые изуродованные существа, которых только можно вообразить. Я не хотел с ней спорить, но имел очень сильное желание сказать ей, что она все же догматична. Видимо, уловив мое чувство, она подмигнула мне. - Они изуродованы, лучше проверь их, - продолжала она, - испытай их. Не соглашайся с их идеей, что они красивы и из-за этого важны, - и ты сразу увидишь, что я имею в виду. Она сказала, что вряд ли может винить своих родителей или саму себя за свое поведение. Все вокруг нее, будто сговорившись, с самого младенчества давали ей возможность чувствовать себя важной и уникальной. - Когда мне было 15, - продолжала она, - я считала, что являюсь величайшим, что когдалибо было на земле. Все так говорили, особенно мужчины. Она призналась, что в отроческие годы она наслаждалась вниманием и связями с несколькими любовниками. В 18 лет она обстоятельно выбрала наилучшего мужа из не менее чем 11 серьезных ухажеров. Она вышла замуж за Селестино - человека с большими средствами и старше ее на 15 лет. Флоринда описывала свою замужнюю жизнь как рай на Земле. К тому огромному кругу друзей, которых она имела, она добавила друзей Селестино, и в результате получился большой и непрекращающийся праздник. Блаженство ее продолжалось, однако, всего 6 месяцев, которые пролетели незаметно. Все пришло к внезапному и жестокому концу, когда она заразилась загадочной и уродующей болезнью. Ее левая стопа, колено и икра начали раздуваться. Очертание ее прекрасной ноги исчезло. Опухоль стала такой сильной, что воспаленные кожные ткани разрывались. Вся ее нога от колена и вниз покрылась болячками и гнойными выделениями. Кожа отвердела, заболевание было диагностировано как слоновая болезнь. Доктор пытался облегчить ее состояние, но его попытки были неуклюжи и болезненны и в конце концов было решено, что только Европа, где медицинские центры более развиты, может излечить ее. За каких-то 3 месяца рай Флоринды превратился в ад. В отчаянии, искренне страдая, она хотела лучше умереть, чем так продолжать. Ее страдания
 				- 148 - были так трогательны, что однажды девушка служанка, будучи не в силах их больше выносить, призналась ей, что была подкуплена прежней любовницей Селестино, чтобы добавить определенный состав в пищу - яд, приготовленный магами. Служанка для искупления своей вины пообещала отвести ее к знахарке, которая по слухам является единственным человеком, способным обезвредить яд. Флоринда усмехнулась, вспомнив свои затруднения. Она была воспитана набожной католичкой. Она не верила ни в колдовство, ни в индейских знахарей. Боль ее была, однако, столь интенсивной, а положение столь серьезным, что она была готова идти на все. Селестино был категорически против. Он хотел передать служанку властям. Флоринда вмешалась не столько из жалости, сколько из опасения, что сама не найдет знахарку. Внезапно Флоринда встала. Она сказала, что мне пора уезжать. Она взяла меня за руку и проводила до двери, как если бы я был старым и дорогим другом. Она объяснила, что я выдохся, потому что находиться в левостороннем сознании, это значит быть в особом и неустойчивом состоянии, пользоваться которым нужно с перерывами. Это, конечно, не состояние силы. Доказательством этого было хотя бы то, что я чуть не умер, когда Сильвио Мануэль попытался подстегнуть мое второе внимание, заставляя меня смело входить в него. Она сказала, что нет такого способа на земле, путем которого мы могли бы приказать кому бы то ни было или самим себе набирать знания. Это дело медленное, и тело в должное время и в должных обстоятельствах безупречности само ускоряет накопление знаний, без вмешательства желания. Некоторое время мы стояли у входной двери, обмениваясь приятными замечаниями и тривиальностями. Внезапно она сказала, что причина, по которой нагваль Хуан Матус привел меня к ней, в том, что он знает, что его время на земле подходит к концу. Две формы инструктажа, которые я должен был получить, согласно мастерскому плану Сильвио Мануэля, были уже завершены. Все, что осталось еще не сделанным, - это то, что она собирается сказать мне. Она подчеркнула, что это в действительности не совсем инструктаж, а скорее установленные связи между ею и мной. В следующий раз дон Хуан привел меня к Флоринде и прежде, чем оставить меня у двери, он повторил мне то, что я уже слышал от нее, - что приближается то время, когда он и его партия войдут в третье внимание. Прежде, чем я успел задать ему вопрос, он толкнул меня внутрь дома. Его толчок перенес меня не только в дом, но также и в мое самое острое состояние сознания. Я увидел стену тумана. Флоринда стояла в холле, как бы ожидая, когда дон Хуан втолкнет меня. Она взяла меня за руку и спокойно провела в жилую комнату. Мы сели. Я хотел начать разговор, но не мог говорить. Она объяснила, что толчок безупречного воина, подобного нагвалю Хуану Матусу, может вызвать перемещение в другую область сознания. Она сказала, что моей ошибкой было считать, что важна сама эта процедура. Процедура вталкивания воина в другое состояние сознания применима только лишь тогда, когда оба воина, в особенности тот, кто толкает, безупречны и обладают личной силой. Тот факт, что я видел стену тумана, заставлял меня нервничать на физическом плане. Мое тело неудержимо дрожало. Флоринда сказала, что мое тело дрожит потому, что оно привыкло к активности во время нахождения в этом состоянии сознания, но что мое тело может также научиться фокусировать свое самое острое внимание на все, что говорится, а не на том что делается.
 				- 149 - Она сказала мне, что быть помещенным в левостороннее сознание является своего рода ставкой на будущее. Заставляя меня входить в состояние повышенного сознания и позволяя мне взаимодействовать со своими воинами только тогда, когда я нахожусь в этом состоянии, нагваль Хуан Матус получает уверенность, что в будущем у меня будет ступенька, на которую я смогу встать. Она сказала, что его стратегией было вырастить небольшую часть другого меня, намеренно наполняя ее воспоминаниями о взаимодействии. Воспоминания забудутся, чтобы потом пробиться когда-нибудь на поверхность и послужить рациональной исходной точкой, откуда можно отправиться в неизмеримую безбрежность другого "я". Из-за того, что я так нервничал, она предложила успокоить меня тем, что продолжит рассказ о своей жизни, который, пояснила она, в действительности не является рассказом о ее жизни, как светской женщины, но рассказом о том, как избалованной, богатой никчемности помогли стать воином. Она сказала, что как только решила навестить знахарку, остановить ее было уже нельзя. Она отправилась на носилках, которые несли служанка и 4 мужчины, в двухдневное путешествие, которое изменило ход ее жизни. Дороги не было. Это были горы, и иногда мужчинам приходилось нести ее на спине. В дом знахарки они прибыли в сумерках. Место было хорошо освещено и в доме было много людей. Флоринда сказала, что какой-то вежливый старик рассказал ей, что знахарка поехала лечить пациента и вернется через день. Этот человек, казалось, много знал о деятельности знахарки, и Флоринде было легко с ним разговаривать. Он был заботлив и признался ей, что он сам пациент. Он описал свою болезнь как неизлечимое состояние, которое заставляет его забыть весь мир. Они дружески болтали допоздна. Старик был так заботлив, что даже уступил Флоринде свою постель, чтобы она могла отдохнуть и подождать до следующего дня, пока вернется знахарка. Утром Флоринда пробудилась внезапно от острой боли в ноге. Какая-то женщина двигала ей ногу, нажимая на нее кусочком полированного дерева. - Знахарка была очень симпатичной женщиной, - говорила Флоринда, - она взглянула на мою ногу и покачала головой. - Я знаю, кто это сделал, - сказала она. - Ему, видимо, очень хорошо заплатили или же он был убежден, что ты - совсем бесполезное человеческое существо. Как ты думаешь, что из двух? Флоринда засмеялась. Она сказала, что приняла тогда знахарку за сумасшедшую или грубую невоспитанную бабу. Она представить себе не могла, что хоть кто-нибудь в мире мог поверить, что она - бесполезное существо. Несмотря на то, что она испытывала жуткую боль, она многословно дала понять этой женщине, что является богатой и значительной персоной, над которой никому не придет в голову посмеяться. Флоринда вспомнила, что знахарка сразу же изменила свое отношение к ней. Она, казалось, испугалась и начала уважительно говорить ей "миссис", встала со стула и всех выпроводила из комнаты. Когда они остались одни, знахарка уселась ей на грудь и перегнула ее голову через край кровати. Флоринда отбивалась. Она думала, что ее собираются убить. Она пыталась закричать, чтобы услышали слуги, но знахарка быстро накинула ей на голову одеяло и заткнула ей нос. Чтобы не задохнуться, Флоринде пришлось дышать открытым ртом. Чем больше знахарка нажимала ей на грудь и чем сильнее зажимала ей нос, тем шире
 				- 150 - Флоринда открывала рот. Когда она поняла, что знахарка делает в действительности, она уже выпила гадко пахнувшую жидкость, содержащуюся в большой бутылке, которую знахарка сунула в ее открытый рот. Флоринда заметила, что знахарка так хорошо маневрировала ею, что она даже не захлебнулась, несмотря на то, что голова ее свисала с края кровати. - Я выпила так много жидкости, что мне чуть не стало плохо, - продолжала Флоринда. - Она усадила меня и, не мигая, посмотрела мне в глаза. Я хотела сунуть пальцы в рот, чтобы вызвать рвоту, но она отхлестала меня по щекам, пока у меня губы не начали кровоточить. Индеанка бьет меня по щекам! Разбивает до крови мои губы! Ни отец, ни мать никогда пальцем не тронули меня. Мое удивление было настолько велико, что я забыла о неудобстве в желудке. Она позвала моих людей и сказала, чтобы они унесли меня домой, затем она склонилась надо мной к самому моему уху, чтобы никто не услышал. - Если ты не вернешься назад через 9 дней, ты, ишачья дыра, то раздуешься, как жаба, и будешь просить смерти у бога. Флоринда сказала, что жидкость вызвала раздражение в ее горле и гортани. Она не могла сказать ни слова, однако это было наименьшим из ее огорчений. Когда она прибыла домой, Селестино уже был вне себя, ожидая ее. Не имея возможности говорить, Флоринда могла наблюдать за ним. Она заметила, что его злость никак не связана с огорчениями из-за ее здоровья, а связана с тем высоким положением, которое он занимал в обществе. Он не мог перенести того, что его влиятельные друзья узнают, что он обращался к индейским знахарям. Он был в ярости. Он кричал, что собирается подать жалобу армейскому начальству, взять солдат, поймать эту знахарку и привести в город, чтобы ее отхлестали кнутом и бросили в тюрьму. Это не было пустой угрозой: он действительно надавил на военное начальство, чтобы за знахаркой выслали наряд. Несколько дней спустя солдаты вернулись, сказав, что женщина сбежала. Служанка успокоила Флоринду, сказав, что знахарка будет ее ждать, если она захочет вернуться назад. Воспаление в горле было столь сильным, что она не могла есть твердой пищи и едва дождалась того дня, когда ей нужно было навестить знахарку. Лекарство облегчило боль в ее ноге. Когда она дала знать Селестино о своих намерениях, он настолько разъярился, что нанял себе помощников, чтобы самому положить конец всей этой чепухе. Он и трое его людей отправились на лошадях впереди нее. Флоринда сказала, что когда она прибыла к дому знахарки, то ожидала найти ее мертвой, но вместо этого обнаружила Селестино, который сидел в одиночестве. Он послал своих людей в три разных ближайших местечка, приказав привести знахарку назад силой. Флоринда увидела того же самого старика, которого она встречала в прошлый раз; он пытался успокоить ее мужа, уверял его, что кто-нибудь из посланных вот-вот вернется вместе с женщиной. Как только Флоринду положили на крыльцо в переднем дворике, знахарка сразу же вышла из дома. Она начала оскорблять Селестино, обзывая его, выкрикивая ему всякие обидные вещи, пока он не пришел в такую ярость, что бросился, чтобы избить ее. Старик стал удерживать его и упрашивать не бить ее. Он встал на колени, указывая, что это старуха, но Селестино ничто не трогало. Он сказал, что собирается отхлестать ее нагайкой, несмотря на ее возраст. Он подошел, чтобы схватить ее, но внезапно застыл на месте: 6 страшного вида мужчин вышли из кустов, размахивая мачете. Флоринда сказала, что страх приковал Селестино к месту. Он посерел. Знахарка подошла к нему и сказала, что или он добровольно позволит ей отстегать его по ягодицам нагайкой, или ее
 				- 151 - помощники разрубят его на мелкие кусочки. Несмотря на свою гордость, он покорно склонился, чтобы его наказали. За несколько секунд знахарка превратила его в беспомощного человека. Она смеялась ему в лицо, так как знала, что он на крючке, и позволяла ему тонуть. Он зашел в ее ловушку, как беззаботный дурак, каким он и был, пьяный от собственных раздутых идей о своей значимости. Флоринда взглянула на меня и улыбнулась. Она немного помолчала. - Первым принципом искусства сталкинга является то, что воин сам выбирает место для битвы, он никогда не вступает в битву, не зная окружающей обстановки. Знахарка показала мне своей битвой с Селестино первый принцип сталкинга. Затем она подошла туда, где я лежала. Я плакала. Это было единственное, что я могла делать. Она, казалось, сочувствовала мне. Она подоткнула одеяло вокруг моих плеч, улыбнулась и подмигнула мне. - Дело еще не окончено, ишачья дырка, - сказала она, - возвращайся так быстро, как только сможешь, если хочешь жить, но не приводи с собой своего хозяина, ты, маленькая потаскушка. Приходи только с теми, кто абсолютно необходим. Флоринда на несколько секунд остановила глаза на мне. По ее молчанию я понял, что она ждет моих замечаний. - Отбросить все, что не является необходимым, - второй принцип сталкинга, - сказала она, не дав мне времени открыть рта. Ее рассказ так сильно захватил меня, что я не заметил, когда исчезла стена тумана. Я просто осознавал, что ее больше нет. Флоринда поднялась со стула и провела меня к двери; некоторое время мы еще постояли, так же как после нашей первой встречи. Флоринда сказала, что злость Селестино позволила знахарке указать также не ее рассудку, а ее телу, первые 3 принципа правила для сталкеров. Несмотря на то, что ее ум был полностью сфокусирован на ней самой, поскольку для нее не существовало ничего, кроме ее физической боли и страха потерять свою красоту, ее тело все же запомнило все, что произошло, и в дальнейшем нуждалось лишь в напоминании для того, чтобы расставить все по местам. - Для воинов мир не является подушкой, чтобы смягчать толчки, поэтому они должны иметь правила, - продолжала она, - однако правило сталкингов приложимо ко всем. Раздражение Селестино было его развенчиванием и началом моего обучения и освобождения. Его собственная важность, которая была в той же мере и моей, заставляла нас обоих верить в то, что мы находимся выше практически всех и всего. Знахарка свела нас вниз к тому, чем мы были в действительности - к нулю. Первый принцип правила состоит в том, что все, что окружает нас, является неизмеримой загадкой. Второй принцип правила в том, что мы должны пытаться раскрыть эту загадку, но даже не надеясь выполнить это. Третий принцип в том, что воин, зная о неизмеримой загадке, окружающей его, и зная о своем долге раскрыть ее, занимает свое законное место среди загадок и сам себя рассматривает как одну из них, следовательно, для воина нет конца загадке бытия, будь то загадка бытия камешка, муравья или его самого. В этом смирение воина. Каждый равен всему остальному. Последовало длинное вынужденное молчание. Флоринда улыбнулась, играя концом своей длинной косы. Она сказала, что с меня довольно. Когда я в третий раз приехал к Флоринде, дон Хуан не оставил меня у дверей, а вошел вместе со мной. Все члены его партии были собраны в
 				- 152 - этом доме и приветствовали меня, будто я вернулся из долгого путешествия. Это было исключительное событие. Оно соединило Флоринду со всеми ними в моих чувствах, поскольку первый раз она была вместе с ними в моем присутствии. Когда я в следующий раз пришел к дому Флоринды, дон Хуан неожиданно толкнул меня, как он это делал раньше. Мое потрясение было огромным. Флоринда ожидала меня в холле. Я мгновенно вошел в то состояние, в котором была видна стена тумана. - Я рассказывала тебе, как мне были показаны принципы искусства сталкинга, - сказала она, как только мы уселись на кушетке в ее жилой комнате. - Теперь ты должен сделать то же самое для меня. Как их показывал тебе нагваль Хуан Матус? Я сказал ей, что так сразу вспомнить не могу; мне нужно подумать об этом, а думать я не могу - мое тело испугано. - Не усложняй, - сказала она голосом приказа, - стремись к тому, чтобы быть простым. Приложи всю концентрацию, которая у тебя есть, чтобы решить: вступать или не вступать в битву, потому что любая битва - это битва за собственную жизнь. Это третий принцип искусства сталкинга: воин должен хотеть и быть готовым стоять до конца здесь и сейчас, но не спустя рукава. Я просто не мог собрать свои мысли. Я вытянул ноги и прилег на кушетку. Я глубоко вздохнул, чтобы расслабить середину тела, которая, казалось, была связана в узлы. - Хорошо, - сказала Флоринда, - я вижу, что ты применяешь четвертый принцип искусства сталкинга. Расслабься, отступись от себя, ничего не бойся, только тогда силы, которые ведут нас, откроют нам дорогу и помогут нам. Только тогда. Я попытался вспомнить, как дон Хуан показывал мне принципы искусства сталкинга. По каким-то необъяснимым причинам моя мысль отказывалась фокусироваться на образе прошлого. Дон Хуан был очень смутным воспоминанием. Я поднялся и стал смотреть вокруг себя. Комната, в которой мы находились, была хорошо обставлена, пол был покрыт желтыми изразцами. В их расположении было заметно изумительное мастерство. Я собирался осмотреть мебель и пошел в направлении красивого темно-коричневого стола. Флоринда подбежала и сильно встряхнула меня. - Ты правильно применил пятый принцип искусства сталкинга, - сказала она, - не давай себе уйти в сторону. - Что это за пятый принцип? - Спросил я. - Встречаясь с неожиданным и непонятным и не зная, что с этим делать, воин на какое-то время отступает, - сказала она. Он позволяет своим мыслям бродить бесцельно. Воин занимается чем-нибудь другим. Подойти может все, что угодно. Ты сделал как раз это, а теперь, когда ты это выполнил, ты можешь применить шестой принцип: воин сжимает время - даже мгновение идет в счет. В битве за собственную жизнь секунда - это вечность; вечность, которая может решить исход битвы. Воин нацелен на успех, поэтому он сжимает время. Воин не теряет ни мгновения. Внезапно шквал воспоминаний ворвался в мое сознание. Я возбужденно сказал Флоринде, что могу вспомнить, когда дон Хуан впервые познакомил меня с этими принципами. Она приложила пальцы к губам с жестом, требующим молчания. Она сказала, что была заинтересована только свести меня лицом к лицу с принципами, но она не хочет, чтобы я рассказывал свои воспоминания. Флоринда продолжила свой рассказ. Она сказала, что знахарка велела ей вернуться опять без Селестино и дала ей выпить состав, который
 				- 153 - уменьшил ее боль почти мгновенно, а затем она прошептала ей на ухо, что Флоринда должна сама принять мгновенное решение, что она должна успокоить свой ум, делая что угодно, но как только решение будет принято, она не должна терять ни секунды. Дома она заявила о своем желании вернуться назад. Селестино ничего не мог ей возразить, потому что ее решение было непоколебимо. - Почти сразу я отправилась к знахарке, -продолжала Флоринда. На этот раз мы ехали на лошадях. Я взяла с собой самых доверенных слуг: девушку, которая дала мне яд, и мужчину, чтобы присматривать за лошадьми. Нам трудно пришлось при переходе через эти горы. Лошади нервничали из-за запаха моей ноги, но мы кое-как добрались. Сама не сознавая, я применила третий принцип искусства сталкинга. Я подвела свою жизнь или то, что от нее осталось, к новому рубежу. Я хотела и была готова умереть. Для меня это не было таким уж трудным решением, поскольку я все равно умирала. Верным является то, что когда умираешь и уже наполовину мертв, как в моем случае, и когда в этом больше неудобства, чем боли, появляется склонность к лени и слабости, когда невозможно никакое усилие. - Я оставалась в доме знахарки в течение 6 дней. На второй день я уже чувствовала себя лучше. Опухоль начала спадать. Выделения из ноги прекратились, боль прошла. Я была лишь немного слабой в коленях, когда пыталась ходить. - На шестой день знахарка взяла меня в свою комнату. Она была очень заботлива ко мне и, оказывая всяческое внимание, усадила на постель и дала кофе. Она уселась на полу у моих ног лицом ко мне. Я могу вспомнить ее точные слова: "ты очень и очень больна и только я могу тебя вылечить; если я этого не сделаю, ты умрешь такой смертью, которую и вообразить невозможно. Поскольку ты глупая, ты предпочтешь горький конец. С другой стороны, я могу вылечить тебя в один день, но не сделаю этого. Ты будешь приходить сюда до тех пор, пока не поймешь, что я показываю тебе, только тогда я вылечу тебя полностью; если я сделаю иначе, ты, будучи глупой, никогда сюда не придешь". Флоринда сказала, что знахарка с огромным терпением объяснила ей очень тонкие моменты своего решения помочь ей. Она не поняла ни одного слова. Это объяснение заставило ее еще больше увериться в том, что знахарка несколько ненормальна. Когда знахарка сообразила, что до Флоринды ничего не доходит, она стала более суровой и заставляла Флоринду, как ребенка, повторять вновь и вновь, что без помощи знахарки ее жизнь кончена и что знахарка может решить прекратить лечение и заставить ее умирать. В конце концов женщина потеряла терпение, когда Флоринда стала просить, чтобы та кончила ее лечить и отослала домой к ее с семье; она подняла бутыль, содержащую лекарство, разбила ее о землю и сказала Флоринде, что больше ее знать не хочет. Флоринда сказала, что тогда она заплакала - единственные настоящие слезы в ее жизни. Она сказала знахарке, что хочет одного - быть здоровой и что она более чем согласна платить за это. Женщина сказала, что для денежной платы слишком поздно и что от Флоринды она хочет ее внимания, а не ее денег. Флоринда призналась мне, что за свою жизнь она научилась добиваться всего, чего захочет. Она знала, что значит быть упрямой, поэтому она заговорила о том, что к знахарке приходили тысячи пациентов, таких же полумертвых, как она, и что знахарка брала их деньги. Почему же ее случай другой? Флоринде ничего не объяснил ответ знахарки, что, будучи видящей, она видела светящееся тело Флоринды и
 				- 154 - это тело точно такое же, как у знахарки. Флоринда решила, что женщина сошла с ума, если не понимает, что между ними целый мир различий: знахарка была грубой индеанкой, необразованной и примитивной, в то время как Флоринда была богатой, красивой и белой. Флоринда спросила женщину, что она собирается с ней делать. Знахарка сказала, что ей поручено вылечить ее, а затем обучить чему - то очень важному. Флоринда хотела знать, кто ей поручил. Женщина ответила, что поручил орел - ответ, который убедил Флоринду, что женщина абсолютно безумна. И все же Флоринда не видела никакого способа противиться требованиям женщины. Она сказала ей, что согласна делать все, что угодно. Женщина мгновенно изменила свое враждебное отношение; она дала Флоринде с собой лекарства и велела ей возвращаться, как только она сможет. - Как ты знаешь сам, - продолжала она, - учитель должен использовать трюк с учеником; знахарка использовала трюк с моей болезнью. Она была права. Я была такой идиоткой, что если бы она сразу меня вылечила, то я вернулась бы обратно к своей глупой жизни, будто со мной никогда ничего не случалось. Разве все мы не делаем так же? Флоринда вернулась на следующей неделе. Когда она подъехала, ее приветствовал старик, которого она встречала раньше. Он разговаривал с ней так, будто они были старыми друзьями. Он сказал, что знахарка на несколько дней уехала и что она оставила ему лекарство для нее, если она появится. Он сказал Флоринде очень дружески, но с командой в голосе, что отсутствие знахарки оставляет ей лишь две альтернативы: она может или вернуться домой, возможно, в худшем физическом состоянии, чем раньше, из-за утомительного путешествия, или она может следовать тщательно разработанным инструкциям знахарки. Он добавил, что если она решит остаться и начать свое лечение прямо сейчас, то через 3-4 месяца она будет совершенно здорова. Здесь, однако, было одно затруднение: если она решит остаться, ей придется пробыть в доме знахарки 8 следующих дней и поэтому отправить своих слуг домой. Флоринда сказала, что решать тут нечего - ей приходится остаться. Старик немедленно дал ей настой трав, который знахарка, очевидно, оставила для нее. Он просидел с ней большую часть ночи. Он поддерживал ее беседой и его легкий разговор зажигал во Флоринде оптимизм и доверие. Ее двое слуг уехали на следующее утро после завтрака. Флоринда совсем не боялась. Она глубоко доверяла старику. Он сказал ей, что должен построить ящик для ее лечения в соответствии с инструкциями знахарки. Он усадил ее на низкий стулик, который был установлен в центре голого места без растительности. Пока она там сидела, старик познакомил ее с тремя молодыми людьми, которые, как он сказал, были его помощниками. Двое были индейцами, а один белый. Им четверым потребовалось меньше часа, чтобы соорудить ящик вокруг стула, на котором сидела Флоринда. Когда они закончили, Флоринда оказалась замурованной в ящик, крышка которого имела решетку для вентиляции. Одна из его сторон была на петлях и служила дверью. Старик открыл дверь и помог Флоринде выйти оттуда. Он провел ее в дом и попросил помочь приготовить для нее лекарство, чтобы иметь его под рукой к тому времени, когда вернется знахарка. Флоринда была поражена тем, как он работал. Он сделал отвар из растений с затхлым запахом и приготовил ведро горячей жидкости. Он предложил, чтобы она для удобства погрузила ногу в ведро и, если она пожелает, то ей лучше, может быть, выпить лекарство, которое он приготовил, прежде, чем оно потеряет свою силу. Флоринда повиновалась ему без всяких расспросов. Облегчение, которое она почувствовала, было значительным.
 				- 155 - Затем старик выделил ей комнату и велел молодым людям поставить ящик внутрь комнаты. Он сказал ей, что пройдет несколько дней, прежде чем вернется знахарка, а тем временем ей следует тщательно выполнять оставленные ею инструкции. Она согласилась с ним, и он вытащил список заданий. Туда входило очень много ходьбы, чтобы собирать лекарственные растения, необходимые для ее снадобья, и ее помощь в их практическом приготовлении. Флоринда сказала, что провела 12 дней вместо 8, потому что ее слуги задерживались из-за проливных дождей. Только на 10-й день она обнаружила, что женщина никуда не уезжала и что старик фактически и был настоящим знахарем. Флоринда смеялась, описывая свое потрясение. Старик заманил ее в активное участие в лечении самой себя. Более того, под тем предлогом, что этого требует знахарка, он держал ее в ящике ежедневно по крайней мере 6 часов для того, чтобы выполнить особое задание, которое он называл "перепросмотром". В этом месте своего рассказа Флоринда внимательно осмотрела меня и заключила, что мне достаточно и время уходить. При нашей следующей встрече она объяснила, что старик был ее бенефактором и что она была первым сталкером, которого женщины из партии ее бенефактора нашли для нагваля Хуана Матуса, но тогда ничего этого ей не было известно. Хотя ее бенефактор сместил ей уровень сознания и открыл ей это, все было бесполезно. Она была выращена, чтобы быть красивой, и это создавало вокруг нее такой непроницаемый щит, что она не поддавалась перемене. Ее бенефактор заключил, что ей нужно время. Он разработал план, чтобы вывести Селестино на поле битвы Флоринды. Он дал ей возможность увидеть в личности Селестино такие вещи, о которых она сама знала наверняка, но не имела мужества открыто посмотреть на них. У Селестино было сильное чувство собственности, относящееся ко всему, чем он владел. Среди его владений его богатство и Флоринда занимали очень высокие места. Его заставили проглотить свою Гордость, когда он попался в руки знахарки; из-за того, что знахарка была нужной, а Флоринда действительно поправлялась, он ждал времени, ждал той минуты, когда лечение будет закончено, чтобы отомстить. Флоринда сказала, что по словам ее бенефактора, в случае ее быстрого и полного выздоровления была опасность, что Селестино решит, поскольку он принимал все решения в доме, что Флоринде больше не нужно видеть своего лекаря. Ее бенефактор дал ей тогда особый настой, чтобы мазать им другую ногу. Настой был очень терпким и вызывал раздражение на коже, которое напоминало распространение болезни. Ее бенефактор посоветовал ей пользоваться раствором каждый раз, когда она захочет приехать вновь повидать его, даже если ей не надо будет никакого лечения. По словам Флоринды, на излечение потребовался год. За это время ее бенефактор познакомил ее с правилом и муштровал ее, словно солдата, в искусстве сталкинга. Он заставил ее применять принципы сталкинга ко всему, что она делала ежедневно, начиная с малого и вплоть до всего в ее жизни. За этот год ее бенефактор познакомил ее также с нагвалем Хуаном Матусом, которого она описала как очень умного и вдумчивого, но все еще самого ненадежного и ужасающего молодого человека, какого она когда-либо встречала. Она сказала, что именно нагваль Хуан Матус помог ей бежать от Селестино. Он и Сильвио Мануэль контрабандой вывели ее из города через полицейские и военные кордоны. Селестино подал жалобу в суд из-за ее побега и, будучи влиятельным человеком, использовал все свои
 				- 156 - возможности для того, чтобы помешать ей покинуть его. Из-за этого ее бенефактор должен был переехать в другую часть Мексики, а она должна была оставаться, спрятавшись в его доме, в течении нескольких лет. Такое положение устраивало Флоринду, поскольку она должна была выполнить задачу перепросмотра, а для этого она нуждалась в абсолютной тишине и одиночестве. Она объяснила, что пересмотр является основной силой сталкеров, так же как тело сновидения является силой сновидящих. Он состоит из пересмотра собственной жизни вплоть до самых незначительных деталей. Ее бенефактор дал ей ящик как средство и символ, которое должно было помочь ей научиться концентрации, потому что ей пришлось сидеть там долгие годы, пока вся жизнь не прошла перед ее глазами, и в то же время это был символ узости границ нашей личности. Ее бенефактор сказал ей, что когда она закончит свой перепросмотр, она разломает ящик, символизируя этим, что она больше не связана ограничениями собственной личности. Она сказала, что сталкеры пользуются ящиками или земляными гробами, чтобы закрываться в них, пока они вновь переживают, а не просто пересматривают каждый момент своей жизни. Причина, по которой сталкеры должны пересматривать свою жизнь таким подробным образом состоит в том, что дар орла человеку включает в себя его согласие принять вместо настоящего сознания суррогат, если этот суррогат будет совершенной копией. Флоринда объяснила, что поскольку сознание является пищей орла, он может удовлетвориться в совершенстве выполненным пересмотром вместо сознания. Затем Флоринда дала мне основу пересмотра. Она сказала, что первая стадия - это краткий учет всех случаев нашей жизни, которые явным образом подлежат пересмотру. Вторая стадия - это более полный пересмотр, который начинается систематически с точки, когда сталкер сел в ящик и теоретически может простираться вплоть до момента рождения. Она заверила меня, что совершенный пересмотр может изменить воина настолько же, если не больше, как и полный контроль над телом сновидения. В этом смысле как искусство сновидения, так и искусство сталкинга вели к одному и тому же концу - входу в третье внимание. Для воина важно, однако, знать и практиковать как то, так и другое. Она сказала, что женщинам требуются разные конфигурации светящегося тела, чтобы добиться мастерства в одном или в другом. Мужчины, с другой стороны, могут делать и то и другое довольно легко, но они никогда не способны достичь такого уровня мастерства, которого достигают женщины в каждом искусстве. Флоринда объяснила, что ключевым моментом пересмотра было дыхание. Для нее дыхание было магическим, потому что это была функция, дающая жизнь. Она сказала, что пересматривать легко, если сможешь уменьшить область возбуждения вокруг тела. В этом и был смысл ящика. Затем дыхание будет выносить все более и более глубокие воспоминания. Теоретически сталкеры должны вспомнить каждое чувство, которое было у них в жизни, а этот процесс начинается у них с дыхания. Она предупредила меня, что те вещи, которым она меня учит, являются лишь предварительными и что в другое время и в другой обстановке она обучит меня тонкостям. Она сказала, что ее бенефактор велел ей написать список тех событий, которые ей надо пережить. Он сказал ей, что процесс начинается с первоначального дыхания. Сталкер начинает с того, что его подбородок лежит на правом плече и по мере медленного вдоха он поворачивает голову по дуге в 180 град. Вдох
 				- 157 - заканчивается на левом плече. После того, как закончен вдох, голова возвращается обратно в расслабленное положение. Выдыхает сталкер, глядя прямо перед собой. Затем сталкинг берет событие, которое у него стоит первым по списку и остается с ним до тех пор, пока не будут учтены все чувства, затраченные в этом событии. Когда сталкер вспомнит все чувства, которые он испытал в том, что он вспоминает, он медленно вдыхает, двигая голову с правого плеча на левое. Смысл этого вдоха - восстановить энергию. Флоринда сказала, что светящееся тело постоянно создает паутиновидные нити, которые выходят из светящейся массы под действием разных эмоций, поэтому каждая ситуация взаимодействия или любая ситуация, где участвует чувство, потенциально опустошительна для светящегося тела. Вдыхая справа налево при воспоминании чувства, сталкер, используя магию дыхания, подбирает те нити, которые он оставил позади. За этим сразу следует выдох слева направо. При его помощи сталкер освобождается от тех нитей, которые оставили в нем другие светящиеся тела, участвовавшие в том событии, которое вспоминается. Она сказала, что это обязательная предварительная ступень искусства сталкинга, через которую прошли все члены ее партии как через введение в более сложные упражнения этого искусства. Если сталкеры не прошли этой предварительной ступени, чтобы вернуть те нити, которые они оставили в мире, а в особенности чтобы выбросить нити, оставленные в них другими, нет никакой возможности практиковать контролируемую глупость, потому что эти чужие нити являются основой для безграничной возможности роста самосознания. Чтобы практиковать контролируемую глупость, поскольку это не является способом дурачить людей или чувствовать превосходство над ними, нужно быть способным смеяться над самим собой. Она сказала, что одним из результатов детального пересмотра является искренний смех при столкновении лицом к лицу с надоевшим повторением самовлюбленности, которая является сущностью всех человеческих взаимодействий. Флоринда подчеркнула, что правило определило искусство сталкинга и искусство сновидения именно как виды искусства, поэтому они являются чем-то таким, что люди исполняют. Она сказала, что дающая жизнь природа дыхания является тем, что дает в то же время способность очищаться. Именно эта способность превращает пересмотр в практическое дело. При нашей следующей встрече Флоринда подвела итог тому, что она назвала последними указаниями. Она сказала, что поскольку общее заключение нагваля Хуана Матуса и его воинов было то, что мне не придется иметь дело с миром повседневной жизни, они обучили меня искусству сновидения вместо искусства сталкинга. Она объяснила, что это заключение было радикально изменено и что они оказались в неудобном положении. У них больше нет времени обучить меня искусству сталкинга. Ей придется отстать, задержавшись на периферии третьего внимания для того, чтобы выполнить свою задачу позднее, когда я буду готов. С другой стороны, если я покину мир вместе с ними, эта обязанность будет с нее снята. Флоринда сказала, что ее бенефактор считал три основные техники сталкинга - ящик, список событий для пересмотра и дыхание сталкера - пожалуй, самыми важными задачами, которые может выполнить воин. Он считал, что глубокий пересмотр является самым действенным средством, чтобы потерять человеческую форму. Поэтому сталкерам легче после пересмотра своей жизни использовать все неделания самого себя, такие, как стирание личной истории, потеря самомнения, ломка ритуалов и т.п.
 				- 158 - Флоринда сказала, что ее бенефактор дал им всем пример того, о чем он говорил, сначала действуя, исходя из собственных предпосылок, а затем дав им разумные основания воина относительно своих поступков. В ее собственном случае он, будучи мастером искусства сталкинга, разыграл представление с ее болезнью и излечением, которое не только совпадало с путем воина, но было мастерским введением в 7 основных принципов искусства сталкинга. Сначала он затащил Флоринду на свое поле битвы, где она была в его руках; он заставил ее отбросить то, что не было существенным; он научил ее, как поставить ее жизнь на новый рубеж при помощи решения; он научил ее, как расслабиться; для того, чтобы помочь ей заново собрать свои ресурсы, он заставил ее войти в совершенно новое настроение оптимизма и уверенности в себе; он научил ее сжимать время; и наконец, он показал ей, что сталкер никогда не выставляет себя вперед. На Флоринду большое впечатление оказал последний принцип. По ее мнению, он сводил вместе все, что она хотела сказать мне в своих последних указаниях. - Мой бенефактор был вождем, - сказала Флоринда, - и в то же время, глядя на него, никто бы этому не поверил. Он всегда выдвигал вперед кого-нибудь из своих женщин-воинов, в то время как сам свободно смешивался с пациентами, притворяясь одним из них или изображая дурака, который постоянно подметает сухие листья самодельной метлой. Флоринда объяснила, что для того, чтобы применять седьмой принцип искусства сталкинга, необходимо применять остальные 6. Таким образом ее бенефактор всегда смотрел из-за кулис. Благодаря этому он мог избегать конфликтов или отражать их. Если имел место какойнибудь нажим, он всегда был направлен не на него, а на его переднюю линию - на женщину-воина. - Я надеюсь, теперь ты понял, - продолжала она, - что только мастер-сталкер может быть мастером контролируемой глупости. Она не означает дурачить людей. Это означает, как объяснял мой бенефактор, что воин применяет 7 основных принципов искусства сталкинга ко всему, что он делает, начиная с самых тривиальных поступков до ситуаций жизни и смерти. Применение этих принципов приводит к трем результатам. Первый тот, что сталкер выучивается никогда не принимать самого себя всерьез. Он выучивается смеяться над самим собой. Если он не боится быть дураком, он может одурачить другого. Второй тот, что сталкер выучивается иметь бесконечное терпение, он никогда не спешит, никогда не дрожит. И третий тот, что сталкер выучивается иметь бесконечные способности к импровизации. Флоринда поднялась. Мы сидели, как обычно, в ее жилой комнате. Я немедленно заключил, что наш разговор окончен. Она сказала, что у нее есть еще одна тема, с которой она хочет меня познакомить прежде, чем попрощаться. Она провела меня на другую веранду ее дома. Я никогда раньше не был в этой части ее дома. Она мягко позвала кого-то и из комнаты вышла женщина. Сначала я не узнал ее. Женщина назвала меня по имени и только тут я сообразил, что это была донья Соледад. Ее перемена была потрясающей. Она стала намного моложе и сильнее. Флоринда сказала, что Соледад провела в ящике пересмотра 5 лет и что орел, приняв ее пересмотр вместо ее осознания, отпустил ее на свободу. Соледад подтвердила это движением головы. Флоринда резко прервала нашу встречу, сказав, что мне пора уходить, потому что у меня не осталось больше энергии. После этого много раз бывая в доме Флоринды, я каждый раз видел ее лишь несколько секунд. Она сказала мне, что решила не учить меня больше, потому что мне выгоднее иметь дело только с доньей Соледад.
 				- 159 - Мы с доньей Соледад встречались несколько раз, но то, что происходило между нами во время этих встреч, осталось чем-то абсолютно непонятным для меня. Каждый раз, когда мы были вместе, она усаживала меня у двери ее комнаты лицом на восток. Сама она садилась справа, касаясь меня. Затем мы останавливали вращение стены тумана и оставались оба в ее комнате лицом к югу. Я уже научился с Гордой останавливать вращение стены. Донья Соледад, казалось, помогала мне понять другой аспект этой способности восприятия. Я правильно заметил с Гордой, что лишь какая-то часть останавливает стену, как-будто я внезапно делился надвое. Часть всего меня смотрела вперед и видела неподвижную стену справа, тогда как другая, более крупная часть более цельного меня, поворачивалась на 90 гр вправо и смотрела на стену. Каждый раз, когда мы с доньей Соледад останавливали стену, мы оставались смотреть на нее, но никогда не входили в пространство между параллельными линиями, как я делал множество раз с женщиной-нагваль и Гордой. Донья Соледад заставляла меня каждый раз вглядываться в туман, как если бы он был отражающим стеклом. Каждый раз я при этом испытывал крайне необычное нарушение ассоциаций. Это было так, как если бы несясь на головокружительной скорости, я мог видеть осколки ландшафта, формирующиеся в тумане, и внезапно оказывался в другой физической реальности. Это был горный район, каменистый и неприветливый. Там всегда была донья Соледад в компании с милой женщиной, которая громко смеялась мне. Моя неспособность запомнить, что мы делали после этого момента, была еще более острой, чем моя неспособность помнить, что женщина-нагваль, Горда и я делали в районе между параллельными линиями. Казалось, что мы с доньей Соледад входили в другую область сознания, неизвестную мне. Я уже был в том состоянии, которое считал самым острым, однако было что-то еще более острое. Этот аспект второго внимания, который донья Соледад, очевидно, показывала мне, был более сложным и недоступным, чем все, с чем я встречался до сих пор. Все, что я мог вспомнить, это чувство большого количества движений - физическое ощущение, подобное тому, когда пройдешь пешком несколько миль или вернешься с горной прогулки. У меня также была ясная телесная уверенность, хотя я и не мог сказать, почему, что донья Соледад, эта женщина и я обменивались словами, мыслями, чувствами, но я не мог вспомнить их. После каждой встречи с доньей Соледад, Флоринда немедленно выпроваживала меня. Словами донья Соледад передавала минимальную часть информации. Мне показалось, что нахождение в состоянии такого повышенного сознания оказало на нее столь глубокое воздействие, что она едва могла говорить. Было что-то такое, что мы видели в этой горной местности, помимо той милой женщины, или что-то такое, что мы делали там вместе, что оставляло нас буквально бездыханными. Она не могла ничего вспомнить, хотя и пыталась. Я попросил Флоринду разъяснить природу моих путешествий с доньей Соледад. Она сказала, что часть ее последних занятий состояла в том, чтобы заставить меня войти во второе внимание так, как это делают сталкеры, и что донья Соледад была более способна, чем она сама, вталкивать меня в пространство сталкеров. На той встрече, которая должна была быть нашей последней, Флоринда, так же как она делала в начале наших занятий, ожидала меня в холле. Она взяла меня за руку и провела в жилую комнату. Мы сели. Она предупредила меня, чтобы я пока не пытался осмысливать свои путешествия с доньей Соледад. Она объяснила, что сталкеры в своей основе отличаются от сновидящих в том, как они используют мир вокруг себя, и что донья Соледад занималась тем, что пыталась помочь мне повернуть голову.
 				- 160 - Когда дон Хуан описывал концепцию поворота головы воина для того, чтобы увидеть новое измерение, я понял это как метафору, под которой подразумевал изменение установки. Флоринда сказала, что описание верно, но это не метафора. Сталкеры действительно поворачивают головы, но делают это не для того, чтобы видеть новое направление, а для того, чтобы по-другому взглянуть на время. Сталкеры повернуты навстречу наступающему времени. Обычно мы смотрим на время, уходящее от нас. Только сталкеры могут менять направление и поворачиваться лицом к набегающему времени. Флоринда объяснила, что поворачивание головы не означает, что смотришь в будущее; это означает, что видишь время как нечто конкретное, хоть и непонятное, поэтому для меня было излишне пытаться обдумывать то, что мы делали с доньей Соледад. Все это будет иметь смысл, если я смогу воспринять целостность самого себя и буду иметь в таком случае энергию, необходимую для того, чтобы разрешить загадку. Флоринда сказала мне тоном человека, вручающего награду, что донья Соледад является сталкером экстра-класса; она назвала ее величайшей из всех них. Она сказала, что донья Соледад может пересекать параллельные линии в любое время. Более того, никто из воинов партии Хуана Матуса не был способен сделать то, что сделала она. Она благодаря своей безупречной технике сталкинга нашла свое параллельное существо. Флоринда объяснила, что все, что я испытал с нагвалем Хуаном Матусом, или Сильвио Мануэлем, или Зулейкой, или Хенаро, было лишь мельчайшей долей второго внимания; то, что помогала испытать мне донья Соледад, было еще одной мельчайшей, но совсем другой долей. Донья Соледад не только заставила меня повернуться к набегающему времени, но она привела меня к своему параллельному существу. Флоринда определила существо как противовес, который имеют все живые твари благодаря тому факту, что они являются светящимися существами, наполненными необъяснимой энергией. Параллельное существо любой личности - это другая личность того же пола, которая тесно и нераздельно соединена с первой. Они существуют в мире в одно и то же время. Два параллельных существа являются как бы концами одной и той же палки. Воину почти невозможно найти свое параллельное существо, потому что в его жизни слишком много отвлекающих факторов и других первостепенных вещей, но тот, кто способен выполнить эту задачу, найдет в своем параллельном существе, как это сделала донья Соледад, бесконечный источник молодости и энергии. Флоринда резко поднялась и отвела меня в комнату доньи Соледад. Возможно потому, что я знал, что это наша последняя встреча, я был охвачен странной тревогой. Донья Соледад улыбнулась мне, когда я сказал ей, что мне только что рассказала Флоринда. Она сказала с истинным, по-моему, смирением воина, что она не учит меня ничему, что все, что она надеялась сделать, так это показать мне свое параллельное существо, потому что именно туда она отступит, когда нагваль Хуан Матус и его воины покинут этот мир. Однако случилось что-то еще, что было вне ее внимания. Флоринда объяснила ей что мы увеличивали энергию друг друга, а это заставило нас встретить наступающее время не в малых дозах, как планировала для нас Флоринда, а невосприемлемыми глотками, как того хотела моя беспорядочная натура. Результат нашей последней встречи был еще более ошеломляющий. Донья Соледад, ее параллельное существо и я оставались вместе в течение необычно долгого времени. Я видел каждую черту лица параллельного существа. Я чувствовал, что она пытается сказать мне, кто она такая.
 				- 161 - Она, казалось, тоже знала, что это наша последняя встреча. В ее глазах было всепобеждающее чувство слабости, затем сила, подобная ветру, унесла нас прочь во что-то такое, что не имело для меня значения. Внезапно Флоринда помогла мне встать. Она взяла меня за руку и повела меня к двери. Донья Соледад пошла с нами. Флоринда сказала, что мне трудно придется, вспоминая все, что произошло, потому что я потакал своей рассудительности - состояние, которое может только ухудшиться, потому что они скоро уйдут и не останется никого, кто помог бы мне сместить уровни сознания. Она добавила, что мы с доньей Соледад еще встретимся опять в мире повседневной жизни. Тогда я повернулся к донье Соледад и попросил вывести меня из моего потворства себе. Я сказал ей, что если это ей не удастся, то пусть она убьет меня. Я не хочу жить в путах своей рассудительности. - Неправильно так говорить, - сказала Флоринда. - Мы - воины, а у воинов в уме только одна мысль - их свобода. Умереть и быть съеденным орлом - это не вызов. С другой стороны, проскочить мимо орла и стать свободным - исключительная доблесть.	 15. Оперенный змей. Закончив все, что было определено правилом, дон Хуан со своей партией воинов были готовы к своей конечной задаче - покинуть мир повседневной жизни. Все, что оставалось Горде, другим ученикам и мне - это быть свидетелями их ухода. Оставалась только одна проблема - что делать с учениками. Дон Хуан сказал, что они должны были бы уйти вместе с ним, влившись в их группу, но они не были готовы. Те реакции, которые они проявили, пытаясь пересечь мост, продемонстрировали ему, в чем были их слабости. Дон Хуан сказал, что выбор его бенефактора ожидать годами, прежде чем собрать партию воинов, был мудрым выбором и дал положительные результаты, тогда как его собственное решение быстро свести меня с женщиной-нагваль и моей группой чуть не оказалось для нас фатальным. Я понял, что он говорит это не как выражение сожаления, а как подтверждение свободы воина выбирать и принимать свой выбор. Более того, он сказал, что серьезно думал, не последовать ли примеру своего бенефактора и что если бы он так сделал, то довольно скоро обнаружил бы, что я не такой же нагваль, как он сам, и никто другой, кроме меня, не продвинулся бы дальше этой точки. Пока же Лидия, Роза, Бениньо, Нестор и Паблито имеют серьезные недостатки; Горде и Жозефине нужно время, чтобы усовершенствовать себя; только с Соледад и Элихио все было в порядке, поскольку они пожалуй, были даже лучше подготовлены, чем воины его собственной группы. Дон Хуан добавил, что теперь девяти из них придется принять свои счастливые или несчастливые обстоятельства и без сожалений и отчаивания или похлопывания друг друга по спине превратить свое проклятие или благословление в живой вызов. Дон Хуан указал, что не все у нас является неудачей, - та небольшая роль, которую мы играли среди его воинов, была полным триумфом, поскольку правило подходило к каждому из моей партии, кроме меня. Я полностью согласился с ним. Начиная с женщинынагваль,
 все было таким, как предписывало правило. Она имела выдержку и контроль; она была на войне и в то же время в покое; без всякой внешней подготовки она справлялась и вела всех одаренных воинов дона Хуана, даже несмотря на то, что они были вдвое старшее. Эти мужчины и женщины признавали, что она была копией другой женщины-нагваль, которую они
 				- 162 - знали. Она в совершенстве воспроизводила каждую из женщин-воинов, а следовательно, она могла воспроизводить также тех пятерых женщин, которых дон Хуан нашел для моей партии, потому что они были копией старших женщин. Лидия была как Гермелинда, Жозефина - как Зулейка, Роза и Горда - как Нелида, а Соледад - как Делия. Мужчины тоже были копиями воинов дона Хуана: Нестор был копией Висенте, Паблито - Хенаро, Бениньо - Сильвио Мануэля, а Элихио был подобен Хуану Туме. Правило действительно было голосом всеохватывающей силы, которая сплавила этих людей в однородное целое. Лишь благодаря странному повороту судьбы они были оставлены беспризорными, без вожака, который нашел бы для них проход в другое сознание. Дон Хуан сказал, что всем членам моей партии придется войти в другое сознание самостоятельно и что он не знает, каковы их шансы, потому что это зависит от каждого из них в отдельности. Он безупречно помог каждому, поэтому его дух свободен от огорчений и заботы, а его ум свободен от пустых рассуждений. Все, что ему осталось сделать, так это показать нам прагматически, что это значит - пересечь параллельные линии внутри самого себя. Дон Хуан сказал мне, что в лучшем случае я смогу помочь только одному из учеников и что он выбрал Горду из-за ее восприимчивости и из-за того, что я уже знаком с ней. Он сказал, что у меня не хватит энергии для остальных, поскольку я должен буду выполнить другие обязанности, пройти по другим тропам действия, которые соответствуют моей истинной задаче. Дон Хуан объяснил мне, что каждый из его собственных воинов знал, в чем состоит эта задача, но не открыл ее мне, потому что мне еще предстояло доказать, что я ее достоин. Тот факт, что они находились в конце своего пути, а также то, что я точно следовал всем инструкциям, сделали необходимым открыть мне эту задачу, хотя бы только частично. Когда дону Хуану пришло время уходить, он дал мне об этом знать, пока я находился в состоянии нормального сознания. Я не понял важности того, что он сказал. Дон Хуан до самого конца пытался научить меня соединять оба моих состояния сознания. Все это было бы очень просто, если бы я оказался способен сделать это. Поскольку и я не оказался способным и был лишь интеллектуально затронут его откровением, он заставил меня сместить уровень сознания для того, чтобы дать мне возможность воспринять события более полно. Он многократно предупреждал меня, что находиться в левостороннем сознании является преимуществом только в том смысле, что там мы быстрее все схватываем. В то же время это невыгодно, потому что позволяет нам с невероятной ясностью фокусироваться каждый раз только на одном предмете; это делает нас зависимыми и уязвимыми. Мы не можем быть сами собой, пока находимся в левостороннем сознании и поэтому нас должны оберегать воины, которые достигли целостности самих себя и знают, как управлять собой в этом состоянии. Горда сказала, что однажды нагваль Хуан Матус и Хенаро собрали всех учеников в ее доме. Нагваль сместил им уровень сознания и сказал им, что его время на земле пришло к концу. Сначала она не поверила ему. Она решила, что он пытается напугать их, чтобы они действовали, как воины, но затем до нее дошло, что в глазах его было такое сияние, которого она не видела раньше. Изменив им уровни сознания, он разговаривал с каждым по отдельности и заставил их вспомнить и суммировать все концепции и процедуры, с которыми он их познакомил. То же самое он проделал со мной. Моя встреча состоялась за день до того, как я видел его в последний раз. В моем случае он продолжал
 				- 163 - такой обзор в обоих состояниях сознания. Фактически, он перемещал меня туда и обратно несколько раз, как бы желая убедиться, что в обоих случаях я получил все полностью. Сначала я не мог вспомнить, что происходило после этого обзора. Однажды Горде в конце концов удалось сломать барьеры моей памяти. Она сказала, что находилась внутри моего ума, как если бы читала меня. Она утверждала, что мою память держит взаперти страх вспомнить свою боль. То, что произошло в доме Сильвио Мануэля вечером перед тем, как они ушли, было нераздельно переплетено с моим страхом. Она сказала, что у нее абсолютно ясное ощущение, что я боюсь, но что она не знает причины этого страха. Она также не могла вспомнить, что в точности происходило в том доме, а в особенности в той комнате, где мы сидели. Пока Горда говорила, я почувствовал, что как бы падаю в бездну. Я сообразил, что что-то во мне пытается создать связь между двумя отдельными событиями, свидетелем которых я был в двух своих состояниях сознания. На левой стороне находились запертые воспоминания о доне Хуане и его партии воинов в их последний день на земле, на правой стороне у меня была память о том, как я прыгнул в тот день в бездну. Пытаясь объединить эти две своих стороны, я испытывал общее чувство физического падения. Колени мои подогнулись и я упал на пол. Когда я описал свой опыт и свою интерпретацию его, Горда сказала, что в мое правостороннее сознание пробивается, без сомнения, воспоминание, которое всплыло у нее, пока я говорил. Она только что вспомнила, что мы сделали еще одну попытку пересечь параллельные линии вместе с нагвалем Хуаном Матусом и его партией. Она сказала, что мы оба вместе с остальными учениками попытались еще один раз перейти мост. Я не мог сосредоточиться на этом воспоминании. Существовала, казалось, какая-то ограничивающая сила, которая мешала мне собрать свои мысли и чувства относительно этого события. Горда сказала, что Сильвио Мануэль велел нагвалю Хуану Матусу приготовить меня и всех учеников к переходу. Он не хотел оставлять меня в мире, потому что считал, что у меня нет ни одного шанса выполнить свою задачу. Нагваль был с ним не согласен, но провел нашу подготовку независимо от своих чувств. Горда сказала мне, что помнит, как я подъехал к ее дому, чтобы отвести ее и других учеников к дому Сильвио Мануэля. Они остались там, а я вернулся назад к нагвалю Хуану Матусу и Хенаро, чтобы приготовиться к переходу. Я не помнил этого совершенно. Она настаивала, чтобы я использовал ее как проводника, поскольку мы были так тесно связаны. Она уверяла меня, что я могу читать у нее в уме и найти там чтонибудь,
 что разбудит у меня полное воспоминание. Мой ум был в состоянии хаоса. Чувство тревоги мешало мне сфокусироваться даже на том, что она говорит. Она продолжала говорить, описывая то, что она вспоминала о нашей второй попытке перейти мост. Она сказала, что Сильвио Мануэль обратился к ним с речью. Он говорил, что они имеют достаточную подготовку, чтобы попытаться перейти еще раз; чтобы полностью войти в другое "я", им необходимо только отбросить намерение своего первого внимания. Как только они окажутся в осознании другого "я", сила нагваля Хуана Матуса и его партии возьмет их и подымет с большой легкостью в третье внимание, чего они не смогут сделать, если ученики будут находиться в своем нормальном сознании. В какой-то момент я перестал слушать Горду; звук ее голоса был для меня действительно помощью. Внезапно память о всем событии всплыла у меня в уме. Я согнулся под грузом воспоминаний. Горда перестала говорить. Когда я рассказал ей о том, что вспомнил, она тоже вспомнила все. Мы сложили вместе последние кусочки отдельных воспоминаний из наших двух состояний сознания.
 				- 164 - Я вспомнил, что дон Хуан и дон Хенаро подготовили меня к переходу, пока я находился в состоянии нормального сознания. Я разумно считал, что они готовят меня к прыжку в бездну. Горда вспомнила, что Сильвио Мануэль, чтобы подготовить их к переходу, подвешивал каждого к потолочной балке в кожаном корсете. В каждой комнате его дома висело по ученику. Они провисели так почти целый день. Горда заметила, что иметь такой корсет в комнате отлично. Хенарос, не зная в действительности, что они делают, наткнулись на квазивоспоминания о тех корсетах, в которых их подвешивали, и создали свою игру. Эта игра соединяла в себе лечебные и очищающие эффекты, так как удерживала от соприкосновения с землей при возможности упражняться еще в координации, которая необходима для перемещения из правой в левую сторону сознания. Их игра была действительно средством, которое помогало им вспомнить. Горда сказала, что после того, как она и все ученики провисели целый день, Сильвио Мануэль опустил их в сумерках на землю. Все они пошли вместе с ним на мост и ждали там с основной партией, пока не показались нагваль Хуан Матус, Хенаро и я. Нагваль Хуан Матус объяснил всем, что на мою подготовку ему понадобилось больше времени, чем он рассчитывал. Я вспомнил, что дон Хуан и его воины пересекли мост прежде нас. Донья Соледад и Элихио автоматически пошли с ними. Женщина-нагваль перешла последней. С другой стороны моста Сильвио Мануэль сделал нам знак начинать переход. Не говоря ни слова, все мы пошли сразу. На середине моста Лидия, Роза и Паблито, казалось, не способны были сделать больше ни шагу. Бениньо и Нестор дошли почти до конца и там остановились. Туда, где стоял дон Хуан, прибыли только я, Горда и Жозефина. То, что произошло потом, очень походило на то, что происходило при нашей первой попытке перехода. Сильвио Мануэль и Элихио держали что-то открытым, что показалось мне действительно щелью. У меня было достаточно энергии, чтобы фокусировать на ней свое внимание. Это не было отверстием в стене тумана, хотя я мог различить туманоподобные испарения вокруг щели. Это было таинственное отверстие, стоявшее само по себе вне остального мира. Оно было размером в рост человека, но узкое. Дон Хенаро пошутил, назвав его "космическим влагалищем"; замечание, которое вызвало хохот у его друзей. Горда и Жозефина держались за меня и мы вошли туда. Я тут же почувствовал себя раздавленным. Та же неизмеримая сила, что чуть не взорвала меня в первый раз, охватила меня вновь. Я ощущал, как Горда и Жозефина сливаются со мной. Я, казалось, был шире, чем они, и эта сила расплющивала меня поверх их обеих. Затем помню, что я лежал на земле, а Жозефина и Горда на мне. Сильвио Мануэль помог нам встать. Он сказал мне, что мы не имеем возможности на этот раз присоединиться к ним в их путешествии, но что, возможно, позднее, когда мы доведем себя до совершенства, орел позволит нам пройти. Пока мы возвращались к его дому, Сильвио Мануэль рассказал мне почти шепотом, что этой ночью моя и их тропы разошлись. Он сказал, что наши тропы никогда не сольются вновь и что я остаюсь в одиночестве. Он убеждал меня быть экономным и использовать каждую крошку энергии, ничего не теряя зря. Он заверил меня, что если я смогу достичь целостности самого себя без чрезмерной утечки энергии, то у меня ее
 				- 165 - останется достаточно, чтобы выполнить свою задачу. Если я чрезмерно опустошу себя, прежде чем потеряю свою человеческую форму, то на мне можно поставить крест. Я спросил его, есть ли способ избежать утечки энергии. Он покачал головой. Он заметил, что такой способ есть, но он не для меня. То, добьюсь я успеха или нет, никак не связано с моими волевыми усилиями. Затем он рассказал мне о моей задаче, но он не сказал мне, как выполнить ее. Он сказал, что когда нибудь орел поставит на мою тропу кого-нибудь, кто расскажет, как это сделать, и до тех пор, пока я не добьюсь в этом успеха, я не буду свободен. Когда мы вернулись в дом, все собрались в большой комнате. Дон Хуан сидел в центре комнаты лицом к юго-востоку, 8 женщин-воинов окружали его. Они сели парами по сторонам света. Затем трое мужчин воинов создали треугольник снаружи этого круга, где Сильвио Мануэль был вершиной треугольника, указывающего на юго-восток. Две женщины-курьера сели по бокам от него, а два мужчины-курьера сели перед ним прямо у стены. Женщина-нагваль усадила учеников мужчин против восточной стены, женщин против западной стены, затем она провела меня к месту сразу позади дона Хуана. Мы сели там вместе. Мы просидели, как мне показалось, только мгновение, однако я ощущал в своем теле прилив необычной энергии. Я считал, что мы сели и сразу же поднялись. Когда я спросил у женщины-нагваль, почему мы встали так быстро, она ответила, что мы просидели там несколько часов и что когда-нибудь, прежде чем я войду в третье внимание, все это вернется ко мне. Горда подтвердила, что у нее тоже было ощущение, что мы сидели в той комнате лишь секунду, и ей никто не сказал, что все было иначе. Нагваль Хуан Матус сказал ей после этого, что на ней лежит обязанность помогать всем ученикам, особенно Жозефине, и что когданибудь
 я вернусь, чтобы полностью перейти в другое "я". Она была связана со мной и Жозефиной. Во время наших совместных сновидений под наблюдением Зулейки мы обменялись огромным количеством нашей светимости, именно поэтому мы смогли выстоять вместе давление другого "я", когда входили в него телесно. Он сказал ей также, что только сила воинов его партии сделала переход на этот раз таким легким и что когда ей придется переходить самостоятельно, она должна быть готова сделать это в сновидении. После того, как мы поднялись, ко мне подошла Флоринда. Она взяла меня за руку и прошлась со мной по комнате, пока дон Хуан и его воины разговаривали с учениками. Она сказала, что я не должен позволять событиям этой ночи на мосту смущать меня. Я не должен считать, как считал когда-то нагваль Хуан Матус, что существует какой-то действительный физический проход в другое "я". Цель, которую я видел, была просто тем воплощением их намерения, которое было смесью одержимости нагваля Хуана Матуса относительно проходов и странного чувства юмора Сильвио Мануэля; смесь того и другого создала "космическое влагалище". Насколько она знает, проход из одного "я" в другое не имеет физической материальности. "Космическое влагалище" было физическим выражением власти двух людей над "колесом времени". Флоринда объяснила, что когда она или ее друзья говорят о времени, они не имеют в виду чего-то такого, что измеряется движением часовой стрелки. Время является сущностью внимания; эманации орла состоят из времени, и по существу, когда входишь в любой аспект другого "я", то знакомишься со временем.
 				- 166 - Флоринда заверила меня, что той самой ночью, пока мы сидели в комнате, у них был последний шанс помочь мне и ученикам повернуться к колесу времени. Она сказала, что колесо времени подобно состоянию повышенного сознания, которое является частью другого "я", так же как левостороннее сознание является частью нашего повседневного "я" и что его физически можно описать как туннель бесконечной длины и ширины - туннель с соответствующими разветвлениями. Каждое ответвление бесконечно и бесконечно число этих ответвлений. Живые твари созданы силой жизни так, что смотрят только в одно ответвление; смотреть в него означает быть пойманным им и жить им, этим ответвлением. Она сказала, что то, что воин называет волей, относится к колесу времени. Это похоже на усик виноградной лозы или на неосязаемые щупальца, которыми мы все обладаем. Она сказала, что конечная цель воина - научиться фокусировать волю на колесе времени для того, чтобы повернуть его. Воины, которые сумели повернуть колесо времени, могут смотреть в любое ответвление и извлекать оттуда все, что пожелают, вроде этого "космического влагалища". Быть пойманным в ответвление времени означает видеть картины этого ответвления только по мере того, как они уходят. Быть свободным от зачаровывающей силы этих желобов означает, что можешь смотреть в любом направлении на то, как картины уходят, или на то, как они приближаются. Флоринда перестала разговаривать и обняла меня, потом прошептала мне на ухо, что вернется назад когда-нибудь, когда я достигну целостности самого себя, чтобы закончить свой инструктаж. Дон Хуан подозвал всех ко мне. Меня окружили. Сначала дон Хуан обратился ко мне. Он сказал, что я не могу идти с ними в их путешествие, потому что меня невозможно оторвать от моей задачи. В подобных обстоятельствах единственное, что можно сделать, так это пожелать мне всего хорошего. Он добавил, что воины не имеют своей собственной жизни. С того момента, как они поймут природу сознания, они перестают быть личностями и человеческие условия больше не являются частью их взглядов. У меня есть мой долг как у воина, и ничто другое не является важным, потому что я остаюсь позади для того, чтобы выполнить крайне неясную задачу. Поскольку я уже освободился от своей жизни, им нечего больше сказать мне, разве что пожелать действовать так хорошо, как только могу. Мне тоже было нечего сказать им кроме того, что я понял и принял мою судьбу. Висенте подошел ко мне следующим. Он заговорил очень мягко. Он сказал, что вызовом для воина является придти к очень тонкому равновесию между положительными и отрицательными силами. Этот вызов не означает, что воин стремится все взять под контроль. Это означает, что воин должен стремиться встретить любую вообразимую ситуацию, ожидаемую и неожиданную, с одинаковой эффективностью. Быть совершенным в совершенных обстоятельствах значит - быть бумажным воином. Мой вызов состоял в том, что я остаюсь позади; их вызов - в том, чтобы идти в неизвестное. Оба вызова были захватывающими. Для воинов восхищение от того, что остаешься, равно восхищению отправления в путешествие. Оба равны, потому что оба состоят из выполнения святого долга. Сильвио Мануэль подошел ко мне следующим; он заботился о практических моментах. Он дал мне формулу, заклинание на те случаи, когда моя задача будет свыше моих сил. Это был тот напев, который пришел мне на ум, когда я в первый раз вспомнил женщину-наваль:	 Я уже отдан силе,	 Что правит моей судьбой.
 				- 167 -	 Я ни за что не цепляюсь, Значит, мне нечего защищать.	 У меня нет мыслей,	 Поэтому я буду видеть.	 Я ничего не боюсь,	 Значит, я запомню себя. Отрешенный и с легким сердцем	 Я проскользну мимо орла,	 Чтобы стать свободным. Он сказал мне, что собирается показать практическое маневрирование вторым вниманием и тут же превратился в светящееся яйцо. Он вернул себе нормальную внешность опять, а затем повторил такие превращения 3 или 4 раза. Я отлично понял, что он делает; ему не понадобилось объяснять мне это, но тем не менее я не мог выразить словами то, что я узнал. Сильвио Мануэль улыбнулся, понимая мою проблему. Он сказал, что требуется огромная сила для того, чтобы освободиться от намерения повседневной жизни. Тот секрет, который он только что открыл мне, состоял в том, как отходить от такого намерения. Чтобы выполнить то, что он сделал, нужно перенести свое внимание на светящуюся оболочку. Он еще раз превратился в светящееся яйцо, и тогда мне стало ясно все, что я знал и так. Глаза Сильвио Мануэля на какую-то секунду фокусировались на точке второго внимания. Голова его была повернута прямо, будто он смотрел прямо перед собой; только глаза его смотрели косо. Он сказал, что воин должен вызвать намерение, а взгляд является секретом. Глаза выманивают намерение. На меня нашла эйфория. В конце концов я теперь имел способность думать о чем-то таком, что я знал, в действительности не зная. Причина того, что видение является зрительным, состоит в том, что глаза нам нужны, чтобы фокусироваться на намерении. Дон Хуан и его партия воинов знали, как использовать свои глаза для того, чтобы поймать другой аспект намерения. Они называли это действие видением. То, что показал мне Сильвио Мануэль, являлось истинной функцией глаз, ловцов намерения. Затем я применил свои глаза, чтобы приманить намерение. Я сфокусировал их на точке второго внимания. Внезапно дон Хуан, его воины, донья Соледад и Элихио стали светящимися яйцами, но это не относилось к Горде, трем сестричкам и троим Хенарос. Я продолжал перемещать глаза туда и обратно между парами света и людьми, пока не услышал щелчок в основании шеи, и тогда все в комнате стали светящимися яйцами. Секунду я думал, что не смогу их различать, но затем мои глаза, казалось, привыкли и я удержал два аспекта намерения, две картины сразу. Я мог видеть их физические тела, а также их светимости. Две сцены не были наложены одна на другую, они были отдельны и все же я мог понять, каким образом. У меня определенно было два канала зрения, где видение совершалось моими глазами и в то же время было независимо от них. Закрывая глаза, я продолжал видеть светящиеся яйца, но уже не видел физических тел. В какой-то момент у меня было острейшее чувство, что я знаю, как перемещать свое внимание на собственную светимость. Я знал также, что стоит мне сфокусировать глаза на моем теле, как я возвращусь на физический уровень. Дон Хенаро подошел ко мне следующим и сказал, что нагваль Хуан Матус дал мне долг как прощальный подарок, Висенте подарил мне вызов, Сильвио Мануэль подарил мне магию, а он хочет подарить мне юмор. Он осмотрел меня снизу доверху и заметил, что с виду я самый
 				- 168 - наипечальнейший нагваль из всех, каких он когда-нибудь видел. Он оглядел учеников и заключил, что нам ничего не остается, как быть оптимистами и смотреть на положительные стороны вещей. Он рассказал нам анекдот о деревенской девушке, которая была соблазнена и покинута городским ухажером. Когда в день ее свадьбы ей сказали, что жених удрал, она взяла себя в руки благодаря той трезвой мысли, что еще не все потеряно. Она потеряла свою девственность, но еще не зарезала поросенка для свадебного пира. Дон Хенаро сказал нам, что единственное, что может помочь нам выбраться из нашей ситуации, которая похожа на ситуацию брошенной невесты, так это держаться за своих поросят, чем бы они ни были, и глупо хохотать. Только путем смеха сможем мы изменить свое положение. Жестами головы и рук он приглашал нас сказать ему сердечное ха-ха. Зрелище учеников, пытающихся смеяться, было таким же смешным, как и мои собственные попытки. Внезапно я рассмеялся с доном Хуаном и его воинами. Дон Хенаро, который всегда сочинял анекдоты о моих поэтических дарованиях, попросил меня громко прочитать мои произведения. Он сказал, что хочет суммировать свои сантименты и свои рекомендации стихотворением, которое прославляет жизнь, смерть и смех. Он имел в виду отрывок из поэмы Хосе Горотиса "Смерть без конца". Женщина-нагваль вручила мне книгу и я прочел тот отрывок, который всегда нравился дону Хуану и дону Хенаро.	 О, какая слепая радость,	 Какое огромное желание Пользоваться воздухом, которым мы дышим,	 Ртом, глазом, рукой. Какое горячее нетерпение	 Потратить абсолютно всего себя	 В одном единственном взрыве смеха.	 О, эта оскорбительная выскочка смерть,	 Которая убивает нас издалека,	 Дотянувшись к нам через удовольствие,	 Которое мы находим	 В ничтожной ласке В чашке чая... Обстановка для стихотворения была захватывающей. Я ощутил озноб. Ко мне подошли Эмилито и курьер Хуан Тума. Они не сказали ни слова. Их глаза сияли, как черный мрамор. Все их чувства, казалось, были сфокусированы в их глазах. Курьер Хуан Тума очень мягко сказал, что когдато в своем доме он ввел меня в мистику мескалито и что это было предшественником другого случая в колесе времени, когда он хотел бы ввести меня в полную и окончательную тайну. Эмилито сказал, как если бы его голос был эхом Хуана Тумы, что они оба уверены, что я выполню свою задачу. Они будут ждать, потому что когда-нибудь я присоединюсь к ним. Курьер Хуан Тума добавил, что орел свел меня с партией нагваля Хуана Матуса как со спасительной командой. Они обняли меня еще раз и оба прошептали, что я должен верить в самого себя. После курьеров ко мне подошли женщины-воины. Каждая обнимала меня и шептала мне на ухо свои лучшие пожелания. Женщина-нагваль подошла ко мне последней. Она села и держала меня между колен, будто я был ребенок. Она излучала привязанность и чистоту. У меня перехватило дыхание.
 				- 169 - Мы поднялись и обошли комнату. Мы разговаривали относительно нашей судьбы. Силы, которые невозможно измерить, привели нас к этому кульминационному моменту. Преклонение, которое я чувствовал, было неизмеримым, и такова же была моя печаль. Затем она открыла мне частичку правила, которое относится к трехзубчатому нагвалю. Она была в состоянии крайнего возбуждения и в то же время она была спокойна. Ее интеллект был безупречен и в то же время она не пыталась рассуждать о чем бы то ни было. Ее последний день на земле поглощал ее. Она наполнила меня своим настроением. Казалось, что вплоть до этого момента я не вполне понимал финальность нашей ситуации. Пребывание на левой стороне обуславливало так, что непосредственный текущий момент заслонял все остальное, и это делало практически невозможным для меня предвидеть дальше этого момента, однако воздействие ее настроения захватило значительную часть и моего правостороннего сознания вместе с его способностью предчувствовать те ощущения, которые придут потом. Я сообразил, что больше не увижу ее никогда. Это было невыносимо. Дон Хуан говорил мне, что на левой стороне нет слез и воин не может больше плакать и единственным выражением боли является дрожь, которая приходит откуда-то из самых глубин вселенной, как если бы одна из эманаций орла была болью. Дрожь воина бесконечна. Пока женщина-нагваль разговаривала со мной и держала меня, я ощутил эту дрожь. Она обняла меня руками за шею и прижала свою голову к моей. Я думал, что она выкручивает меня, как тряпку. Я почувствовал, как что-то выходит из моего тела или из ее тела в мое. Моя боль была столь интенсивной и затопила меня так быстро, что я взбесился. Я упал на пол вместе с женщиной-нагваль, все еще обнимавшей меня. Я подумал, как во сне, что, видимо, ушиб ей лоб при нашем падении. Наши лица были покрыты кровью. Кровь залила ей глаза. Дон Хуан и дон Хенаро быстро подняли меня. Они держали меня. По мне проходили неудержимые судороги, подобные схваткам. Женщинывоины окружили женщину-нагваль; они выстроились в один ряд посередине комнаты; к ним присоединились мужчины. Через мгновение между ними образовалась явная энергетическая цепь. Этот ряд проходил передо мной. Каждый из них подходил на секунду и останавливался передо мной, не разрывая ряда при этом, будто они находились на конвейере, который нес их и останавливал каждого на секунду передо мной. Мужчины-курьеры ушли первыми. Затем женщины-курьеры, затем воины-мужчины, сновидящие, сталкеры и, наконец, женщина-нагваль. Они проходили мимо меня и останавливались в полной видимости на 1-2 секунды - достаточно долго, чтобы Сказать "прощай", а затем исчезали в темноте таинственной щели, которая появилась в комнате. Дон Хуан нажал мне на спину и снял часть моей невыносимой боли. Он сказал, что понимает мою боль и что та близость, которая связывает нагваля-мужчину с нагвалем-женщиной является чем-то таким, что нельзя сформулировать. Она существует как результат эманаций орла. После того, как эти двое людей сведены вместе, а затем разъединены, нет никакого способа заполнить пустоту, потому что это не социальная пустота, а движение этих эманаций. Дон Хуан сказал мне, что он собирается переместить меня в мое крайнее правое сознание. Он сказал, что маневр этот милосердный, хотя и временный: он позволит мне на некоторое время забыть, но не успокоит меня, когда я вспомню. Дон Хуан также сказал мне, что акт воспоминания является абсолютно непознаваемым. Фактически, это акт воспоминания самого себя, который не прекращается после того, как вспомнишь все взаимодействия, которые имел на своей левой стороне сознания. Напротив, воспоминание самого себя продолжает поднимать на
 				- 170 - свет каждое воспоминание, которое светящееся тело хранит с момента рождения. Те систематические взаимодействия, через которые воины проходят в состоянии повышенного сознания, являются лишь средством заставить другое "я" раскрыть себя в воспоминаниях. Этот акт воспоминания, хотя он и кажется относящимся только к воинам, касается в действительности каждого человеческого существа: каждый из нас может идти прямо в память нашего светящегося тела, достигая неимоверных результатов. Затем дон Хуан сказал, что в этот день в сумерках они уйдут и единственное, что им осталось сделать для меня, так это создать отверстие, разрыв в континууме моего времени. Они собирались заставить меня прыгнуть в бездну для того, чтобы прервать эманации орла, изза которых у меня есть ощущение, что я цельный и непрерывный. Прыжок должен быть сделан, пока я буду находиться в состоянии нормального сознания. Идея состояла в том, что мое второе внимание возьмет верх; вместо того, чтобы умереть на дне бездны, я полностью войду в свое другое "я". Дон Хуан сказал, что я через некоторое время выйду из второго "я" после того, как моя энергия будет израсходована, но выйду я не на той же самой вершине, с которой я собираюсь прыгать. Он предсказал, что я материализуюсь на своем любимом месте, где бы оно ни было. Это и будет разрывом в континууме моего времени. Затем он полностью выпихнул меня из моего левостороннего сознания, и я забыл свою боль, свою цель, свою задачу. В сумерках того же вечера Паблито, Нестор и я прыгнули в пропасть. Расчет нагваля был столь точным и столь милосердным, что ничего из события их прощания не проникло через границы другого события, когда мы остались живы после прыжка в верную смерть. Каким бы поразительным ни было это событие, оно бледнело в сравнении с тем, что происходило в другой сфере. Дон Хуан заставил меня прыгнуть как раз в тот момент, когда он и все его воины воспламеняли свое сознание. У меня было подобное сну видение ряда людей, смотрящих на меня. Впоследствии я разумно решил, что это одно из длинной серии видений или галлюцинаций, которые прошли передо мной во время прыжка. Такова была жалкая интерпретация моего правостороннего сознания, подавленного чудовищностью всего этого события. На своей левой стороне я понял, однако, что вошел в свое другое "я" и этот вход не имел никакого отношения к моей рациональности. Воины партии дона Хуана удержали меня на бесконечный момент, прежде чем исчезнуть во всеобщем свете, прежде чем орел пропустил их. Я знал, что они находятся в сфере эманаций орла, которой я не мог достичь. Они ждали дона Хуана и дона Хенаро. Я видел, как Дон Хуан занял место впереди, а затем это была только линия ослепительных огней в небе. Что-то подобное ветру, казалось, заставляло ряд огней сокращаться и сжиматься. В одном месте, там, где находился дон Хуан, появилось сильное сияние. Я подумал об оперенном змее из тольтекской легенды. А затем огни исчезли. ------------------------------------------------ --------- Кецалькоагль - змей с изумрудными перьями.
 				- 171 -	Примечание: Для того, чтобы избежать риска физических повреждений, проконсультируйтесь со своим преподавателем физкультуры, прежде чем приступать к этой или какой либо другой программе физических упражнений. Инструкции представленные в этой книге никоим образом не могут считаться медицинской консультацией. Автор, издатель и владелец авторских прав на публикацию не несут никакой ответственности за какой либо ущерб, связанный с движениями, описанными в этой книге. 	Всем практикующим Тенсегрити, которые объединив свои силы вокруг него, привели меня в соприкосновение с энергетическими формулировками, которые никогда не были доступны дону Хуану Матусу и шаманам его линии.СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ МАГИЧЕСКИЕ ПАССЫ ТЕНСЕГРИТИ ПЕРВАЯ СЕРИЯ. СЕРИЯ ДЛЯ ПОДГОТОВКИ НАМЕРЕНИЯ. ВТОРАЯ ГРУППА. РАЗМЕШИВАНИЕ ЭНЕРГИИ ДЛЯ НАМЕРЕНИЯ. ТРЕТЬЯ ГРУППА. СБОР ЭНЕРГИИ ДЛЯ НАМЕРЕНИЯ ЧЕТВЕРТАЯ ГРУППА. ВДОХ ЭНЕРГИИ НАМЕРЕНИЯ ВТОРАЯ СЕРИЯ. СЕРИЯ ДЛЯ МАТКИ ПЕРВАЯ ГРУППА. МАГИЧЕСКИЕ ПАССЫ ПРИНАДЛЕЖАЩИЕ ТАЙШЕ АБЕЛЯР ВТОРАЯ ГРУППА. МАГИЧЕСКИЙ ПАСС ФЛОРИНДЫ ДОННЕР ТРЕТЬЯ ГРУППА. МАГИЧЕСКИЕ ПАССЫ ПРИНАДЛЕЖАЩИЕ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО КЭРОЛ ТИГГС. ЧЕТВЕРТАЯ ГРУППА. МАГИЧЕСКИЕ ПАССЫ ГОЛУБОЙ ЛАЗУТЧИЦЫ ТРЕТЬЯ СЕРИЯ. ВЕСТВУДСКАЯ СЕРИЯ ПЕРВАЯ ГРУППА: ЦЕНТР ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЙ МАГИЧЕСКИЕ ПАССЫ ДЛЯ ЦЕНТРА РЕШЕНИЙ. ВТОРАЯ ГРУППА. ПЕРЕПРОСМОТР ТРЕТЬЯ ГРУППА. СНОВИДЕНИЕ ЧЕТВЕРТАЯ ГРУППА. ВНУТРЕННЯЯ ТИШИНА ЧЕТВЕРТАЯ СЕРИЯ. СЕРИЯ ТЕПЛА: РАЗДЕЛЕНИЕ ЛЕВОГО И ПРАВОГО ТЕЛ ПЕРВАЯ ГРУППА: РАЗМЕШИВАНИЕ ЭНЕРГИИ ЛЕВОГО И ПРАВОГО ТЕЛ. ВТОРАЯ ГРУППА: ПЕРЕМЕШИВАНИЕ ЭНЕРГИИ ЛЕВОГО И ПРАВОГО ТЕЛ. ТРЕТЬЯ ГРУППА:ДВИЖЕНИЕ ЭНЕРГИИ ЛЕВОГО И ПРАВОГО ТЕЛ ПРИ ПОМОЩИ ДЫХАНИЯ. ЧЕТВЕРТАЯ ГРУППА: ПРЕДРАСПОЛОЖЕННОСТЬ ЛЕВОГО И ПРАВОГО ТЕЛ. ПЯТАЯ СЕРИЯ. МАСКУЛИННАЯ СЕРИЯ ШЕСТАЯ СЕРИЯ. ПРИСПОСОБЛЕНИЯ, ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ ВМЕСТЕ С ОСОБЫМИ МАГИЧЕСКИМИ ПАССАМИ ПЕРВАЯ КАТЕГОРИЯ. ВТОРАЯ КАТЕГОРИЯ
 	ВВЕДЕНИЕ
 	Тенсегрити - это версия некоторых особых движений, открытых и развитых шаманами, жившими в древней Мексике. Эти шаманы называли эти движения магическими пассами, потому что они обнаружили их, находясь в шаманских состояниях повышенного осознания. 	Они называли эти состояния повышенного осознания сновидением, потому что их происхождение лежало в обычных снах. Эти шаманы, посредством своей дисциплины, были способны развивать некоторые аспекты своего обычного, дневного осознания, которые они затем применяли во сне. Они относились к дневному осознанию как ко вниманию, которое они уделяют элементам своего мира повседневной жизни. Они утверждали, что люди бросают беглый и поверхностный взгляд на все, что окружает их, что они не изучают вещи а скорее просто устанавливают их присутствие при помощи некоторого внимания, которое является частью их общего осознания. Они утверждали также, что такой же беглый и поверхностный взгляд можно бросать и на элементы обычных снов. Они называли такую деятельность вниманием сновидения. 	Изучение внимания сновидения дало этим шаманам основную классификацию снов. Они обнаружили, что большинство снов были образами, продуктами познавательной деятельности их повседневного мира, тем не менее существовали и такие сны, которые не входили в эту классификацию. Эти шаманы утверждали, что такие сны были настоящими состояниями повышенного осознания, в которых элементы снов были не образами, а генерирующими энергию событиями. Они назвали их входами в другие миры. 	Их идея о существовании других миров была результатом их способности видеть энергию напрямую, так, как она течет во вселенной. Они утверждали, что такой способностью обладает любой человек и описывали ее как состояние повышенного осознания, в котором человеческое тело способно воспринимать энергию как поток, течение, вибрацию, похожую на ветер. Дон Хуан Матус учил меня, что видение энергии возникает из за того, что система интерпретаций, свойственная человеку, на некоторое время останавливается. Он объяснял, что маги древней Мексики, которые открыли магические пассы, и которые были основателями его линии, обнаружили, что это вибрационное свойство потока энергии превращается в данные органов чувств во всем человеческом теле. Они считали, что все части человеческого тела так или иначе участвуют в превращении этого потока, течения или вибрации в некоторый тип ощущений. Полная сумма этой бомбардировки энергией превратилась вследствие привычки в систему интерпретаций, которая позволила воспринимать людям вселенную так, как они это делают теперь. 	Результатом строгой дисциплины этих магов было то, что им удавалось остановить эту систему интерпретаций. Они называли эту остановку видением и сделали ее краеугольным камнем своего знания. Видение энергии так, как она течет во вселенной было для них особым средством, которое они использовали для создания своей системы классификаций. Например, обладая этой способностью они постигли то, что вся вселенная доступна для восприятия человека в виде некоторых миров, расположенных слоями как в луковице, и этих слоев тысячи и тысячи. Они верили, что повседневный мир человечества - это один из таких слоев. Они также считали, что другие слои не только доступны человеческому восприятию, но и являются частью природного наследия человека. 	Другим важным аспектом их знания, аспектом, который был также последствием их способности видеть энергию так, как она течет во вселенной, было открытие свойств человеческой конфигурации, открытие явления, которое они назвали точкой сборки. Для них энергетическая конфигурация человека была набором энергетических полей, связанных вместе некоторой вибрационной силой, которая собирала эти энергетические поля в светящийся шар энергии. Маги древней Мексики видели человека как продолговатую форму, похожую на яйцо, или круглую форму, похожую на шар. Поэтому они называли их светящимися яйцами или светящимися шарами. 	Эти шаманы обнаружили, что на задней стороне этого светящегося шара находится точка огромной яркости. Напрямую наблюдая энергию, они выяснили, что эта точка является ключевой в процессе превращения энергии в данные органов чувств и последующей их интерпретации. По этой причине они называли ее точкой сборки и считали, что именно в ней собирается восприятие. Они говорили, что точка сборки расположена на расстоянии вытянутой руки за лопатками. Они также обнаружили, что в этом месте располагается точка сборки всей человеческой расы. 	Они считали, что расположение точки сборки в этом месте является следствием привычки и социализации. Впоследствии они поняли, что это просто произвольное положение, которое создает иллюзию неизменности и окончательности. Продуктом этой иллюзии стала непоколебимая уверенность людей в том, что мир, с которым они имеют дело в повседневной жизни - это единственный существующий мир и что его окончательность неоспорима. 	Шаманы древней Мексики считали, что это чувство окончательности возникло из-за того, что оно никогда не подвергалось сомнению. Для них способность видеть энергию напрямую, так, как она течет во вселенной была средством исследования этого чувства. Используя это средство, они пришли к заключению, что есть огромное количество миров, доступных восприятию человека. Они описывали эти миры как самодостаточные реальности: реальности, в которых человек может сражаться и действовать. В других мирах человек может жить и умирать, так же как и в мире повседневных дел. 	Как уже было сказано, для шаманов древней Мексики сны являлись настоящими вратами, сквозь которые их восприятие могло проникать в эти другие реальности, в другие слои "луковицы". Дон Хуан объяснял свою схему классификаций снов используя испанские слова. Обычные сны он называл suenos. Сны, элементы которых порождали энергию он называл ensuenos. Сны, в которых присутствовали элементы, порождающие энергию были для этих шаманов снами, в которых они могли видеть энергию так, как она течет во вселенной. Например, дон Хуан объяснял, что когда шаман видит человека, то он видит светящийся шар. Он говорил, что когда шаманы применили этот критерий к своим снам, то они обнаружили, что элементы большинства их снов были фантасмагорическими: они не содержали энергии. Тем не менее они обнаружили, что у них бывают такие сны, в которых элементы снов содержат энергию если применить этот критерий. Это значило, что во сне, который казался обычным и банальным им удавалось приостановить свою систему интерпретаций. Таким образом они могли видеть энергию, поддерживающую все, на что они смотрели в своих снах. 	Шаманы древней Мексики, пребывая в этих снах с элементами, порождающими энергию, обнаружили, что некоторые положения и движения тела приводят их в не сравнимое ни с чем чувство физической бодрости, молодости и ментального благополучия. Они захотели воспроизвести эти движения и в своем обычном состоянии сознания. Результатом такого стремления стали магические пассы. 	Так как они оказывали невероятный эффект хорошего самочувствия и физического и умственного равновесия, то эти пассы действительно являлись магическими и поэтому эти шаманы окружили их строгой секретностью и ритуалами и обучали им только практикующих шаманов. 	В то время, когда я вошел в мир дона Хуана, обучение и практика магических пассов была такой же секретной как и всегда, хотя и не настолько ритуалистической. Дон Хуан комментировал это так: ритуал потерял свое значение с тех пор как новое поколение практикующих стало больше интересоваться эффективностью и функциональностью. Тем не менее он рекомендовал мне ни при каких обстоятельствах не разговаривать о магических пассах с его учениками или другими людьми. Он аргументировал это тем, что магические пассы предназначены персонально для определенного человека и что их эффект настолько велик, что только те, кто серьезно относятся к пути шаманов могут практиковать их, потому что они обладают жесткостью и выносливостью, необходимой для того, чтобы извлечь пользу из этой практики. 	Согласно дону Хуану, маги древней Мексики придавали огромное значение физической доблести и умственному здоровью, такое же значение придается им и современными магами. Я мог бы подтвердить справедливость этого утверждения, наблюдая его и 15 его соратников магов. Великолепное состояние физической и умственной уравновешенности было их главной чертой. 	Когда я прямо спросил дона Хуана, почему маги придают такое значение физической стороне человека, то его ответ был для меня полной неожиданностью. В те годы я верил в духовную сторону человека, в сторону, в существовании которой я был даже если и не полностью убежден, то, по крайней мере, был склонен предполагать возможность ее существования, и поэтому дон Хуан был для меня духовным человеком. 	- Маги вообще не духовны, - сказал он. - Они очень практичные существа. Это широко известный факт, что маги, или так называемые шаманы в общем считаются эксцентричными или даже сумасшедшими. Возможно это и заставляет тебя думать, что они духовны. Они кажутся сумасшедшими, потому что они все время пытаются объяснить вещи, которые не могут быть объяснены. Пытаясь сделать это, они теряют согласованность и говорят бессмысленные вещи, которые если их воспринимать с точки зрения магов, вообще не являются бессмысленными, а скорее тщетными попытками дать развернутые объяснения, что не может быть сделано ни при каких условиях. 	Дон Хуан превозносил до небес физическое совершенство магов древности. Он все время подчеркивал необходимость обладать гибким подвижным телом. 	- Уравновешенность и физическая доблесть были самыми главными элементами жизни этих мужчин и женщин, - однажды сказал он мне. Трезвость и прагматизм - это единственные необходимые условия для достижения безмолвного знания - для вхождения в другие реальности восприятия. Для того, чтобы осуществлять навигацию в неизвестном, необходимо чувство вызова, но не безрассудства. Для того, чтобы достичь равновесия между смелостью и безрассудством, маг должен быть невероятно умеренным, предусмотрительным, искусным и находиться в великолепной физической форме. 	Великолепное физическое состояние, которое дон Хуан постоянно пропагандировал с первых дней нашего взаимодействия было следствием постоянного выполнения магических пассов шаманов древности. Он обучил меня большому количеству магических пассов, а также бесконечному множеству других вещей, имеющих отношение к шаманам и их знанию, но вместе со всем этим знанием он оставил меня также и с уверенностью в том, что я являюсь последним звеном в его линии. Принятие такого наследства автоматически подразумевало задачу найти новые пути распространения знаний его линии, так как ее продолжение потеряло свою актуальность. 	Я должен внести ясность и прояснить этот момент: дон Хуан никогда не был заинтересован в том, чтобы обучать своему знанию. Его интересовало продолжение своей линии. Мы - его четверо учеников, были элементами, средствами - выбранными, как он говорил, самим духом, ведь он не принимал активного участия в том, чтобы продолжить свою линию. Поэтому он предпринял титаническую попытку научить нас всему, что он знал о магии, или шаманизме и развитии нашей линии. 	В ходе моего обучения, он обнаружил, что моя энергетическая конфигурация настолько отличается от его, что это может означать единственное - конец его линии. Я сказал ему, что меня крайне возмущает его интерпретация какой-то невидимой разницы между нами. Мне не нравилось нести на себе груз ответственности быть последним в его линии, и я не понимал его аргументов. 	- Хотя и кажется, что маги ничего не делают кроме принятия решений, на самом деле они вообще не принимают решений, - сказал он. 	Он объяснил, что маги древней Мексики верили, что выбор, так как его понимают люди - это предпосылка мира знания человека, но это только благожелательная интерпретация чего-то, что обнаруживает себя, когда осознание путешествует за пределами нашего мира, благожелательная интерпретация покорности. Люди мучаются в агонии под воздействием сил, которые тянут их в разные стороны. Искусство мага состоит не в том, чтобы выбирать, а в том, чтобы быть достаточно утонченными и соглашаться. 	Я не решал выбрать тебя, и я не решал каким ты будешь. Так как я не могу решить, кому я могу передать свое знание. Я должен принять того, кого предлагает мне дух, и этим человеком был ты, и энергетически ты способен только на окончание, а не на продолжение. 	Он сказал, что конец его линии не имеет ничего общего с успехом или поражением мага, ищущего полную свободу. Он совершенно не относится к его усилиями, или к нему самому. Он понимал это как нечто, что зависит от выбора находящегося за пределом человеческого уровня, не на уровне существ или сущностей, но на уровне безличных сил вселенной. 	В конце концов я принял то, что дон Хуан называл моей "судьбой". Приняв это, я оказался лицом к лицу с другим аспектом, который имел отношение к "закрытию двери за нами". Так сказать, я принял ответственность за то, что же делать со всем тем, чему он меня научил и сделать это безупречно. 	Сначала, я задал себе серьезный вопрос, что делать с магическими пассами: аспектом знания дона Хуана, наиболее наполненным прагматизмом и функциональностью. Я решил использовать магические пассы и обучать им всех, кто захочет им научиться. Мое решение положить конец той секретности, которая окружала их на протяжении огромной протяженности времени, была следствием того, что я нахожусь в конце линии дона Хуана. Для меня стало непостижимо, как я могу нести секреты, которые даже не являются моими. Это было не мое решение - держать магические пассы в секрете. Тем не менее - это мое решение, прекратить такое положение вещей. 	Я постарался представить их в более общем виде, в форме, доступной для любого человека. Результатом этого стала конфигурация слегка модифицированных форм каждого из пассов магов древней Мексики. Я назвал эту новую конфигурацию движений Тенсегрити. Этот термин относится к архитектуре и означает "свойство скелетных структур, включающих в себя элементы работающие на сжатие и на растяжение таким образом, что это обеспечивает работу каждого элемента с максимальной эффективностью и экономией. "Для того, чтобы объяснить тот факт, что магические пассы были открыты магами в древние времена, я должен прояснить следующее: "древние времена" для дона Хуана означали период от 7000 до 10000 лет тому назад; это данные, которые кажутся чем-то неуместным с точки зрения классификационных схем современных ученых. Когда я стал спорить с доном Хуаном и говорить ему о несоответствии между его утверждением и тем, что я считал более реалистичной точкой зрения, то он остался непоколебим в своем убеждении. Он верил в непреложность того факта, что люди, жившие в Новом Мире 7000-10000 лет тому назад так глубоко интересовались сутью вселенной и восприятия, что современный человек никогда даже и не приближался к такому пониманию. 	Вне зависимости от нашей разницы во мнениях секретность, которая окружала магические пассы в течение веков и прямой эффект, оказанный ими на меня, оказали глубокое влияние на то, как я относился к ним. То, что я представляю в этой работе - это личное отражение этого влияния. Я чувствую себя обязанным представить их в точности в той же манере, в какой они были представлены мне.
 	МАГИЧЕСКИЕ ПАССЫ
 	Впервые дон Хуан серьезно заговорил со мной о магических пассах в тот момент, когда он самым унизительным образом принялся комментировать мой вес. 	- У тебя слишком круглое лицо, - сказал он, оглядывая меня с головы до пят и неодобрительно покачивая головой. - Ты уже близок к тому, чтобы быть толстым. Изношенность и усталость уже начинают сказываться в тебе. Как и любой другой представитель твоей расы, ты отращиваешь слой жира на своей шее словно у быка. Пришло время, когда ты должен принять всерьез одну из величайших находок магов: магические пассы. 	Так как раньше он говорил о магических пассах лишь мельком, то я даже не помнил, когда он мне о них говорил. 	- Дон Хуан, о каких это магических пассах ты говоришь? - спросил я, будучи действительно раздраженным. - Как я могу относиться к ним всерьез, если я раньше о них ничего не слышал? - Ты, наверное, пытаешься меня обмануть, не так ли? - сказал он с неприятной улыбкой. - Я не только много раз говорил тебе о магических пассах, но и ты уже давно знаешь многие из них. Я все время учил тебя им. 	Он был прав в том, что я вел себя отвратительно. Я был удивлен предметом разговора, о существовании которого я не подозревал, но то, что он все время обучал меня магическим пасам было явной ложью. Я стал страстно протестовать, как будто от его заявления зависели моя жизнь и смерть. 	- Не будь таким страстным, защищая свое замечательное Я, - пошутил он. - Я не хотел оскорблять тебя - он сделал смешной жест бровями, изображая извинение. - Все что я хотел сказать, это то, что ты пытаешься имитировать все то, что делаю я, поэтому я воспользовался твоей тягой к имитации. Я показывал тебе различные магические пассы, и ты всегда воспринимал их как тот способ, которым я для развлечения похрустываю своими суставами. Мне нравится то, как ты их интерпретируешь: способ хрустеть суставами! Мы будем и впредь относиться к ним тем же образом. 	- Я показал тебе десять разных способов хрустеть суставами. Каждый из них - это магический пас, который предназначен для совершенствования твоего и моего тела. 	Дон Хуан хрустел своими суставами, делая магические пассы. Для этого он особым образом двигал руками, ногами, туловищем и бедрами, как я считал, для того, чтобы добиться максимального растяжения своих мышц, костей и связок. С моей точки зрения, результатом таких растягивающих движений было то, что он становился способен издавать хрустящие звуки, которые он издавал к моему удивлению и удовольствию, и время от времени просил меня имитировать его поведение. 	Таким удивительным способом, он подзадорил меня запомнить движения и повторять их дома до тех пор, пока я не смогу извлекать из своих суставов такие же звуки, как и он. Мне никогда не удавалось издать такие звуки, но, тем не менее, я определенно, хотя и непреднамеренно выучил все движения. 	- Почему они называются магическими пассами? - спросил я. 	- Они не только называются магическими пассами, - сказал он, - они и есть магические! Они производят эффект, который нельзя объяснить обычным способом. Эти движения не являются физическими упражнениями или позами тела, они являются действительной попыткой достичь оптимального состояния бытия. Намерение тысяч магов пропитывает эти движения. Если практиковать их, даже иногда, то это приводит к остановке разума. 	- Что ты имеешь в виду под тем, что разум приходит к остановке? 	- Все, что мы делаем в мире, - сказал он, - мы узнаем и идентифицируем, превращая это в линейность подобия и сходства. Похоже, что дон Хуан очень старался найти способ объяснить то, о чем он говорит. Он сделал большую паузу, словно для того, чтобы найти правильные слова или подходящую последовательность мыслей. Я оставался в молчании. Я так мало знал о предмете нашего разговора, что я даже не пытался думать обо всем этом. Все, что у меня было, это мое любопытство, я хотел узнать, что такое эти магические пассы. 	Дон Хуан поднялся. Похоже, что с него было довольно. Мы сидели в столовой комнате и пили травяной чай, который он сделал из ароматных листьев с кустов, которые росли у него во дворе. Он извинился и сказал, что для него пришло время вздремнуть. Дон Хуан засыпал на небольшое время днем и ночью. Он спал небольшими промежутками, не более двух часов, это был его распорядок сна. Если он был очень усталым, то он спал по шесть часов, с перерывом на бодрствование на два часа. 	Долгое время мы не затрагивали тему магических пассов. Однажды, он продолжил свое объяснение, неожиданно для меня, но не для него, похоже, что он осознавал, что объяснение было прервано, а я уже об этом полностью забыл. 	- Как я тебе уже говорил, для людей существуют линии подобия, - сказал он, - линии вещей, подобных друг другу и связанных между собой какими-то целями. Например, когда ты говоришь слово "вилка", то немедленно воссоздаешь в себе идею ложки, ножа, скатерти, салфетки, тарелки, чашки и блюдца, бутылки вина, суп с фрикадельками, банкет, день рождения, фиесту. Ты можешь до бесконечности продолжать перечислять вещи, связанные вместе своими целями, своим смыслом. Все, что мы делаем, связано таким образом. Что касается магов, то они видят, что все эти линии взаимосвязей, все эти линии вещей, связанных вместе целями, ассоциируются с представлениями человека о том, что вещи неизменны и вечны как слово Бога. 	- Дон Хуан, я не понимаю, почему ты привносишь в это объяснение слово Бога? Что слово Бога делает с тем, что ты пытаешься объяснить? 	- Все! Кажется, что в наших умах, вся вселенная похожа на слово Бога: абсолютное и неизменное. Это тот способ, которым мы ведем себя: в глубине наших умов есть контролирующее устройство, которое не позволяет нам прекратить считать, что слово Бога, то, как мы его принимаем и в которое мы верим, имеет отношение к мертвому миру. С другой стороны, живой мир находится в состоянии постоянного изменения. Он движется, он изменяется, он изменяет сам себя. 	- Магические пассы шаманов являются магическими, потому что в ходе их практики, тело понимает, что все является потоком, изменением, вместо того, чтобы быть неизменной связью подобий. А так как все во вселенной - это изменение, поток, то этот поток можно остановить. Можно поставить на него плотину и это остановит или исказит этот поток изменений. 	Слова дона Хуана вызвали во мне странную реакцию. Я почувствовал себя испуганным странным образом, но этот страх был на самом деле не страх за себя, это был скорее страх того, что было наложено на меня. Я впервые ясно почувствовал, что дон Хуан приводит в раздражение ту часть меня, которая на самом деле не является мной. 	Я был очень смущен, после некоторого времени мучений, вызванных его заявлением, я услышал, что я говорю против собственного желания. Я услышал как я говорю, - Но, дон Хуан значит ли это, что ты говоришь мне, что каждый раз, когда ты хрустишь суставами, или каждый раз, когда я пытаюсь тебя имитировать, я действительно что-то меняю внутри себя? 	- А, нечто внутри тебя, что на самом деле тобой не является, сейчас разозлилось, - смеясь, парировал дон Хуан. Для меня наступил еще один момент сильных внутренних противоречий. Что-то во мне было очень обозлено, хотя это не могло быть мной. Дон Хуан сильно потряс меня за плечи. Я почувствовал, как моя шея болтается взад и вперед, так сильно он меня схватил. Это меня мгновенно привело в себя. Он усадил меня на низкую кирпичную стену. По этой стене всегда ползали цепочки муравьев, поэтому я никогда не любил на ней сидеть. Муравьи немедленно залезали ко мне в одежду. Я всегда очень хорошо чувствовал, как муравьи ползают по мне, но на этот раз, как только я сел, муравьи прервали свою линию. Я видел как они ползают вокруг моего тела, словно они смущены чем-то или запутались. Я очень заинтересовался, какой окольный путь они выберут, по моей спине или по животу. Я хотел увидеть, каким путем они пойдут. Но тут мое внимание привлекли слова дона Хуана и я забыл о муравьях. 	- Не беспокойся о муравьях, - сказал дон Хуан, читая мои мысли. - В настоящий момент ты переполнен необычной энергией, продуктом твоих внутренних дилемм. Муравьи будут считать тебя непроходимым и опасным, и они будут блуждать вокруг тебя до тех пор, пока твоя энергия не нормализуется или пока ты не встанешь и уйдешь. А теперь, отвечая на твой вопрос, который твой разум намеревал как неприятное возражение, я могу сказать тебе, что действительно, каждый раз, когда мы выполняем магический пас, мы на самом деле меняем основную структуру нашего существа. Мы ставим плотину на поток, который мы приучились воспринимать как неизменную связь вещей. 	Запинающимся голосом, который казалось не мог принадлежать мне, я попросил дона Хуана дать мне пример того, как ставится плотина на тот поток, о котором он говорит. Я сказал ему, что я хочу представить это в своем уме. 	- В твоем уме? Тебе лучше научиться называть вещи своими именами. То, что ты называешь своим умом - это не есть твой ум. Маги убеждены, что наши умы - это чуждые вещи, которые были вложены в каждого из нас. Прими это как факт, без каких либо дальнейших объяснений. 	По мне прошла новая волна пугающих чувств, такая же, как раньше. На этот раз я почувствовал это более четко. Это волна происходила не из меня, хотя и была связана со мной. Дон Хуан что-то делал со мной, таинственное и доброе, и в то же время невероятно негативное. Я чувствовал это как попытку прервать какой-то фильм, который был приклеен ко мне. Его глаза были зафиксированы на мне, он смотрел не моргая, пристальным взглядом. 	Он перевел взгляд и не глядя на меня, продолжил. - Я приведу тебе пример, - сказал он. - Например, в моем возрасте я должен страдать от высокого кровяного давления. Если я пойду к доктору, то доктор, даже не глядя на меня, может предположить, что я старый индеец, который болеет неизвестно чем по причине жизненных трудностей и плохой диеты; все это должно было бы естественным образом привести меня в ожидаемое и естественное состояние, в котором у меня было бы высокое кровяное давление, естественное положение вещей для моего возраста. 	- У меня нет никаких проблем с высоким кровяным давлением, не потому что я сильнее чем обычный человек или таково мое строение тела, а потому что благодаря магическим пасам мое тело разбило все шаблоны поведения, из-за которых у меня может быть высокое кровяное давление. Я могу честно сказать, что каждый раз, когда я похрустываю своими суставами, выполняя магический пас, я блокирую поток ожиданий и поведения, которое в моем возрасте обычно сказывается как высокое кровяное давление. 	- Другим примером, который я могу тебе привести, является подвижность моих коленей. Неужели ты не замечал, насколько я подвижнее тебя? Когда дело доходит до движения коленями, то я становлюсь словно ребенок! При помощи магических пассов я создаю плотину в потоке поведения и физического состояния, которые делают колени мужчин и женщин негибкими, когда они достигают определенного возраста. 	Одно из самых раздражающих чувств, которые я когда либо испытывал, вызывал у меня тот факт, что дон Хуан Матус, хотя он и годился мне в дедушки, был бесконечно моложе, чем я. По сравнению с ним я был негибким, мнительным и повторяющимся. Я был дряхлым. Он, с другой стороны, был свежим, изобретательным, подвижным, полным ресурсов, короче говоря, он обладал тем, чего не было у меня, хотя я и был молод, он обладал молодостью. Он с удовольствием постоянно повторял, что юность отпугивает дряхлость. Следуя вспышке энергии, которая взорвалась во мне, я открыто выразил свою досаду, - Дон Хуан, как это может быть, - сказал я, - что ты можешь быть моложе чем я? 	- Я победил свой ум, - сказал он, широко открыв глаза, для того чтобы выразить недоумение. - У меня нет ума, который мог бы сказать мне, что пришло время становиться старым. Я не соблюдаю соглашений, в которых я не участвую. Запомни это: для магов это не просто лозунг. Они не соблюдают соглашений, в которых они не участвуют. Быть пораженным старостью - это одно из таких соглашений. 	Долгое время мы молчали. Похоже, что дон Хуан чего-то ждал. Я думаю, что он ждал эффекта, который должны были вызвать его слова. То, что я считал своим внутренним психологическим единством, было расколото на две четких ответных реакции, возникших внутри меня. С одной стороны, я всеми силами отказывался признавать ту чепуху, которую говорил дон Хуан; тем не менее, с другой стороны, я не мог не согласиться с тем, насколько точны были его замечания. Дон Хуан был стар, и в то же время вообще не был старым. Он был моложе чем я. Он был свободен от обременительных мыслей и привычных шаблонов поведения. По своей воле он странствовал по невероятным мирам. Он был свободен, в то время как я был пойман своими шаблонами поведения и привычками, моими мелкими и бесполезными представлениями о себе, которые, как я впервые почувствовал, даже не были моими. 	Я нарушил тишину после того, как сумел добиться некоторого контроля над своими противоречивыми соображениями. - Дон Хуан, а как были изобретены эти магические пассы? - спросил я. - Никто их не изобретал, - сурово сказал он. - Думать, что их изобрели, значит обязательно предполагать вмешательство разума, а это к магическим пасам никак не относится. Маги древней Мексики, посредством своих практик сновидения, открыли, что если они движутся определенным образом, то поток их мыслей и действий останавливается. 	- Магические пассы - это результат состояния без разума. Или скорее результат разъединения с умом. Для того, чтобы сновидеть, практикующие должны следовать настолько мощной дисциплине, что результатом ее становится отсутствие ума. 	- Дон Хуан, что значит отсутствие ума? 	- Главным трюком магов древних времен было то, что они заполняли свои умы дисциплиной. Они обнаружили, что если наполнить свой ум вниманием, особенно тем типом внимания, который маги называют вниманием сновидения, они избегают умственного процесса. Практикующий, вовлеченный в этот маневр, получает тотальную уверенность в чуждом происхождении ума. 	Я стал очень взволнованным, я хотел знать больше, но странное чувство внутри заставило меня остановиться. Оно намекало мне на мрачные последствия и наказание, что-то похожее на гнев Бога, который пал на меня за вмешательство в то, что было скрыто самим Богом. 	Я сделал огромное усилие, чтобы позволить моей любопытности победить. - Что ты имеешь в виду? Что - что ты имеешь в виду, - услышал я собственные слова, - говоря о том, чтобы нагрузить ум? 	- Дисциплина заполняет ум, - сказал он, но под дисциплиной я не имею в виду строгое следование определенному поведению. Маги понимают дисциплину, как возможность ясно воспринимать те странные вещи, которые не включены в наши ожидания. Для них дисциплина - это волевой акт, который позволяет принимать все, с чем они сталкиваются на своем пути без сожалений или ожиданий. Для магов дисциплина является искусством, искусством созерцать бесконечность без испуга, не потому, что они очень крепкие, а потому что они полны благоговения. Если все это свести воедино, то я могу сказать, что дисциплина - это искусство испытывать благоговение. Так, посредством своей дисциплины, маги устраняют свой ум, чужеродное явление, внедренное извне. 	Дон Хуан сказал, что посредством своих практик сновидения, маги древней Мексики обнаружили, что определенные движения способствуют тишине и дают необычное ощущение самодостаточности и благополучия. Они были так очарованы этим чувством, что они стали настойчиво стремиться к тому, чтобы повторить это ощущение в часы бодрствования. 	Дон Хуан объяснил, что поначалу маги считали, что это чувство благополучия создается сновидением, но когда они попытались повторить это состояние, то обнаружили, что это невозможно. Затем они обнаружили, что в их сновидении в тот момент, когда у них возникает такое чувство, они всегда были вовлечены в движение. Мало-помалу, они стали собирать вместе движения, которые им удалось запомнить. Их усилия были вознаграждены. Они смогли повторить движения, которые казались автоматической реакцией тела на состояние сновидения. Дон Хуан сказал, что результатом всех этих усилий стали магические пассы. 	Ободренные своим успехом, они смогли вспомнить сотни движений, которые они делали, даже не пытаясь их классифицировать и подогнать под какую-то схему, которую можно было бы объяснить. Их идея состояла в том, что в сновидении эти движения возникают спонтанно, и что существует сила, которая направляет их эффект вне зависимости от их воли. Маги объясняли эту силу, как связующий фактор, который удерживает наши поля энергии вместе и делает нас единым существом. 	С точки зрения практики для магов древней Мексики эти магические пассы были главным способом подготовить себя к навигации в неизвестное. Они установили главный критерий для их практики, этот же критерий применим сегодня и в отношении Тенсегрити. Этот критерий называется насыщением - это означает, что они бомбардировали свои тела огромным количеством магических пассов, для того, чтобы позволить силе, которая связывает нас воедино добиться наибольшего возможного эффекта. 	Маги древней Мексики, которые открыли и разработали магические движения, на которых основано Тенсегрити, утверждали, по словам дона Хуана, что выполнение этих движений подготавливает и приводит тело к трансцендентальному осознанию: осознанию того, что конгломерат энергетических полей, из которого состоят люди, удерживается вместе вибрирующей, склеивающей их воедино силой, которая собирает эти отдельные энергетические поля в один четкий и связанный элемент. 	Дон Хуан Матус, знакомя меня с представлениями магов древности, в высшей степени подчеркивал тот факт, что выполнение магических движений было, насколько ему было известно, единственным средством для того, чтобы заложить фундамент полного осознания этой вибрирующей связывающей силы. 	Он утверждал, что эта вибрирующая, собирающая все воедино сила, которая собирает воедино конгломерат энергетических полей из которых мы состоим, является именно той силой, которая по мнению современных астрономов существует в ядре находящихся в космосе галактик. Они считают, что там, в ядрах галактик, действует неизмеримая сила, которая удерживает звезды галактики на своих местах. Эта сила называется черной дырой, это теоретическая конструкция, которая кажется наиболее разумным объяснением того, почему звезды не улетают прочь под воздействием центробежных сил. 	Современные люди обнаружили при помощи научных исследований, что существует связующая сила, которая удерживает вместе элементы атома. Кроме этого, компоненты и части живых клеток удерживаются вместе при помощи подобной силы, которая, похоже заставляет их объединяться в твердые и специфические сплетения и органы. Дон Хуан говорил, что жившие в древней Мексике маги, знали, что люди, если рассматривать их как набор энергетических полей, удерживаются вместе не энергетической оболочкой или энергетическими связками, а особой вибрацией, которая придает всему жизнь и удерживает на своем месте, существует некоторая энергия, некоторая вибрирующая сила, которая сцепляет эти энергетические поля в один энергетический элемент. 	Дон Хуан объяснил, что эти маги при помощи своей дисциплины и своих практик, стали способны обращаться с этой вибрирующей силой с того момента, как они полностью осознали ее. Они приобрели такой опыт в обращении с этой силой, что их действия стали легендами, мифологическими событиями, известными теперь только как сказки. Например, однажды дон Хуан рассказал мне, что древние маги могли полностью растворять свое физическое тело, просто помещая свое полное сознание и намерение в эту силу. 	Дон Хуан говорил, что несмотря на то, что они в случае необходимости могли просочиться в игольное ушко, они никогда не были полностью удовлетворены результатами своего маневра по растворению тела. Причина их недовольства была в том, что если их масса растворялась, то они не могли действовать. Они столкнулись с тем, что они должны были оставаться свидетелями событий, в которых они не могли участвовать. Последовавшее из этого разочарование, как результат неспособности действовать, привело их по словам дона Хуана к тому, что стало их проклятием и слабостью. Они стали одержимы тем, чтобы раскрыть природу этой силы, эта одержимость была обусловлена их конкретностью, из за которой они возжелали добиться контроля над этой силой и удержать ее. Находясь в призрачном состоянии, будучи лишенными массы, они горячо желали сражаться, что по словам дона Хуана, не могло у них получиться. Практикующие наших дней, наследники культуры магов древности, выяснили, что относительно этой вибрирующей силы нельзя принимать конкретную позицию и стремиться ее использовать, и что остается одна разумная альтернатива: осознать эту силу и не извлекать из этого ничего, кроме изящества и благополучия, которое приносит знание. 	Дон Хуан привел только один пример правильного использования этой вибрирующей и связующей все силы, при ее помощи маги могут сгорать изнутри, когда для них приходит время покидать этот мир. Дон Хуан говорил, что маги делают это очень просто - они помещают все свое осознание на связующую силу и выражают намерение сгореть и уходят прочь, словно дуновение ветра. 	Шаманы древней Мексики с самого начала относились к магическим движениям как к чему-то уникальному и никогда не использовали их как последовательность упражнений, для развития мускулатуры или подвижности. Дон Хуан говорил, что они рассматривали их как магические пассы с самого момента их создания. Он объяснял слово "магический" как едва уловимое изменение, которого практикующие ждали от них: эфемерное качество, которое эти движения привносили в их физическое и ментальное состояния, что то наподобие сияния или света в глазах. Он называл это неуловимое изменение "прикосновением духа": словно посредством этих движений, практикующие восстанавливали обычно не используемую связь с жизненной силой, которая их поддерживала. Он также объяснял, что эти движения назывались магическими пассами, потому что при помощи их практики, маги переходили, в терминах восприятия, в другое состояние бытия, в котором они могли воспринимать мир неописуемым образом. 	- Из-за этого качества, по причине этой магии, - однажды сказал мне дон Хуан, - эти движения должны практиковаться не как упражнения, а как способ привлечения силы. - 	- Могут ли они использоваться просто как физические упражнения, хотя они и никогда для этого не использовались? - спросил я. Я добросовестно практиковал движения, которым меня обучил дон Хуан, и чувствовал себя невероятно хорошо. Этого ощущения благополучия мне было вполне достаточно. 	- Ты можешь практиковать их так, как ты хочешь, - ответил дон Хуан. - Магические движения повышают осознание, вне зависимости от того, как ты делаешь их. Самым верным было бы принять их такими каковы они есть - это магические движения, которые, приводят к тому, что если их практиковать, то практикующий сбрасывает маску социализации. 	- Что такое маска социализации, - спросил я. 	- Это маска, внешний слой, который мы все защищаем и ради которого мы умираем, - сказал он. - Это маска, которую мы приобретаем в мире, которая не дает нам реализовать весь наш потенциал, которая заставляет нас верить в то, что мы бессмертны.
 	ТЕНСЕГРИТИ
 	Тенсегрити - это модернизированная версия магических пассов шаманов древней Мексики. Слово Тенсегрити наиболее подходяще для определения этой новой версии магических пассов, потому что оно является комбинацией двух терминов: напряжения и целостности; это термины, которые отражают две главные силы магических пассов. 	Тенсегрити преподавалась в виде системы движений по той причине, что это было единственным способом, которым таинственные и многочисленные аспекты магических движений могли быть представлены в современном виде. Люди, которые теперь практикуют Тенсегрити - это не практикующие шаманы, тем не менее, движения по прежнему обладают особой ценностью и значением. 	С этой точки зрения - физический эффект от магических движений - это очень важный момент, который помогает собрать практикующему большое количество энергии. Так как шаманы древней Мексики интересовались другими эффектами магических пассов, то они разбили длинные серии движений на отдельные элементы, и практиковали эти элементы по отдельности. В Тенсегрити эти фрагменты были вновь сведены в их первоначальные длинные формы. Поэтому, возникла система движений, система, в которой имеют особую важность сами движения. 	Выполнение магических пассов, показанных в Тенсегрити, требует определенного места и времени. В идеальном варианте движения лучше всего выполнять в месте, в котором нет сильных потоков воздуха. Шаманы древней Мексики опасались того, что сильные потоки воздуха могут вызывать испарину. Они верили, что не все потоки воздуха вызываются подъемом или падением температуры в атмосфере, и что некоторые потоки на самом деле вызываются сгустком энергии, который движется в пространстве со своими собственными целями. Более того, так как целью магических пассов является изменение, благополучие, физическая координация и даже более того - повышение осознания, то выполнение пассов не должно смешиваться с элементами, которые нам хорошо знакомы, такими как музыка, звук радио или голос ведущего новостей по телевизору, и не важно насколько тихим будет этот звук. 	Однако даже в самых благоприятных условиях эти движения должны делаться в уединении, в любой момент времени или в случае необходимости. Тем не менее условия городской жизни облегчают формирование групп, и под воздействием этих обстоятельств, единственным способом, которым можно было учить Тенсегрити - это преподавать ее группам практикующих. Практика в группе полезна по целому ряду причин и вредна по целому ряду других причин. Она полезна, так как это создает консенсус движений и возможность обучаться путем сравнения и проверки. Она вредна, так как она благоприятствует появлению синтаксических команд и явлений, связанных с иерархией. 	Маги линии дона Хуана утверждали, что так как все человеческое поведение управляется языком, то люди приучены реагировать на синтаксические команды, так их называют современные маги: восхваляющие или осуждающие формулы, встроенные в язык, такие как реакции, которые свойственны всем нам или вызываются в окружающих командами наподобие: нет проблем, не беспокойся, пора побеспокоиться, ты мог бы и лучше, я не могу этого сделать, у меня слишком большой живот, я извиняюсь, я лучший, я самый плохой в мире человек, я это переживу, да пошло оно все и т.д., и т.п. Маги стремятся избежать субъективности, происходящей из синтаксических команд. К несчастью, вы не можете съесть свой кекс и оставить его, поэтому Тенсегрити должно практиковаться в той форме, в которой это возможно: в группах, в одиночестве, или одновременно в двух вариантах. 	В моем случае, практика Тенсегрити в очень больших группах была более чем идеальна, потому что это дало мне уникальную возможность увидеть то, чего никогда не видели дон Хуан Матус и все маги его линии: эффект массы. Дон Хуан и все маги его линии, которая насчитывала 27 поколений, никогда не были свидетелями влияния массы людей. Они практиковали магические пассы в одиночестве или в группе не более пяти практикующих. Для них магические пассы были крайне индивидуальной вещью. 	Когда число практикующих достигает сотен, то вокруг них почти сразу образуется энергетический поток. Этот энергетический поток, который шаман может легко видеть, создает в практикующих чувство упорства. Это похоже на вибрирующий ветер, который дует сквозь них и создает первичные элементы цели. Мне выпала привилегия видеть нечто, некоторое великолепное зрелище: пробуждение осознания; пробуждение цели, энергетической основы человека. Дон Хуан обычно называл это несгибаемым намерением. Он учил меня, что несгибаемое намерение было главным средством тех, кто путешествует в неизвестное. 	Во всех других отношениях, то, как преподается Тенсегрити - это добросовестное воспроизведение того способа, которым дон Хуан обучал своих учеников. Он бомбардировал их огромным количеством деталей и перегружал их разум количеством и разнообразием движений, а также подразумевал, что каждое из них по отдельности - это путь в бесконечность. 	Его ученики в течении многих лет пребывали ошеломленными, смущенными, и более того, подавленными, потому что они чувствовали, что подобная бомбардировка была для них несправедливым нападением. Дон Хуан, следуя традиционному средству магов, скрывал основную цель практикующих, он стремился к тому, чтобы насыть кинестетическую память своих учеников. Он заявлял, что если они будут продолжать практиковать движения, несмотря на свое смущение, то некоторые из них достигнут состояния внутренней тишины. Он сказал, что в состоянии внутренней тишины все становится ясным с той точки зрения, что мы не только можем вспомнить магическое движение с невероятной точностью, но и в совершенстве знаем, что с ним делать, или чего от них ждать, без того, чтобы нам сказал об этом кто-то другой или кто-то направил нас. 	Ученики дона Хуана с трудом могли поверить такому заявлению. Тем не менее каждый из них с определенного момента переставал испытывать смущение и ошеломление. Крайне таинственным образом, магические движения, так как они были магическими, располагали себя в экстраординарной последовательности, которая сама по себе все объясняла. 	Отношение людей, которые практикуют Тенсегрити в наши дни полностью соответствует отношению учеников дона Хуана. Люди, которые посещают лекции и семинары по Тенсегрити, чувствуют себя сбитыми с толку количеством движений, они шумно требуют систему, которая позволила бы им объединить движения в категории, которые можно практиковать. 	Я должен снова особо подчеркнуть то, что я выделял с самого начала: Тенсегрити - это не стандартная система движений для развития тела. Она включает в себя и развитие тела, но только как побочный продукт более трансцендентального процесса. Маги древней Мексики были убеждены, что магические пассы приводят практикующего на уровень осознания, в котором параметры нормального, традиционного восприятия отменяются за счет того, что они расширяются. Благодаря этому практикующие проникают в невообразимые миры, миры которые самодостаточны и тотальны так же как и тот, в котором мы живем. 	- Но почему я должен хотеть входить в эти миры? - спросил я однажды дона Хуана. 	- Потому что ты путешественник, также как и все остальные люди, - сказал он, немного раздраженный моим вопросом. - Люди находятся в путешествии по осознанию, которое было мгновенно прервано огромными силами. Поверь мне, мы - путешественники. Если мы не путешествуем, то у нас ничего нет. 	Его ответ ничуть меня не удовлетворил. Позже он объяснил, что люди пришли в моральный, физический и интеллектуальный упадок с того момента, в который они отказались от путешествия и что они попали в водоворот в котором вращаются, пребывая под впечатлением, что их несет течение и поэтому остаются в неподвижности. У меня ушло тридцать лет тяжелой дисциплины на то, чтобы выйти на уровень знаний, на котором заявления дона Хуана стали понятными и их ценность стала очевидной без тени сомнений. Люди - это действительно путешественники. Если мы этого лишены, то значит у нас ничего нет . 	Тенсегрити должно практиковаться на основе идеи, что ценность этих движений содержится в них самих. Эта идея должна утверждаться любой ценой. На уровне начинающего, нет способа определить эффект магического движения, а также нет возможности определить какое из них оказывает положительный эффект на тот или иной орган. По мере того, как мы приобретаем опыт в дисциплине и наше намеревание становится яснее, эффект от магического пасса может персонально и индивидуально отбираться каждым из нас, для особых целей, необходимых лично каждому из нас. 	В настоящее время наиболее важно практиковать ту последовательность Тенсегрити, которую вы помните, или тот набор упражнений, который придет вам в голову. Насыщение, которое происходит в результате этого, даст вам в конце концов тот результат, которого стремились добиться шаманы древней Мексики: вы достигнете состояния внутренней тишины и из состояния внутренней тишины вы сможете решать, что должно быть следующим шагом. 	На самом деле, когда мне сказали, более или менее теми же словами, что маги стремятся к маневру, который позволяет насытить разум внутренней тишиной, то моя реакция была в точности такой же, как и реакция любого человека, который практикует Тенсегрити в наши дни, - Не то, чтобы я вам не верил, но это то, во что очень трудно поверить. 	Единственное, что дон Хуан сказал в ответ на мои более чем обоснованные вопросы и вопросы других трех учеников, было следующее, - Поверь мне на слово, потому что мое слово - это не голословное заявление. Мое слово - это результат того, что я сам могу подтвердить, результат того, что обнаружили маги древней Мексики - что люди - это магические существа. - 	Наследие дона Хуана включает в себя то, о чем я все время говорю и что я буду продолжать повторять и дальше: люди - это существа - неизвестные для самих себя, наполненные до краев невероятными способностями и ресурсами, которые никогда не используются. Насыщая своих учеников движениями, дон Хуан добивался двух значительных результатов: он выводил эти скрытые ресурсы на поверхность и он мягко разрывал наше навязчивый способ линейной интерпретации. Заставляя своих учеников входить в состояние внутренней тишины, он воссоединял их с их прерванным путешествием по осознанию. Таким образом, идеальное состояние любого практикующего Тенсегрити, в отношении к движениям Тенсегрити должно быть таким же как и идеальное состояние практикующего магию, по отношению к выполнению магических пассов и тот и другой приводятся этими движениями к беспрецедентному результату: внутренней тишине 	С точки зрения внутренней тишины, практикующие Тенсегрити смогут самостоятельно решать без всякой помощи извне, какого эффекта они хотят добиться, и выбирать любое движение из числа тех, которыми они уже насыщены: они смогут выполнять их точно и быстро, также как они едят, идут, отдыхают или делают что-то еще.
 	ПЕРВАЯ СЕРИЯ. СЕРИЯ ДЛЯ ПОДГОТОВКИ НАМЕРЕНИЯ.
 	Магические пассы этой серии преподавались на семинарах в городе Мехико, а также на двух семинарах в городе Оукленд, Калифорния. 	Магические пассы, которые преподавались на этих трех семинарах и лекциях были объединены в одну группу потому, что все они обладают одним свойством: подготовкой намерения (intent), подготовкой интенциональности. 	Дон Хуан говорил мне, что люди, если рассматривать их как организмы, осуществляют глупейший маневр, который к несчастью создает ложное восприятие, люди берут поток чистой энергии и превращают его в данные органов чувств, которые они интерпретируют, следуя строгой системе интерпретаций, которую маги называют человеческой формой. Этот магический акт интерпретации чистой энергии создает ложное ощущение: ошибочное заключение, что человеческая система интерпретаций - это все, что существует. Дон Хуан объяснял это явление при помощи следующего примера. Он говорил что дерево, то дерево, которое известно людям - это скорее интерпретация, чем восприятие. Он говорил, что людям, для того чтобы сформировать свое отношение к дереву, достаточно беглого взгляда, который скажет им почти все; остальное - это явление, которое он описывал как вызывание намерения, намерения дерева; так сказать интерпретации чувственных данных, относящихся к этому особому виду энергии, который люди называют деревом. Он говорил, что это просто пример, что весь мир людей состоит из бесконечного числа повторяющихся интерпретаций, в которых человеческие чувства играют минимальную роль. Иначе говоря, только визуальные ощущения соприкасаются с энергетическим потоком, которым является вселенная, да и то это происходит в очень малой степени. 	Маги утверждают, что у людей большую часть активного восприятия составляют интерпретации; они утверждают, что люди - это существа, для которых достаточно минимальное количество чистого восприятия, чтобы создавать свой мир, или они воспринимают ровно столько, чтобы начала работать их система интерпретаций. 	Так как эта серия движений предназначена для того, чтобы подготовить воина к намереванию (intending), то важно рассмотреть то, как маги определяют намеревание. Для них намеревание - это само собой разумеющийся акт заполнения пустых мест, которые остаются при прямом сенсорном восприятии, или акт обогащения наблюдаемого явления при помощи намеревания до состояния завершенности, которая не существует с точки зрения чистого восприятия. Акт намеревания этой завершенности шаманы древней Мексики называли вызыванием намерения. Эти шаманы утверждали, что акт намеревания не происходит в физической реальности, он так сказать не является частью мозга или какого то другого органа. Намерение для них превосходило, трансцендировало тот мир, который они знали. Это было что то наподобие волны энергии, энергетического луча, который соединял себя с ними. 	Так как намерение является чем то внешним по отношению к человеку, то эти шаманы стали делать различие между телом, как частью знания повседневной жизни и всем организмом, как энергетическим элементом, который не является частью этого знания. Этот энергетический элемент включает в себя невидимые части тела, такие, как внутренние органы и энергия, которая протекает сквозь них. Они предположили, что именно этой частью тела энергия может быть воспринята напрямую. 	Так как в нашем привычном способе восприятия мира преобладает зрение, то шаманы древней Мексики назвали прямое восприятие энергии видением. Для них восприятие энергии в том виде, как она течет во вселенной означало, что энергия воспринимается неидиосинкратическими, особыми конфигурациями, которые постоянно повторяют себя, и что эти конфигурации могут одинаково восприниматься всеми кто видит. 	Самым важным примером такого постоянства энергии при восприятии определенных конфигураций, который привел дон Хуан, было восприятие человеческого тела, если его видят как энергию. Как уже было сказано, эти шаманы воспринимали человека как набор энергетических полей, которые имели вид остроконечной сферы энергии. В этом смысле энергия описывалась этими шаманами как вибрация, которая собирает себя в целостные элементы. Они описывали всю вселенную состоящей из энергетических конфигураций которые видящие шаманы видели как нити, или светящиеся волокна, которые тянутся во всех направлениях, но никогда не пересекаются. Это непостижимое утверждение для линейного ума. Это было естественным противоречием: как же эти волокна могут тянуться во всех направлениях и тем не менее не запутываться? 	Эти шаманы могли лишь описать то, что происходит. Если их способы описания кажутся противоречивыми и неадекватными, то это связано с ограничениями синтаксиса. Да, их описания точны настолько, насколько это возможно. Светящиеся энергетические волокна, которые составляют всю вселенную распространяются в бесконечность во всех направлениях, и тем не менее они не запутываются между собой. Каждое волокно представляет из себя отдельную и реальную конфигурацию; каждое волокно есть сама бесконечность. Молчаливое соглашение среди шаманов древней Мексики было таково: каждый человек обладает возможностью видеть энергию так, как она течет во вселенной, и что эта возможность позволяет ему обрести потенциал, необходимый для того, чтобы достичь эволюционной энергетической конфигурации. 	С точки зрения их способности видеть энергию так, как она течет во вселенной, эти шаманы описали намерение как вечную силу, которая пронизывает всю вселенную; силу, которая осознает себя с той точки зрения, что она реагирует на призывы или команды шаманов. Дон Хуан объяснял, что при помощи намерения эти шаманы были способны высвободить не только все человеческие возможности восприятия, но и все человеческие возможности действовать. Он утверждал, что при помощи намерения они реализовывали все, даже самые невероятные формулировки. 	Дон Хуан учил меня, что предел возможностей восприятия магов называется человеческой полосой, это значит, что существуют ограничения возможностей человека связанные со строением организма человека. Эти ограничения - это не просто традиционные ограничения того, что называется приличным поведением, но ограничения всех ресурсов заключенных в организме человека. Шаманы древней Мексики верили, что эти ресурсы никогда не использовались, они оставались на своем месте из за установившихся воззрений об ограничениях человека, ограничениях, которые на самом деле не имеют ничего общего с реальным потенциалом человека. 	Точка зрения, которую они представили, состояла в том, что восприятие энергии так, как она течет во вселенной не является произвольным и идиосинкратическим явлением, и поэтому видящие стали свидетелями того, что энергия формируется сама по себе и не зависит от наблюдающего за ними человека. Эти шаманы провозгласили, что восприятие таких формирований энергии само по себе является ключом, который открывает скрытый в человеке потенциал, никогда не используемый в обычной жизни. 	Серия для подготовки намерения делится на четыре группы: 	Первая группа называется Раздавливание энергии для намерения. 	Вторая группа называется Размешивание энергии для намерения. 	Третья группа называется Сбор энергии для намерения. 	Четвертая группа называется Вдох энергии для намерения.
 	ВТОРАЯ ГРУППА. РАЗМЕШИВАНИЕ ЭНЕРГИИ ДЛЯ НАМЕРЕНИЯ.
 	Десять магических пассов второй группы предназначены для размешивания энергии для намеревания в районах ниже колен, над головой, вокруг почек, печени и надпочечной железы, солнечного сплетения и шеи. Шаманы древней Мексики верили, что каждый из этих магических пассов был средством, которое позволяло размешивать энергию, относящуюся исключительно к намереванию, которая собиралась в этих районах. Они утверждали, что эти магические пассы особенно необходимы для их ежедневной жизни, так как их мир повседневной жизни управлялся силой, которую они называли намерением. Этот набор магических пассов был для них тем же, чем для современного человека является чашечка кофе. Лозунг наших дней: "Я - это не я, пока не выпью чашечку Капуччино" - или лозунг прошлого поколения, "Я не проснусь окончательно, пока не выпью чашку Джавы", в их интерпретации звучал бы так, как бывало говорил дон Хуан Матус: "Я ни к чему не готов, пока я не сделаю магические пассы".
 	ТРЕТЬЯ ГРУППА. СБОР ЭНЕРГИИ ДЛЯ НАМЕРЕНИЯ
 	Десять магических пассов третьей группы выполняются для того, чтобы привнести особую энергию, размешанную магическими пассами предыдущей группы в три жизненных центра вокруг печени, поджелудочной железы и почек. Магические пассы этой группы должны выполняться очень медленно и с предельной концентрацией. Дон Хуан говорил, что маги древней Мексики рекомендовали при выполнении этих пассов находиться в состоянии тишины и тотального намерения собрать энергию для намерения. Все магические пассы этой серии начинаются с энергичного потряхивания руками, которые держатся по сторонам тела около пояса, руки свободно свисают вдоль тела. Они трясутся так, как будто пальцы вибрируют вверх вниз под воздействием тремора. Считается, что такая вибрация предназначена для перемешивания энергии около бедер, а также предназначена для пробуждения определенных точек на пальцах, задней части руки и запястий.
 	ЧЕТВЕРТАЯ ГРУППА. ВДОХ ЭНЕРГИИ НАМЕРЕНИЯ
 	Три магических пасса этой группы предназначены для перемешивания, сбора и транспортировки энергии для намерения из трех центров ниже коленей, и помещения ее в жизненные центры вокруг почек, печени, поджелудочной железы, матки и гениталий. Маги древней Мексики считали, что самым важным участком, в котором накапливается энергия для намерения является район вокруг ног около коленей, и прямо под коленными чашечками. Магические пассы четвертой группы взбалтывают и собирают энергию из этих трех центров. Эти маги рекомендовали при выполнении этих магических пассов следить за дыханием. Так как эти пассы сопровождаются дыханием, то вдохи и выдохи должны быть медленными и глубокими, и практикующий должен обладать кристально чистым намерением для того, чтобы во время глубокого вдоха оказать влияние на надпочечную железу.
 	ВТОРАЯ СЕРИЯ. СЕРИЯ ДЛЯ МАТКИ
 	Дон Хуан говорил, что шаманы древней Мексики особенно интересовались "освобождением" матки. Эти маги подразумевали под освобождением матки пробуждение ее вторичных функций. В обычных условиях главной функции матки является воспроизводство; их же в основном интересовала ее вторичная функция: эволюция. Эволюция матки означала для них пробуждение и полную эксплуатацию способности матки воспринимать знание напрямую, избегая процесса интерпретации, какова бы она ни была, той интерпретации, с которой мы все знакомы. 	Как уже утверждалось ранее, маги древней Мексики были убеждены, что все люди обладают возможностью видеть энергию так, как она течет во вселенной. Они верили, что в момент, когда женщины практикующие трансформируются из существ, которых социализация предназначает для воспроизведения рода, в существ, которые способны эволюционировать, то в этот момент они осознают видение энергии так, как она течет во вселенной. Эти маги утверждали, что женщины более способны чем мужчины к тому, чтобы видеть энергию напрямую, благодаря эффекту матки. Они категорически утверждали, что в обычных условиях и женщины и мужчины не могут осознать, что они напрямую видят энергию, просто потому, что никто не говорит им, что они именно это и делают. Эти маги заметили, что женщины, благодаря тому факту, что у них есть матка, настолько непостоянны, настолько индивидуальны в своей способности видеть энергию напрямую, что это достижение, которое является победой человеческого духа, принимается ими за само собой разумеющийся факт и поэтому женщины не осознают своей возможности. 	Дон Хуан Матус признавал, что в этом отношении мужчины более искусны. Так как им гораздо труднее видеть энергию напрямую, то когда они достигают результата, то они не воспринимают его как данность. Поэтому именно мужчины определяют параметры восприятия энергии напрямую и пытаются описать это явление. Это как раз и происходило в среде древних видящих мужчин, которые и назвали это видением. 	Первой предпосылкой магии для этих магов стала следующая предпосылка: люди - это восприниматели, вся тотальность человеческого тела - это инструмент восприятия и преобладание зрения в нашем восприятии мира - это только лишь наследство нашего происхождения от хищников. Усилия этих магов прилагались к тому, чтобы вывести себя за пределы взгляда хищника на мир. Они утверждали, что глаза хищника воспринимают все главным образом зрительно и что реальность, которая находится за границами глаз хищника - это область чистого восприятия, которое не является ориентированной на зрение. 	Маги древней Мексики утверждали, что женщины, обладая естественным органом, маткой, которая может помочь им войти в реальность чистого восприятия, не интересуются использованием этой возможности. Они видели парадокс: в распоряжении женщин находятся бесконечные силы, но их не интересует использование этих сил. Тем не менее, они без малейшего сомнения знали, что это отсутствие желания не является естественным, этому женщин обучают. Цель магических пассов для матки состоит в том, чтобы дать женщинам, практикующим Тенсегрити намек, который является чем то большим чем интеллектуальная забава, намек на возможность отказаться от вредной системы социализации, которая делает женщин безразличными. 	Шаманы древней Мексики были уверены в том, что матка - это орган, способный к чистому восприятию, поэтому Дон Хуан называл матку воспринимающей коробкой. Он, как и все маги его линии был убежден, что если влагалище и яичники освобождаются от цикла воспроизведения, то они могут стать средством восприятия, эпицентром эволюции. 	Он утверждал, что первым шагом на пути к эволюции является принятие предпосылки, что люди - это восприниматели. То, что он постоянно об этом говорил, не было проявлением его многословия, он настаивал, что это нужно принять прежде всего. 	- Принять то, что мы восприниматели? Мы уже знаем, что мы восприниматели, кем мы еще можем быть? - протестовал я каждый раз, когда он начинал настаивать. 	- Нет, нет и нет, - каждый раз отвечал он на мои протесты, - подумай об этом. Восприятие играет лишь минимальную роль в нашей жизни, и тем не менее единственное что у нас есть - это то, что мы восприниматели. 	Он, как и все маги его линии, утверждал, что люди в основном интерпретируют энергию превращая ее в данные органов чувств, интерпретируя эти данные как мир повседневной жизни. Как уже было сказано эти шаманы верили, что эта интерпретация происходит в точке интенсивной яркости, которую они обнаружили в тот момент, когда они видели человеческое тело, как скопление энергетических полей образующих светящуюся сферу. 	Эти маги также утверждали, что женщины обладают особыми способностями, некоторым дополнительным резервом, так сказать даром богов, огромными железами - маткой и яичниками - в которых они могут осуществлять то, что обычно происходит в точке интенсивной светимости: интерпретацию чувственных данных. 	Эти маги утверждали, что матка может воспринимать энергию напрямую и интерпретировать ее напрямую неописуемым образом. Более того, они утверждали, что матка всегда пребывает в беспорядке из за этой скрытой и упущенной возможности, которая существует с момента рождения и до самой смерти. Эта функция интерпретации никогда не приводится в действие и тем более никогда не доводится до уровня полного осознания. 	Шаманы древней Мексики при помощи магических пассов, выполняемых женщинами практикующими, подняли уровень способности интерпретации при помощи матки на сознательный уровень. Сделав это, они добились необходимого изменения, иначе говоря они превратили матку из средства воспроизведения в средство эволюции. 	В мире современного человека эволюция определяется, как способность различных видов видоизменяться при помощи различных процессов, естественного отбора или наследования свойств, до тех пор, пока они не смогут успешно воспроизвести в своих потомках те изменения, которые появились в них самих. 	Теория эволюции, которая была выдвинута сто лет назад и существует и в наши дни, говорит, что происхождение и распространение новых видов животных и растений происходит вследствие естественного отбора, который обеспечивает выживание индивидуумов, чьи характеристики позволяют им наилучшим образом адаптироваться к окружающей среде, и что эта эволюция происходит на основе трех принципов: 1 - наследственности, консервативной силы, которая воспроизводит органические формы из поколения в поколение; 2 - изменения - различия, которые присутствуют у всех форм жизни; 3 - борьбы за существование, которая определяет то, какие разновидности располагают большими преимуществами в данной среде. Последний принцип послужил причиной рождения фразы, которую постоянно используют в наши дни: "выживают сильнейшие". 	В теории эволюции есть множество пробелов; есть много вещей, которые вызывают сомнения. В лучшем случае это некоторый незаконченный процесс, некоторая попытка ученых создать классификационные схемы, которые они таксономизировали в соответствии с велениями своего сердца. Но то, что эта теория содержит в себе множество пробелов, остается несомненным фактом. То, что мы знаем об эволюции не дает нам знания того, что есть эволюция. 	Дон Хуан Матус верил в то, что эволюция - это продукт очень глубокого намеревания. Он говорил, что динозавры научились летать, потому что они намеревали полет. Он также утверждал, что крылья являлись лишь одним из вариантов намерения летать. Возможно они были выбраны именно потому, что для динозавров это было наиболее доступным вариантом. Их потомки, птицы, до сих пор летают при помощи крыльев. 	Дон Хуан пошел еще дальше в своих утверждениях. Он сказал, что наши аэропланы летают имитируя крылья динозавров потому, что со времен динозавров полеты больше никогда не намеревались. Если бы намеревали полет в наше время, то невозможно было бы предположить, что еще кроме крыльев может позволить летать. 	Магические пассы Серии Матки обладают большой силой и должны практиковаться умеренно. В древние времена мужчины не выполняли этих пассов. В наше время и у мужчин появилась возможность использовать эти пассы, потому что пассы приобрели менее специфическую, более общую форму. Тем не менее эта возможность очень тонкая и требует большой концентрации и решительности. Так как эти пассы обладают большой силой, то мужчинам, практикующим Тенсегрити предлагается делать эту серию пассов без того, чтобы реально привносить ту энергию, которую они собирают в область гениталий. Практика показала что это является достаточным для того, чтобы вызвать полезную встряску без каких либо глубоких и вредных последствий. 	Позволив мужчинам выполнять эти движения, шаманы утверждали, что эти пассы позволяют пробудить вторичную функцию мужских половых органов; поддержку эволюции. Они пришли к заключению, что вторичная функция мужских половых органов отличается от вторичной функции матки, так как в них не происходит интерпретации чувственных данных из за того, что мужские половые органы находятся на внешней поверхности тела. Тем не менее они пришли к другому заключению: из за этих свойств вторичная функция мужских половых органов заключается в том, что они являются чем то наподобие плацдарма, который катапультирует мужчин к выполнению удивительных подвигов, которые маги древней Мексики называли несгибаемым намерением или ясными целями и концентрацией. 	Серия Матки подразделяется на четыре секции, которые соответствуют трем женщинам ученицам дона Хуана Матуса: Тайше Абеляр, Флоринде Доннер-Грау и Кэрол Тиггс а также Голубой Лазутчице, которая была рождена в мире дона Хуана. Первая часть состоит из пассов Тайши Абеляр, вторая состоит из одного пасса Флоринды Доннер Грау, третья содержит три магических пасса, которые выполняла только Кэрол Тиггс и четвертая часть состоит из четырех пассов Голубой Лазутчицы. Магические пассы каждой серии принадлежат определенным типам индивидов. Тенсегрити позволило сделать их доступными любому человеку, хотя они все еще сохраняют особенности того типа личностей, которым они были преподаны и которыми являются эти четыре женщины.
 	ПЕРВАЯ ГРУППА. МАГИЧЕСКИЕ ПАССЫ ПРИНАДЛЕЖАЩИЕ ТАЙШЕ АБЕЛЯР
 	Три пасса этой группы предназначены для сбора энергии в матку из шести особых районов; с левой и правой стороны тела на высоте бедер, а также из-за спины между лопаток и над головой. Шаманы древней Мексики объясняли, что энергия необходимая для матки собрана в этих районах и что особые движения магических пассов собирают именно эту энергию.
 	ВТОРАЯ ГРУППА. МАГИЧЕСКИЙ ПАСС ФЛОРИНДЫ ДОННЕР
 	В этой группе всего один магический пасс. Эффект этого пасса полностью соответствует личности Флоринды Доннер-Грау. Дон Хуан считал ее очень прямолинейной, до такой степени, что иногда ее прямота становилась невыносимой. Ее активность, как следствие ее прямоты всегда распространялась в направлении целей мира дона Хуана: эволюции, трансформации матки из органа воспроизводства в орган осознания, посредством которого могут приходить мысли, не являющиеся частью нашего знания о мире, если их вообще можно называть мыслями.
 	ТРЕТЬЯ ГРУППА. МАГИЧЕСКИЕ ПАССЫ ПРИНАДЛЕЖАЩИЕ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО КЭРОЛ ТИГГС.
 	Три магических пасса третьей группы работают с энергией находящейся непосредственно в районе матки. Акцент, сделанный на этом районе делает эти пассы особенно сильными. Строго рекомендуется выдержка для того, чтобы перевести возникающие странные ощущения на поддающийся контролю уровень, и избежать интерпретации этих ощущений линейным умом как предменструальных болей или тяжести в яичниках. Дон Хуан говорил своим трем ученицам, что вторичная функция матки, пробужденная соответствующими магическими пассами дает ощущение дискомфорта, но на энергетическом уровне происходит приток энергии в матку, той энергии, которая до сих пор оставалась неиспользованной.
 	ЧЕТВЕРТАЯ ГРУППА. МАГИЧЕСКИЕ ПАССЫ ГОЛУБОЙ ЛАЗУТЧИЦЫ
 	Магические пассы этой группы являются естественным завершением всей серии. Безличное настроение является движущей силой этой группы пассов. Вдохи и выдохи делаются резко и неглубоко и движение сопровождается резким шипящим звуком выдыхаемого воздуха. 	Ценность магических пассов Лазутчицы состоит в их способности придать матке устойчивость, которая требуется для того, чтобы она обрела свою вторичную функцию, которая в случае Лазутчицы легко определяется как постоянная готовность. Маги критически относятся к нашему обычному состоянию бытия говоря, что мы действуем словно на автопилоте; мы говорим вещи, которых мы не хотим говорить, мы игнорируем вещи, которые не должны игнорировать; иначе говоря, мы осознаем окружающее только на очень короткое время. 	Большинство времени мы функционируем под воздействием случайных импульсов, привычек; в основном эта привычка заставляет нас быть рассеянными по отношению к окружающему нас миру. Маги древней Мексики считали, что матка женщины - это орган, который может вывести из этого тупика, для этого необходимо, чтобы матка обрела устойчивость.
 	ТРЕТЬЯ СЕРИЯ. ВЕСТВУДСКАЯ СЕРИЯ
 	Одной из самых главных серий для практикующих Тенсегрити была так называемая Вествудская серия, потому что она представляла собой попытку собрать воедино то, что дон Хуан Матус называл пятью предпосылками магов древней Мексики. Он говорил, что все что делали эти маги вращалось вокруг этих пяти предпосылок: 	Магические пассы; 	Энергетический центр в человеческом теле под названием центр принятия решений; 	Перепросмотр - средство повышения кругозора человеческого восприятия; 	Сновидение; искусство расширения параметров обычного восприятия; 	Внутренняя тишина: состояние человеческого восприятия из которого эти маги добивались всех свои достижений в восприятии. 	Он также говорил, что эта последовательность являлась отражением того, как эти маги сами понимали и относились к окружающему их миру. 	Дон Хуан объяснил, что одной из потрясающих находок этих магов было существование связующей силы, которая связывает вместе энергетические поля вместе в функциональные и целостные элементы. Он говорил, что эти маги описывали эту силу как вибрацию или состояние вибрации, которое пропитывает группы энергетических полей и связывает их вместе, насыщая их. Он утверждал, что магические пассы выполняют функцию этого состояния вибрации и поэтому он ставил своей целью насытить своих учеников этим состоянием, используя те же приемы, что и маги древних времен. 	Дон Хуан говорил, что когда эти маги сложили вместе все эти пять пунктов, интересующих шаманов, то они скопировали тем самым структуру энергии, которая открылась им, когда они стали способны видеть энергию так, как она течет во вселенной. Связующая сила - это и были магические пассы, а магические пассы были тем, что пропитывало все оставшиеся элементы энергии и сгруппировало их в функционирующий элемент: пять энергетических полей, связанные вместе одним из них. 	Вествудская серия, будучи в традиции магов древней Мексики последовательно разделяется на четыре группы, расположенные в группах по степени важности, которую эти маги определили наблюдая их: 	1 - Центр принятия решений;2 - Перепросмотр;3 - Сновидение;4 - Внутренне тишина.
 	ПЕРВАЯ ГРУППА: ЦЕНТР ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЙ
 	Первым предметом серьезного интереса магов древней Мексики был центр принятия решений. В ходе своей практики, эти маги стали убеждены в том, что в человеческом теле существует место, которое ответственно за принятие решений, - это V-образное пятно в основании шеи. Они говорили, что этот центр обладает невероятно тонкой сущностью. В нем хранится особый вид энергии, которую они не могли определить потому, что она не поддавалась определению. Тем не менее, они были глубоко убеждены, что они могут чувствовать эффект этой энергии и ее присутствие. Они утверждали, что в ранние годы жизни человека, эта особая энергия была вытеснена из этого центра и что она никогда не возвращалась обратно, лишив тем самым людей энергии, возможно более важной, чем энергия всех остальных центров вместе взятых. 	На протяжении веков шаманы указывали на неспособность людей принимать решения. Они говорили, что люди создали огромные институты, которые приняли на себя ответственность за принятие решений. Таким образом, люди ничего не решают сами, а позволяют социальному порядку решать все за них, и они просто выполняют решения, сделанные в их интересах. 	V-образное пятно в основании шеи было для них местом настолько важным, что они редко прикасались к нему, а если они и касались его, то это касание было ритуальным и всегда осуществлялось при помощи какого-нибудь предмета. Дон Хуан говорил мне, что для этого они использовали тщательно отполированные куски дерева, кости животных или даже людей, они использовали закругленный край камня того же размера, что и углубление в основании шеи. Они надавливали этими костями или кусками дерева для того, чтобы создать давление на краях этого углубления. Дон Хуан говорил, что эти предметы также использовались, хотя и не часто, для массажа в лечебных целях. 	- Как они смогли узнать, что это углубление - это центр отвечающий за решения? - спросил я. 	- Каждый центр энергии в теле, - ответил он, - показывает концентрацию энергии; что-то наподобие завихрения энергии. С точки зрения видящего, который смотрит на него, это выглядит как воронка, которая вращается против часовой стрелки. Сила каждого центра зависит от силы этого движения. Если он едва-едва движется, то он истощен, его энергия истощена. 	Дон Хуан объяснил, что в человеческом теле существует шесть больших завихрений энергии, с которыми можно работать и возможно ими манипулировать. Первый из них находится в районе печени и желчного пузыря, второй в районе поджелудочной железы и селезенки, третий на уровне почек и надпочечной железы, и четвертый в углублении, которое находится в основании шеи с передней части туловища. Описывая этот центр он сказал, что этот центр обладает особой энергией. Для глаза видящего она выглядит как нечто прозрачное, что-то похожее на воду, энергию, настолько текучую, что она кажется жидкой. Он также сказал, что тот факт, что эта особая энергия выглядит жидкой, является следствием ее фильтрующих свойств, благодаря которым вся энергия, которая поступает извне просеивается, и отбирается лишь та ее часть, которая похожа на жидкость. Это жидкое свойство является неизменным и постоянным для этого центра. Пятый центр, которым обладают только женщины - это область матки. Он говорил, что у некоторых женщин в области матки, похоже, находится сходная жидкая энергия, но что это свойство характерно не для каждой матки. 	Шестой центр энергии расположен на голове. Маги древней Мексики, считали это более чем аномалией и воздерживались от каких либо действий с этим центром. Они говорили, что этот в этом центре энергия вращается не по кругу, или словно в водовороте, как в других центрах, а движется словно маятник взад-вперед, это движение напоминало им биение сердца. 	- Почему этот центр энергии так отличается от остальных? - однажды спросил я его. 	- Этот шестой центр энергии, - сказал он, - не совсем принадлежит человеку. Мы, люди, находимся, если можно так выразиться, в осаде. Это выглядит так, словно этот центр захватил невидимый враг. И единственный способ победить - это укрепить остальные пять центров. 	- Дон Хуан, разве это не паранойя чувствовать, что мы находимся в осаде? 	- Ну, может быть для тебя это так, но уж точно не для меня. Я вижу энергию и я вижу, что энергия над центром головы движется не так как над другими центрами. Она движется взад вперед, выглядит отвратительно и чужеродно. Я также вижу, что у мага, который смог избежать ума, который как считают маги установлен чем-то чуждым, движение энергии над этим центром становится таким же, как и движение над другими центрами. Вращение энергии в центре принятия решений самое слабое из всех. Вот почему человек редко может что либо решать. Маги видят, что после того, как они практикуют определенные магические пассы, эти центры становятся активными и они могут принимать решения, которые им подсказывает сердце, хотя раньше они ничего не могли сделать. 	Дон Хуан настойчиво подчеркивал тот факт, что эти шаманы испытывали отвращение, которое перешло у них в фобию, к тому, чтобы дотрагиваться до углубления в основании шеи. Использование магических пассов, предназначенных для привнесения в него рассеянной энергии было единственным взаимодействием с этим центром, которое они допускали. Таким образом, они устраняли какую-либо нерешительность при принятии решений, которая вызывается естественным рассеянием энергии вследствие трудностей повседневной жизни. 	Основной идеей этих магов было то, что человеческое тело с точки зрения видящего, выглядит как целостный и взаимосвязанный набор энергетических полей. Никакая энергия не может быть введена в этот набор энергетических полей и никакая энергия не может из него уйти. Для шаманов линии дона Хуана, чувство потери энергии, которое мы все время от времени испытываем, означало то, что энергия рассеивалась и уходила из пяти естественных центров, описанных выше. Эти шаманы считали, что эта энергия выходит из этих центров и распределяется по нашим внешним границам. 	Когда шаманы древней Мексики говорили о внешних границах человека, они имели в виду набор энергетических полей в виде светящейся сферы. Они утверждали, что эта сфера энергии и есть наша действительная самость, действительная в том смысле, что она неизменна для них как энергия. 	Иначе говоря, они были способны расширить пределы своего восприятия до того, что они могли видеть энергию так, как она течет во вселенной. При таких условиях, люди выглядят как светящиеся сферы, и это "видение" неизменно, кажется что эти видящие использовали все возможности человеческого восприятия и восприятие чистой энергии в виде светящейся сферы было конечным результатом таких попыток. 	Эти маги считали, что единственным способом приобрести энергию может быть концентрация ранее рассеянной энергии в вышеперечисленных жизненных центрах. Они называли этот маневр "перераспределением ранее рассеянной энергии". Для того чтобы выполнить это перераспределение, они использовали магические пассы, которые за тысячи лет доказали свою эффективность. Тенсегрити, современная версия магических пассов, преследует ту же цель. Эти движения перераспределяют рассеянную энергию, но не содержат в себе затруднительных шаманских ритуалов.
 	МАГИЧЕСКИЕ ПАССЫ ДЛЯ ЦЕНТРА РЕШЕНИЙ.
 	1 - Привносим энергию в V-образное углубление движением рук вперед назад. 	В этом магическом пассе руки выбрасываются вперед под углом 45 градусов с выдохом. Затем они возвращаются со вдохом, плечи поднимаются для того, чтобы удерживать постоянный угол наклона. Во второй части этого движения, руки вытягиваются назад со вдохом и идут назад с выдохом. 	2 - Привносим энергию в V-образное углубление круговым движением рук. 	Энергия привносится в центр принятия решения руками, которые обрисовывают два круга руками и ладонями. Круги рисуются руками вперед и в стороны вовне, движение состоит из двух частей. В первой части круги рисуются на выдохе, и когда руки идут обратно, делается вдох. Во второй части воздух вдыхается в то время как рисуются круги и выдыхается когда руки возвращаются. 	3 - Привносим энергию в центр решений движением рук вперед назад ладонями вверх. 	Это движение выполняется так же как и первое, но ладони смотрят внутренней поверхностью вверх. Вдохи и выдохи делаются так же как и в первом движении. 	4 - Привносим энергию в центр решений круговым движением рук ладонями вверх. 	Этот магический пасс выполняется так же как и второй пасс, но ладони направлены внутренней поверхностью вверх. Дыхание такое же как во втором упражнении. 	5 - Привносим энергию в V-образное углубление из средней части тела. 	В этом магическом пассе руки согнуты в локтях и держатся на высоте плеч. Пальцы указывают на V-образное углубление, но не касаются его. Руки движутся словно качели справа налево и слева направо. Движение выполняется без участия плеч, средняя часть тела движется вправо и влево, вправо и влево, для того, чтобы перемешать энергию для центра решений. 	6 - Привносим энергию в V-образное углубление из области лопаток. 	Руки согнуты так же как и в предыдущем движении, но они сильно выдвинуты вперед. Левая рука пересекает правую. Пальцы расслаблены и указывают на V-образное углубление, но не касаются его, подбородок выдвинут вперед и опирается в углубление между большим и указательным пальцем левой руки, которая расположена наверху правой руки. Согнутые локти толкаются вперед, максимально растягивая лопатки. Это необходимо для того, чтобы размешанная таким образом энергия переходила в основание шеи спереди тела. 	7 - Размешивание энергии вокруг V-образного углубления согнутым запястьем 	Сначала, энергия размешивается вокруг V-образного углубления плавными движениями рук, руки словно загребают что-то из воздуха по направлению к углублению. Затем энергия проецируется вовне серией сильных ударов вперед руками, согнутыми в запястьях вовнутрь. 	8 - Перевод энергии из солнечного сплетения в V-образное углубление из солнечного сплетения. 	Энергия дважды перемешивается в области солнечного сплетения круговым движением каждой руки, ладонь повернута внутренней поверхностью вверх. Энергия проецируется ударом другой руки под углом вниз. 	9 - Переносим энергию с колен в V-образное углубление 	Этот магический пасс состоит из серии одиночных движений, первое из которых перемешивает энергию вокруг центра решений производя два удара каждой рукой, как будто рука держала бы кнут. Кнут дважды движется перед V-образным углублением, затем он ударяет вперед встряхивая запястьем. Затем делается глубокий вдох, и начинается выдох, в это время руки скользят вниз на верхушки коленей, ладони смотрят вверх. Делается глубокий вдох в таком положении и руки поднимаются, левая рука ведущая. Руки идут через голову за спину. Дыхание задерживается и верхняя часть туловища движется три раза справа налево и слева направо. Затем делается выдох в то время как руки идут через голову вперед и вниз на верхушки коленей, ладони рук опять направлены внутренней поверхностью вверх. 	Делается глубокий вдох и руки поднимаются на уровень глаз перед тем как они поднимаются на уровень V-образного углубления, пальцы направлены на углубление, но не касаются его. Руки с выдохом опять опускаются на колени. Делается последний глубокий вдох и руки поднимаются на уровень глаз, потом как они опускаются в стороны от тела и воздух выдыхается. 	Следующая группа, состоящая из трех магических пассов служит для транспортировки энергии, которая принадлежит исключительно центру решений из передней части светящейся сферы, где она накапливалась в течении многих лет, за спину. А затем из задней части светящейся сферы вперед. Считалось, что такая перемещенная энергия проходит сквозь V-образное углубление, которое действует как фильтр, используя только ту энергию, которая свойственна этому центру и не задействует другую. 	Необходимо подчеркнуть, что в связи с этим избирательным свойством V-образного углубления важно выполнять эту серию пассов настолько много, насколько это возможно. 	10 - Энергия проходит сквозь V-образное углубление спереди назад и сзади вперед, после двух ударов. 	Этот магический пасс начинается с глубокого вдоха, затем воздух медленно выдыхается и левая рука бьет вперед на уровне солнечного сплетения, ладонь руки направлена внутренней поверхностью вверх. Там энергия захватывается, ладонь сжимается в кулак. Рука идет назад через низ и наносит удар сзади. Рука раскрывается отпуская захваченную энергию, выдох заканчивается. Делается глубокий вдох.
 	ВТОРАЯ ГРУППА. ПЕРЕПРОСМОТР
 	Вторым объектом пристального интереса магов древней Мексики был Перепросмотр. Эти маги считали, что, так же как и магические пассы, он подготавливает основу для безмолвного знания. Перепросмотр был для них актом оживления опыта прошлого для того, чтобы достичь двух трансцендентальных целей. Первая из них являлась попыткой согласовать свои общие взгляды на вселенную, жизнь и осознание, вторая же была крайне прагматической целью - они стремились добиться гибкости восприятия. 	Их общие взгляды на вселенную, жизнь и осознание заключались в том, что во вселенной существует неописуемая сила, которую они метафорически называли Орлом. Они понимали ее как силу, которая наделяет осознанием все живые существа, начиная от вируса и заканчивая человеком. Они верили, что Орел наделяет осознанием новорожденное существо, и что это существо увеличивает это осознание посредством своего жизненного опыта до тех пор, пока эта сила не потребует вернуть осознание обратно. В понимании магов, все живые существа умирают, потому что что-то вынуждает их возвращать осознание, которое было им дано на некоторое время. Это обогащенное осознание возвращается к тому, кто его дал. 	Дон Хуан говорил, что нет способа, которым наш линейный способ мышления мог бы объяснить это. Невозможно объяснить, почему дается осознание или почему оно должно быть возвращено. Это является фактом во вселенной, и не все факты во вселенной могут быть объяснены с точки зрения причины и следствия. 	Маги древней Мексики считали, что сделать Перепросмотр, означает дать этой силе, Орлу, то, что он ищет: наш жизненный опыт. Дать его при той степени контроля, которая позволяет отделить осознание от жизни. Они утверждали, что жизнь и осознание не являются нераздельно связанными вещами и что они объединены вместе только под воздействием обстоятельств. Они считали, что Орел не хочет забирать наши жизни, ему нужен только наш жизненный опыт. Но недостаток дисциплины в человеческих существах не позволяет им отделить их жизненную силу от их жизненного опыта, и они теряют свою жизнь, когда они могли бы потерять только свой жизненный опыт. Перепросмотр - это процедура, посредством которой маги дают Орлу замену своим жизням. Они дают Орлу свой жизненный опыт, подробно рассказывая о нем, но они сохраняют свою жизненную силу. 	Цели восприятия магов, если говорить о них в терминах линейной концепции нашего мира, вообще не имеют смысла. Западные люди отбросили все попытки серьезного философского обсуждения вопросов связанных с утверждениями шаманов Нового Света. Например, идея Перепросмотра кажется им скорее связанной с психоанализом. Каждый ученый, который сталкивается с этой идеей может думать, что Перепросмотр - это психологический метод, что-то вроде помощи самому себе. Согласно дону Хуану, человек всегда теряет из-за своих упущений. Дон Хуан верил в то, что есть иные способы своего отношения к вселенной, жизни, осознанию и восприятию, потому что все то, чем мы в настоящее время обладаем - это только разнообразие выбора. Для практикующих шаманов Перепросмотр - это способ отдать непостижимой силе - Орлу - то, что она ищет; их жизненный опыт, или, иначе говоря, осознание, которое они увеличили посредством своего жизненного опыта. Дон Хуан не мог объяснить мне этого явления с точки зрения обычной логики или в терминах необходимости найти объяснимые причины. Он говорил, что все это находится в области практики, и все что мы можем делать - это практиковать, отбросив объяснений. Он также сказал, что тысячи магов смогли успешно сохранить свою жизненную силу после того, как они отдали Орлу силу своего жизненного опыта. Дон Хуан говорил, что они не умерли в том смысле, в каком мы обычно понимаем смерть, но они превзошли ее сохранив свою жизненную силу и исчезли с лица Земли, отправившись в окончательное путешествие восприятия. Маги верят, что в тот момент, когда к нам приходит смерть таким образом, то все наше существо превращается в энергию. В особый тип энергии, который носит печать нашей индивидуальности. Он попытался объяснить это метафорически, говоря, что в течение жизни мы состоим из некоторого количества "отдельных государств". Он говорил, что у нас есть государство сердца, государство желудка, государство почек и.т. д., и что каждое из этих государств часто работает независимо друг от друга. Но в момент смерти все они объединяются в одно целостное существо. Он называл это состояние полной свободой. 	Он сказал, что смерть для магов его линии являлась объединяющей силой, а не уничтожающей, как для обычных людей. 	Я спросил его, не означает ли это бессмертия. Он сказал, что это никоим образом не является бессмертием, это начало эволюционного процесса, в котором человек использует единственное средство эволюции, которое у него есть - осознание. Маги считают, что человек больше не может эволюционировать биологическим образом, поэтому они считали осознание человека единственным средством эволюции. Эволюцией для магов является трансформация в неорганическое существо. Это значит, как говорил дон Хуан, что они наделяются новым неописуемым типом осознания. Оно длится миллионы лет, но однажды оно должно быть возвращено тому, кто его предоставил - Орлу. 	Я спросил дона Хуана являются ли неорганические существа, которые населяют параллельный мир, эволюционировавшими существами, которые когда-то были людьми. Он сказал, что они изначально являются неорганическими существами, так же как и мы изначально являемся органическими. Их сознание может эволюционировать, так же как и наше, но он не обладает знанием о том, как это происходит. Тем не менее, он знает, что человек, который эволюционировал - это неорганическое существо особого типа. 	Дон Хуан дал мне серию описаний такой эволюции, которые я всегда воспринимал как поэтические метафоры. Особенно я выделял ту, которая мне больше всего нравилась, то, что называлось полной свободой. Я представлял себе человека, который достиг такого состояния, как самого отважного, такого, какого только можно себе представить. Дон Хуан сказал мне, что я вообще ничего не могу себе представить, потому что для того, чтобы достичь такого состояния, человек должен задействовать всю свою скрытую возвышенную часть, которая, как он говорил, есть у всех людей, но они никогда ей не пользуются. 	Дон Хуан утверждал, что вторым аспектом Перепросмотра является достижение гибкости. Он сказал, что рациональным обоснованием магов в отношении этого было то, что имеет отношение к наиболее неуловимому предмету в магии; точке сборки, точке интенсивной светимости размером с теннисный мяч, которую могут воспринимать маги, способные видеть энергию непосредственно, так как она течет во вселенной. Как уже было сказано выше, человек, видимый глазами видящего, выглядит как светящийся шар. На задней стороне этого шара, видящий обнаруживает точку с более интенсивной светимостью. Они называют ее точкой сборки, потому что видят как миллиарды энергетических полей в виде светящихся волокон пронизывающих всю вселенную, собираются в этой точке и проходят сквозь нее. Это большое количество волокон и придает точке сборки ее сияние. 	Точка сборки позволяет человеку воспринимать энергию, превратив ее в данные органов чувств, которые точка сборки интерпретирует как мир повседневной жизни; эта интерпретация производится в терминах человеческой социализации и человеческих потенциалов. Дон Хуан говорил, что Перепросмотр означает оживление всего или почти всего жизненного опыта, который имеет человек, и что в ходе этого точка сборки смещается, чуть-чуть или очень сильно, приводимая в движение силой памяти. Воспоминания заставляют ее принять то положение, в котором она находилась в тот момент, который подвергается Перепросмотру. Это постоянное движение между прошлыми позициями и настоящей, дает практикующим необходимую гибкость, позволяющую выдержать необычные обстоятельства, с которыми они сталкиваются в своих путешествиях в бесконечность. Для практикующих эти обстоятельства не являются частью привычного им знания. 	В древние времена Перепросмотр, как формальная процедура, производился путем вспоминания всех людей, с которыми были знакомы практикующие и всех взаимодействий с ними. Дон Хуан предложил мне написать список всех людей, которых я встречал в своей жизни, чтобы использовать его в качестве мнемонического средства. Когда я написал его, он объяснил мне как его надо использовать. Он сказал, что я должен взять первого человека из этого списка, который шел из настоящего в прошлое и восстановить в памяти мои последние с ним взаимодействия. Он называл это подготовкой события к Перепросмотру. Дон Хуан утверждал, что детальное вспоминание всех подробностей является наилучшим способом оттачивать чью-либо способность вспоминать. Он говорил, что такое вспоминание влечет за собой необходимость вспомнить всю обстановку, сопутствующую событиям, например, весь окружающий ландшафт вокруг места события, которое подвергается вспоминанию. Он утверждал, что как только событие подготовлено, то человек должен вспомнить себя на месте события, как будто он действительно в нем участвует, придавая особое внимание всем окружающим подробностям. Например, если событие происходило в офисе, то нужно вспомнить пол, двери, стены, картины, столы, предметы на столах, все что однажды было увидено мельком и тут же навсегда забыто. 	Дон Хуан заверил меня, что Перепросмотр, как формальная процедура начинается с вспоминания событий, происшедших недавно. Таким образом, на первом месте должен быть опыт; то, что произошло с человеком недавно он может вспомнить с большой точностью. Он утверждал, что человек способен накапливать информацию во всех деталях, хотя и не осознает этого, и что эти детали предназначаются Орлу. 	Для действительного Перепросмотра события, необходимо чтобы человек глубоко дышал, при этом его голова должна двигаться справа налево, затем слева направо столько раз, сколько необходимо, чтобы пересмотреть все доступные детали. Дон Хуан говорил, что маги вдыхают свои чувства, оставленные в событие, которое они пересматривают и выдыхают все нежелательные настроения и чувства, которые были оставлены нас. 	Маги верят в то, что действие вдоха и выдоха лежит в основе тайны Перепросмотра. Поскольку дыхание - это функция, которая поддерживает жизнь, маги верят, что человек может при его помощи вручить точную копию своего жизненного опыта той силе, которая на время наделяет нас сознанием. Когда я стал настаивать на рациональном объяснении, то он заявил, что такие вещи как Перепросмотр могут быть только испытаны, но не объяснены. В действии маги находят освобождение. Объяснять это значит бесполезно тратить энергию. Он предлагал любому имеющему отношение к его знанию - действовать. 	Список с именами людей используется как мнемоническое средство, которое отправляет память в непостижимое путешествие. Логика магов состоит в том, что вспоминание событий, которые имели место недавно подготавливает почву к тому, чтобы вспомнить события более удаленные по времени с той же четкостью и быстротой. Маги считают такое вспоминание оживлением своего опыта. Благодаря этому они могут извлекать из этих вспоминаний необычную силу, необычный импульс, приводимый в движение энергию, рассеявшуюся на периферии светящейся сферы, которой мы являемся и возвращает ее обратно, в центры действия. Они считали, что это перераспределение энергии, вызываемое Перепросмотром, позволяет обрести гибкость, так как они отдали Орлу то, что ему необходимо. 	На более мирском уровне Перепросмотр позволяет человеку замечать в своей жизни те вещи, которые все время повторяются. Перепросмотр убеждает человека, и у него нет ни тени сомнения в этом, что он находится во власти сил, которые, в конечном счете, не имеют смысла, хотя на первый взгляд и кажутся крайне разумными, такими например как ухаживание. Кажется, что для некоторых людей ухаживание это дело их жизни, я сам слышал от многих людей, что единственным их идеалом является поиск идеального партнера, и что они мечтают прожить хотя бы один год счастливо и в любви. Дон Хуан Матус часто говорил мне, не взирая на мои энергичные протесты, что проблема состоит в том, что никто никогда не хочет любить кого то, все хотят быть любимыми. Он говорил, что если из жизни человека убрать это наваждение, то для семидесятипятилетнего мужчины или женщины будет естественным сказать, что они все еще ищут идеального партнера; это может показаться таким идеалистичным, таким романтичным; но с точки зрения бесконечного повторения одного и того же в течении целой жизни это выглядит просто гротескно. 	Маги древней Мексики утверждали, что если кто-либо предполагает изменить свое поведение, то это должно делаться при помощи Перепросмотра, так как это единственное средство, которое повышает осознание путем освобождения его от негласных требований социализации. Требования социализации являются настолько автоматическими, настолько считаются само собой разумеющимися, что в обычных условиях их нельзя ни исследовать, ни даже заметить. 	Действительный акт перепросмотра - это действие, происходящее в течении всей жизни. Иногда уходят годы на то, чтобы исчерпать список людей, особенно тем, кто знаком и взаимодействовал с тысячами людей, кроме того, этот список растет за счет событий, в которых не участвовали конкретные личности, но которые необходимо перепросматривать, так как они связаны с конкретными личностями. 	Маги древней Мексики жадно искали при Перепросмотре воспоминания о взаимодействиях, так как во взаимодействиях они открывали глубокие эффекты социализации, которые они старались преодолеть всеми доступными способами.
 	ТРЕТЬЯ ГРУППА. СНОВИДЕНИЕ
 	Третьим пунктом в списке приоритетов магов древней Мексики было сновидение, искусство разрушения параметров обычного восприятия. Для этих магов и их современных последователей путешествие в неизвестное было главной движущей силой магии. Дон Хуан демонстрировал мне бессчетное количество раз, что все, что делали он и его соратники было следствием этого движения. Их путешествия предпринимались на основе двух изощренных линий деятельности: искусства сновидения и искусства сталкинга. 	Для дона Хуана искусство сталкинга было обратной стороной монеты искусства сновидения. Для того, чтобы я понял эти два искусства он сначала представил то, что он назвал краеугольным камнем магии; возможность прямого восприятия энергии, так как она течет во вселенной. 	Он утверждал, что то, что обычно люди считают восприятием, является скорее актом интерпретации чувственных данных, и с самого момента рождения все вокруг нас обеспечивает нас возможностью интерпретации. Эта возможность с течением времени превращается во всеобъемлющую систему, при помощи которой мы осуществляем все свое взаимодействие с миром посредством восприятия. Он был убежден в том, что мы все крайне нуждаемся в восприятии прямого потока энергии. Дон Хуан и другие маги его линии считали, что обычного человека в мага превращает действие, отбрасывающее прочь эффект нашей системы интерпретаций, после чего он может напрямую воспринимать энергию. 	Дон Хуан объяснял, что когда люди воспринимаются непосредственно как энергия, то они выглядят как светящиеся сферы. Он говорил, что видение энергии является в магии связующим элементом. Он уверял меня, что все что делают маги вращается вокруг этого или происходит из этого, и что две главные линии деятельности: искусство сновидения и искусство сталкинга происходят именно из видения энергии. 	Другой вещью, о которой он много говорил, была точка сборки. Он говорил, что когда маги видят человека как светящуюся сферу, они также видят эпицентр магии: точку размером с теннисный мяч, обладающую более интенсивной светимостью чем остальная светящаяся сфера. Дон Хуан называл ее точкой сборки и говорил, что именно в этой точке собирается восприятие. 	- Искусство сновидения, - однажды сказал он мне, - состоит в намеренном смещении точки сборки из ее привычного положения. Искусство сталкинга состоит в том, чтобы по своей воле удерживать ее и фиксировать в новом положении, в которое она была смещена. Согласно объяснениям дона Хуана эти два искусства являются частью философской структуры под названием путь воина или тропа магов: это набор предпосылок, исходя из которых маги живут и действуют в мире. Для дона Хуана и его соратников следование предпосылкам пути воина означало наивысшее достижение магии. Дон Хуан верил, что только строго следуя по пути воина, маг может найти энергию и решительность для путешествия в неизвестное. Дон Хуан подчеркивал, как только мог ценность прагматического отношения к сновидению и сталкингу со стороны практикующих. Он определял прагматическое отношение как способность смягчать воздействие любых непредвиденных обстоятельств, которые возникают на пути воина. Он сам был для меня живым примером такого отношения. Не было такой неожиданности или помехи, которую не рассеяло бы одно лишь его присутствие. 	Он подчеркнул, что для того, чтобы добиться этого желаемого прагматического отношения, практикующий должен обладать гибким подвижным и сильным телом. Он сказал, что физическое тело для магов - это единственная сущность, которая имеет смысл и что не существует так называемого дуализма между телом и умом. Маги считают, что физическое тело содержит в себе как тело, так и ум, какими мы их знаем. Он говорил мне, что для того, чтобы уравновесить физическое тело как целостный элемент, маги рассматривают другую конфигурацию энергии: энергетическое тело, также известное как другой, дубль или тело сновидения. 	Дон Хуан описывал сновидение как возможность использовать обычные сны для действительного входа человеческого осознания в другие реальности восприятия. Он утверждал, что обычные сны могут использоваться как проход, который ведет в другие области энергии, отличающиеся от мира повседневной жизни, хотя в своей основе и весьма похожие на него. Он сказал, что результатом такого входа является восприятие настоящих миров, в которых можно жить и умирать, как и в том, в котором мы живем. Эти миры, поразительно отличаются от нашего и в то же время крайне на него похожи. Будучи вынужденным давать линейное объяснение этого кажущегося противоречия, дон Хуан Матус снова подчеркнул свою обычную позицию: ответы на все эти вопросы находятся в области практики, а не познаются путем вмешательства интеллекта. Для того чтобы говорить об этих возможностях, необходимо пользоваться синтаксисом языка, на каком бы языке ни говорил бы человек, этот синтаксис, в силу своего использования ограничивает возможности выражения. Синтаксис любого языка относится только к возможностям восприятия, находящимся в том мире, в котором мы живем. 	Дон Хуан подчеркивал существенную разницу между двумя испанскими глаголами: один из них означал спать (sonar); а другой сновидеть, так как это делают маги (ensonar). В английском языке нет такой четкой разницы между обычным сновидением (sueno), и более сложным состоянием, которое маги называют ensueno. Дон Хуан также описывал сновидение, как состояние сильного сосредоточения, в котором ключевую роль играет сдвиг восприятия. 	Дон Хуан объяснил, что искусство сновидения появилось вследствие того, что маги древней Мексики иногда наблюдали за спящими людьми и видели их. Они заметили, что во время сна точка сборки очень мягко и естественно смещалась из ее привычного положения и движется по периферии светящейся оболочки или в любое место внутри ее. Сравнив результаты своего видения с тем, что говорили люди которые спали, они поняли, что чем больше то смещение, которое они наблюдали, тем более поразительные вещи и сцены наблюдались во сне. 	Эти маги всегда искали способы смещать собственную точку сборки и они пришли к тому, что стали использовать психотропные растения для того, чтобы добиться этого. Вскоре они поняли, что смещение, вызываемое этими растениями было беспорядочным, вынужденным и не поддающимся контролю. Дон Хуан сказал, что, несмотря на эту неудачу, они обнаружили одну очень ценную вещь. Маги древних времен называли ее вниманием сновидения, или способностью практикующего суметь удерживать свое осознание сосредоточенным на предметах в их сновидении. 	Конечным результатом новых устремлений этих магов явилось то, что в настоящие дни называется искусством сновидения. Посредством дисциплины им удалось развить свое внимание сновидения до невероятного уровня. Они были способны фокусировать его на любом элементе своего сна, таким образом, они обнаружили, что существует два типа снов. Один из них это сон, с которым мы все знакомы, сон, в котором присутствуют фантасмагорические элементы, то что мы можем категоризировать, как продукт нашего мышления, нашей психики; это скорее то, что связано со строением нашей нервной системы. Другой тип снов они называли снами, генерирующими энергию. Дон Хуан говорил, что эти маги древних времен обнаруживали себя во снах, которые не были снами, но действительными посещениями мест не принадлежащих к этому миру, реальных мест, таких же, как и в том мире, в котором мы живем. В этих местах объекты снов генерируют энергию, так же как деревья, животные и даже камни генерируют энергию в нашем повседневном мире. 	Тем не менее, видение этих мест было слишком непродолжительным, слишком мимолетным, чтобы это имело для них какую-то ценность. Они считали, что этот недостаток вызван тем, что они не могли удерживать точку сборки по своему желанию, зафиксированной в положении, в которое она была смещена. Их попытки исправить ситуацию привели к созданию другого высокого искусства магии: искусству сталкинга, или способности удерживать точку сборки зафиксированной в новой позиции. Эта фиксация позволяла им в полной мере наблюдать другой мир. Дон Хуан говорил, что некоторые из этих магов никогда не возвращались из своих путешествий. Иначе говоря, они выбрали остаться там, где бы это "там" не находилось. 	Дон Хуан говорил, что при изучении человека, как светящейся сферы, эти маги древних времен открыли шестьсот точек на светящейся сфере, которые, если зафиксировать в них точку сборки, дают доступ к абсолютно новому миру. На мой неизбежный вопрос, - А где находятся эти миры? - он отвечал - В позиции точки сборки. Ничто не может быть более правдивым, чем подобное утверждение, но для нас оно не имеет смысла. 	Если же это утверждение рассматривать в свете способности магов видеть энергию так, как она течет во вселенной, то для них оно имеет смысл. Маги древней Мексики объясняли, что точка сборки, в своей обычной позиции, получает поток энергии со всей вселенной и этот поток выглядит как триллионы светящихся волокон. Так как положение этой точки всегда одно и то же, то для магов очевидно, что эти энергетические поля имеющие вид светящихся волокон, собираются в точке сборки и проходят сквозь нее, постоянно создавая в результате восприятие того мира, который мы знаем. Эти маги пришли к неизбежному заключению, что
 начинает проходить другой набор энергетических волокон, что в результате дает восприятие мира, который по определению, будет отличаться от мира повседневной жизни. 	Маги древней Мексики утверждали, что так как точка сборки не является единственным центром, в котором производится восприятие, а это центр, в котором происходит интерпретация данных органов чувств, то без всякого сомнения, интерпретация нового потока энергетических полей будет происходить в нем в той же форме, в какой он интерпретирует мир повседневной жизни. Результатом новой интерпретации является видение мира, который странным образом похож на наш, и тем не менее очень отличается от нашего. Дон Хуан говорил, что эта интерпретация точки сборки делает этот мир похожим и что на энергетическом уровни эти миры отличаются от нашего насколько это вообще может быть возможно. Для того, чтобы выразить это удивительное свойство точки сборки и возможности восприятия, которое дает сновидение, необходим новый синтаксис, или возможно, что существующий в настоящий момент синтаксис сможет описать это явление, если оно станет доступно для всех нас, а не только последователям шаманов. 	Другим моментом, который меня очень интересовал и одновременно сильно сбивал с толку было заявление дона Хуана, что не существует способа, о котором можно было бы сказать, что он может научить кого то сновидеть. Он говорил что сновидение, более чем что либо еще, является скудной попыткой со стороны практикующего привести себя в контакт с неописуемой вечной силой, которую маги древней Мексики называли намерением. С того момента, как эта связь устанавливается, таинственным образом устанавливается и сновидение. Дон Хуан предполагал, что эта связь может быть установлена путем следования любому процессу, который предполагает наличие дисциплины. 	Когда я попросил дона Хуана дать мне краткие объяснения необходимых приемов, то он рассмеялся надо мной. "Делать что-то в мире магов, - сказал он, - это не все равно, что научиться управлять автомобилем. Для того чтобы научиться управлять автомобилем, тебе необходимы руководства и инструкции. Для того чтобы войти в состояние внутренней тишины, тебе необходимо это намеревать. 	"Но как я могу намеревать это?" - настаивал я. 	"Единственный способ, которым ты можешь намеревать это - только намеревать это" - заявил он. - Одной из самых сложных вещей для современного человека является отсутствие процедур. 	Похоже, что современный человек бьется в силках инструкций, практик, методов, постепенных шагов, которые к чему-то приводят. Современный человек постоянно делает записи, чертит диаграммы, он глубоко вовлечен в "Ноу-Хау". Но, как говорил дон Хуан, в мире магов процедуры и ритуалы - это скорее средства для привлечения и фокусировки внимания. Это средства для того, чтобы сфокусировать интерес и решимость. У них нет другой ценности. 	Дон Хуан утверждал, что самой важной вещью необходимой для того, чтобы осуществлять сновидение, является строгое следование философской конструкции известной магам древней Мексики как путь воина. Путь воина был для них конструкцией, которая служила им опорой в их действиях, где бы они не происходили, в этом мире или в каких либо других мирах помимо этого. 	Следование пути воина дает одинаковые результаты при отсутствии каких либо точных моделей или шаблонов. Для того, чтобы способствовать смещению точки сборки маги древности использовали магические пассы, которые помогали им добиться стабильности необходимой для того, чтобы использовать внимание сновидения, без которого сновидение было бы для них невозможным. Без внимания сновидения, практикующие в лучшем случае могут добиться осознанных снов о фантасмагорических мирах, или даже увидеть миры, генерирующие энергию, но все это не будет иметь смысла из за отсутствия всеобъемлющего разумного объяснения, которое может их категоризировать.
 	ЧЕТВЕРТАЯ ГРУППА. ВНУТРЕННЯЯ ТИШИНА
 	Четвертая группа Вествудской Серии состоит из магических пассов, которые предназначены для достижения внутренней тишины. 	Маги древней Мексики изо всех сил стремились к тому, чтобы достичь состояния внутренней тишины. Дон Хуан Матус определял это состояние, как природное состояние человеческого восприятия в котором блокируются мысли и все человеческие способности функционируют на уровне осознания, который не использует нашей повседневной системы знаний. 	Дон Хуан ассоциировал внутреннюю тишину с темнотой, потому что человеческое восприятие, лишенное своего привычного спутника - внутреннего диалога, или, иначе говоря, молчаливого вербального истолкования познавательных процессов - словно падает во что-то напоминающую темную яму. 	Тело функционирует как обычно, но осознание приобретает остроту. Решения принимаются мгновенно и кажутся исходящими из особого вида знания, не связанного с мысленной вербализацией. 	Шаманы древней Мексики, которые открыли и использовали магические пассы, являющиеся ядром Тенсегрити, верили в то, что человеческое восприятие, функционирующее в условиях внутренней тишины способно достигать неописуемых уровней. Они даже утверждали, что некоторые из этих уровней восприятия относятся к другим мирам, которые сосуществуют с нашим. Они столь же всеобъемлющи, как и тот в котором мы живем, но они необъяснимыми с точки зрения линейной парадигмы, являющейся привычным состоянием человеческого восприятия, которое используется для объяснения вселенной. 	Внутренняя тишина, в понимании магов линии дона Хуана, является матрицей для гигантского шага эволюции; маги древней Мексики называли этот гигантский шаг эволюции безмолвным знанием. Безмолвное знание - это состояние человеческого осознания, в котором познание является мгновенным и автоматическим. Знание в этом состоянии не является продуктом мышления мозга или логическими индуктивными или дедуктивными выводами, или обобщениями основанными на сходстве и различиях. В безмолвном знании ничего не известно, априори, заранее, ничего из того, что уже составляет основы знания. В безмолвном знании все, безусловно, является находящимся сейчас. Сложная информация может быть получена моментально, без всякой подготовки. 	Дон Хуан считал, что древние люди соприкасались с безмолвным знанием, но что древний человек на самом деле не обладал безмолвным знанием. Он говорил, что это соприкосновение было бесконечно более сильным чем то, что испытывает человек в наши дни, когда объем знания и обучение определяется путем механического запоминания. Он считал также, что хотя мы и потеряли этот контакт, тем не менее, дорога к безмолвному знанию всегда будет открыта для человека. Дон Хуан учил, что внутренняя тишина должна быть достигнута благодаря постоянному воздействию дисциплины. Он говорил, что ее необходимо накапливать или что ее нужно запасать часть за частью, секунду за секундой. Иначе говоря, нужно принуждать себя к тишине, даже, если и на несколько секунд. Дон Хуан говорил, что если человек настойчив, то его настойчивость побеждает привычку, и поэтому он достигает преддверия тишины, накопив ее секунды или минуты. Это преддверие, этот порог разный для всех людей. Например, если для какого-то человека этот порог составляет десять минут, то после того, как он достигает этой отметки, внутренняя тишина устанавливается самопроизвольно, так сказать сама собой. 	Нет возможного способа узнать, каким может быть наш индивидуальный порог. Единственный способ найти его - пытаться достичь его. Так, например, случилось со мной. Следуя предложению дона Хуана я старался заставить себя войти в состояние тишины, и однажды, когда я шел по университету из факультета антропологии в кафе, я достиг своего таинственного порога. Я знал, что достиг его, потому что в одно мгновение испытал то, что многократно описывал дон Хуан - остановку мира. В одно мгновение мир перестал быть для меня тем, чем он был и в первый раз в своей жизни я осознал, что я вижу энергию так, как она течет во вселенной. Я сел на кирпичные ступени. Я знал, что я сижу на кирпичных ступенях, но я знал это только интеллектуально, посредством памяти. На самом деле я присел отдохнуть на энергию. Я сам был энергией и все вокруг меня тоже являлось энергией. 	Затем я осознал то, что меня напугало, то, что никто кроме дона Хуана не мог мне объяснить; я осознал то, что хотя я и видел первый раз в своей жизни, я видел энергию, так как она течет во вселенной всю свою жизнь, но я не сознавал этого. Видеть энергию, так как она течет во вселенной не было для меня чем-то новым. Новым был вопрос, который появился во мне с таким неистовством, и это вернуло меня обратно в мир повседневной жизни. - Что же удерживало меня от осознания того, что я вижу энергию, так как она течет во вселенной? - спросил я себя. 	Дон Хуан объяснил мне это сводящее с ума противоречие проведя различие между осознанием вообще и способностью сознательно воспринимать некоторые особые свойства осознания. Он говорил, что наше человеческое состояние предполагает наличие этого общего осознания, но что только небольшая часть этого общего осознания находится на уровне сознательного восприятия. Он сказал, что моя внутренняя тишина установила мост между тем, что я осознавал, что я всегда видел энергию так, как она течет во вселенной и моим состоянием сознательного восприятия этого.
 	ЧЕТВЕРТАЯ СЕРИЯ. СЕРИЯ ТЕПЛА: РАЗДЕЛЕНИЕ ЛЕВОГО И ПРАВОГО ТЕЛ
 	Одной из главных концепций шаманов, живших в древней Мексике являлась следующая: человек состоит из двух функционирующих тел, левого и правого. Этот факт имел значение в тех случаях, когда они действовали как маги. Дон Хуан Матус говорил, что такая классификационная схема не имела ничего общего с интеллектуальными спекуляциями со стороны этих магов или с логическими умозаключениями о возможном распределении массы в теле. 	Я парировал его слова тем, что у современных биологов есть концепция двусторонней симметрии, которая говорит, что "тело в основном выглядит так, что левая и правая сторона организма являются зеркальным отражением друг друга." 	Дон Хуан в ответ сказал, что классификация шаманов древней Мексики была более глубокой, чем выводы современных ученых, потому что она исходила из прямого восприятия энергии так, как она течет во вселенной. Если тело человека воспринимается таким образом, то становится совершенно очевидно, что оно состоит не из двух частей, а из двух типов энергии, или двух противоположных и взаимодополняющих сил, или даже двух потоков различной энергии, которые существуют по сторонам от тела, таким образом отражая двойную структуру всего, существующего во всей вселенной. 	Шаманы древней Мексики присвоили этим двум типам энергии значение отдельного целого тела и говорили о них исключительно как о левом и правом телах. Они особо подчеркивали, что левое тело наиболее эффективно для целей магии в силу его энергетической конфигурации. 	Эти маги говорили, что поток энергии левого тела более завихряющийся и агрессивный: они говорили, что он движется пульсируя и проецирует волны энергии вовне. 	Дон Хуан, пытаясь объяснить мне, что он имеет в виду, использовал следующее сравнение: он сказал, что я должен представить себе что левое тело подобно половине солнца, и что вся солнечная активность содержится на этой стороне. Все солнечные вспышки происходят в этом теле. Волны энергии, которые проецируются от левого тела вовне подобны вспышкам на солнце, которые всегда распространяются перпендикулярно круглой поверхности, с которой они исходят. 	Поток энергии правого тела не обладает никакими завихрениями. Дон Хуан говорил, что он движется словно вода налитая в танкер, который покачивается вперед назад. Он не пульсирует, в нем присутствует только постоянное ритмическое движение взад вперед. На более глубоком уровне он движется под воздействием крутящихся кругов в виде спиралей. Дон Хуан описывал этот двойной поток энергии при помощи другого метафорического примера. На этот раз он попросил меня представить себе очень широкую, спокойную тропическую реку, где поверхность воды выглядит так, словно река не движется, но под поверхностью бегут волны ряби. 	Шаманы древней Мексики утверждали, что в мире повседневной жизни эти два потока сливаются в один элемент - человеческое тело, такое, каким мы его знаем. Тем не менее они утверждали, что вся энергия тела обладает круговой природой, и это значит, что правое тело обладает доминирующей силой. 	- А что происходит с левшами? - однажды спросил я его, - Они более способны к магическим действиям? 	- Почему ты думаешь, что они должны быть лучше приспособлены? - ответил он, явно удивленный моим вопросом. 	- Потому что, очевидно их левая сторона доминирует. 	- Это преобладание не имеет значения для магов, сказал он. - Да, их левая сторона доминирует в том смысле, что они могут держать молоток левой рукой более эффективно чем правой. Они легко едят ей. Они могут держать нож левой рукой и успешно с этим справляются. Если они танцоры, то их левая нога будет очень хорошо чувствовать ритм. Иначе говоря их левое тело чувствует ритм, но для магов доминирование такого типа не имеет никакого значения. Правое тело управляет ими своим круговым движением энергии. 	- Но имеет ли леворукость какое либо преимущество или недостаток для магии? - спросил я. Меня побудило к этому вопросу то, что во многих Индоевропейских языках словам, связанным с леворукостью придается отрицательный оттенок. 	- Насколько я знаю в этом нет ни преимуществ, ни недостатков, - сказал он. - Разделение энергии между двумя телами не зависит от наличия сноровки или ее отсутствия. Есть другие вещи, которые имеют значение исключительно для этих двух типов энергии. Доминирование правого тела является энергетическим, как это выяснили шаманы древности. Они никогда не пытались объяснить почему это доминирование произошло, они никогда не пытались исследовать этот вопрос, задавая философский вопрос почему. Для них это было фактом и особым фактом. Это было фактом, который можно было изменить. 	- Дон Хуан, а почему они хотели его изменить? - спросил я. 	- Потому что доминирующее круговое движение правого тела делает все постылым и скучным! - сказал он. - Это круговое движение несомненно участвует во всем, что происходит в мире повседневной жизни, но оно делает это круговым образом, если ты понимаешь о чем я говорю. 	- Нет, дон Хуан, я не понимаю, что ты имеешь в виду. 	- Все жизненные ситуации имеют этот круговой вид, ответил он, описав маленький круг рукой. - Вокруг, вокруг, вокруг и еще раз вокруг. Похоже, что именно это круговое вращение всегда направляет энергию вовнутрь, и вращает ее вокруг и вокруг. В такой ситуации не бывает экспансии. Нет ничего нового. Нет ничего, что не могло бы быть направлено вовнутрь. Какая скука! 	Я понял то, о чем он говорит на уровне, в котором отсутствовали мысли, потому что не было способа, которым я мог бы думать об этом линейно. Я почувствовал влияние этого направленного внутрь импульса. 	- Ощущение, которое люди испытывают когда устают от самих себя вызывается именно эти доминированием правого тела, - продолжал он. - В общем смысле единственное, что остается делать людям - это искать способы избежать скуки, и они заканчивают тем, что убивают время: единственную вещь, которой ни у кого нет в избытке. 	- Но что может быть хуже, чем реакция на эту несбалансированную энергию? 	Я ждал, что он мне скажет, что это была за реакция. Я привык к его драматическим паузам, которые могли иногда продолжаться в течение часа. Обычно если возникала такая пауза в ходе обычного разговора на секунду или две, то я тут же терял интерес к тому, что же скажет другой человек. В случае с доном Хуаном уклониться от этого было нельзя. Мое желание услышать что он скажет росло вне зависимости от того, хотел ли я чтобы он закончил свою мысль или я сохранял молчание. После минуты другой молчания он продолжил говорить. 	Насильственные реакции людей, - сказал он, - связаны именно с эти несбалансированным распределением. Кажется, что время от времени, беспомощность создает сильные потоки энергии внутри человека, которые выражаются в насильственном поведении. Для людей насилие, как кажется, является еще одним способом убить время. 	- Дон Хуан, но почему же маги древней Мексики не хотели знать почему сложилась такая ситуация? - спросил я испуганно, потому что то, что я чувствовал по отношению к этому направленному внутрь движению, было потрясающим ощущением. 	- Они никогда не пытались это выяснить, - сказал он, - потому что как только они сформулировали этот вопрос, они тут же узнали ответ. 	- Значит они знали почему, - спросил я 	- Нет, они не знали почему, но они знали как это произошло. Но это другая история. 	Он оставил эту тему на этом месте, но в ходе нашего дальнейшего общения он объяснил это кажущееся противоречие. Он говорил, что осознание является единственным средством эволюции человека, и что то внешнее по отношению к нам, нечто имеющее отношение к хищнической сути вселенной, лишило нас возможности эволюционировать, овладев нашим осознанием. Он объяснял что люди стали жертвой влияния хищников, что по его мнению и стало причиной пассивных свойств энергии правого тела. 	Он описывал нашу возможность эволюционировать, как путешествие, которое наше осознание совершает по океану осознания, так называли его шаманы древней Мексики. Они считали, что океан осознания является естественным свойством вселенной, таким же как и облака или свет. Море осознания было для них несоизмеримым элементом, который пронизывает всю вселенную. 	Дон Хуан говорил, что эти шаманы были убеждены, что доминирование правого тела в несбалансированной комбинации правого и левого тел является причиной того, что наше путешествие по осознанию прервано. То, что кажется для нас естественным преобладанием одной стороны над другой, было для них отклонением, которое они стремились исправить. 	Эти шаманы считали, что для того, чтобы добиться гармоничного разделения между правым и левым телами, практикующим необходимо повысить свое осознание. Дон Хуан считал, что любое увеличение осознания человека должно подкрепляться крайне требовательной дисциплиной. Он говорил, что в противном случае, это увеличение может превратиться в одержимость, что может привести как к психическим отклонениям, так и к энергетически вредным явлениям. 	Дон Хуан Матус называл магические пассы, которые служат исключительно для разделения левого и правого тел, Серией Тепла. Он говорил, что для шаманов древней Мексики, Серия Тепла была наиболее важным элементом их подготовки. Название "Серия Тепла" - это что-то наподобие прозвища, данного этой серии потому, что она делает энергию правого тела чуть более завихряющейся. Дон Хуан Матус, говоря об этом явлении обычно шутил, что движения левого тела оказывают на правое тело невероятно большое давление, а правое тело привыкло с самого рождения править без какого либо сопротивления. В тот момент, когда ему что-то противопоставляют, оно начинает злиться. 	Дон Хуан призывал всех своих учеников усердно практиковать Серию Тепла, для того, чтобы использовать ее агрессивность в целях усиления слабого левого тела. 	Я подумал, что нашел в его словах глубокое противоречие. Он учил меня и всех своих учеников, что энергия в пяти жизненных центрах тела - вокруг печени, поджелудочной железы, почек, матки у женщин и V - образного углубления в основании шеи - обладает спиральным вращательным движением, и что единственный центр в котором не наблюдается такого типа энергетического вращения - это центр на макушке головы. Он говорил, что этот центр захвачен некоторым хищническим вмешательством, которое исходит из всей вселенной. Он также крайне настойчиво говорил, что целью шаманов древней Мексики было освобождение центра на макушке головы от этого влияния, от этого маятникоподобного движения, и возвращение к его естественному спиральному движению. 	- Если спиральное вращательное движение, присутствующее во всех жизненных центрах энергии нежелательно, - однажды спросил его я, - то почему все маги стремятся к тому, чтобы сделать движение энергии на макушке головы именно спиральным? 	- Нас уже повредили, - сказал он. - Спиральные свойства движения должны остаться теми же. Но оно не должно быть непрестанным. Да мы ходим так как мы ходим, мы не можем этого изменить, но мы можем также и бежать и идти задом наперед или лезть по лестнице, но если просто идти и идти и идти и идти, то это будет очень эффективно, но бессмысленно. Участие левого тела сделает эти жизненные центры более гибкими. Если они смогут пульсировать вместо того, чтобы излучать энергию по спирали, то тогда в них сможет проникнуть другая энергия, что приведет к потрясающим результатам. 	Он объяснил, что страстное желание магов древней Мексики превратить энергетическое движение в жизненных центрах в спиральное движение было всего лишь первым шагом в процессе полного освобождения, процесса полной свободы в котором все ресурсы человека становятся ему доступны и вступают в действие. 	Для магов древней Мексики результаты этой серии были основой перераспределения их природной энергии. Целью этого перераспределения было возобновление их способности к эволюции, понимаемой как развитие осознания, для того чтобы подготовить их к продолжению их путешествия по океану осознания. 	Во всех магических пассах этой серии рекомендуется соблюдать разделение правого и левого тел, как их определяли маги древней Мексики. Говорить так более предпочтительно, чем называть их правой и левой сторонами тела. Конечным результатом такого отношения будет то, что во время выполнения этих магических пассов, тело, которое не участвует в их выполнении будет оставаться неподвижным. Тем не менее все его мускулы должны быть вовлечены в процесс, но не в физическую работу, а в осознание. Такая неподвижность тела, которое не выполняет движение должна распространяться и на его голову, или если говорить в терминах западных людей, на противоположную часть лица. Такой неподвижности половины лица и головы добиться гораздо труднее, но этого можно добиться в ходе практики. 	Эта серия разделяется на четыре группы.
 	ПЕРВАЯ ГРУППА: РАЗМЕШИВАНИЕ ЭНЕРГИИ ЛЕВОГО И ПРАВОГО ТЕЛ.
 	Первая группа состоит из шестнадцати магических пассов, которые размешивают энергию правого и левого тела, по отдельности друг от друга. Каждый магический пасс выполняется с левой или правой стороны, в некоторых случаях одновременно с двух сторон, но никогда не пересекает горизонтальной линии, которая разделяет два тела.
 	ВТОРАЯ ГРУППА: ПЕРЕМЕШИВАНИЕ ЭНЕРГИИ ЛЕВОГО И ПРАВОГО ТЕЛ.
 	Вторая группа состоит из четырнадцати магических пассов, которые смешивают энергию обоих тел в их соответствующих жизненных центрах. Шаманы древней Мексики считали, что смешивание энергии таким образом делает возможным разделение энергии обоих тел и делает это более легким при помощи процесса, который они описывали, как раздражение жизненных центров путем помещения в них незнакомой им энергии.
 	ТРЕТЬЯ ГРУППА:ДВИЖЕНИЕ ЭНЕРГИИ ЛЕВОГО И ПРАВОГО ТЕЛ ПРИ ПОМОЩИ ДЫХАНИЯ.
 	Третья группа состоит из девяти магических пассов, которые включают в себя вдохи и выдохи как ведущую силу в дальнейшем соединении или разъединении двух тел. Как уже было сказано выше, идея шаманов древней Мексики заключалась в том, чтобы взять немного энергии из левого тела и поместить его в жизненный центр правого, на мгновение это создает встряску, которой они и хотели добиться и которую они считали очень полезной в том смысле, что она нарушает фиксированный привычный поток энергии в этих центрах. Эти маги чувствовали, что дыхание является главным элементом необходимым для разделения этих двух тел.
 	ЧЕТВЕРТАЯ ГРУППА: ПРЕДРАСПОЛОЖЕННОСТЬ ЛЕВОГО И ПРАВОГО ТЕЛ.
 	Эта группа состоит из пяти магических пассов для левого тела, которые выполняются последовательно без перерыва и трех магических пассов для правого тела. Согласно дону Хуану Матусу, предрасположением левого тела является тишина, в то время как правое тело любит болтовню, шум, последовательность действий. Он говорил, что это правое тело заставляет нас маршировать, потому что оно любит парады и оно очень любит хореографию и последовательности, а также приводить все в порядок, который требует классификации. Он объяснил мне, что маги древней Мексики рекомендовали выполнять движения для правой стороны много раз и при этом считать их количество, а также важно заранее установить число движений, которые будут повторяться в этот момент. Он утверждал, что эта предрасположенность является сильной стороной правого тела, и что если практикующий установит заранее сколько раз он сделает это упражнение и сделает их именно столько, то радость правого тела будет неописуема.
 	ПЯТАЯ СЕРИЯ. МАСКУЛИННАЯ СЕРИЯ
 	Дон Хуан Матус говорил, что Маскулинной серией называлась группа особых магических пассов, которую называли так шаманы, впервые открывшие и использовавшие ее. Он думал, что это самое старое название для группы магических пассов из всех существующих. Он говорил также, что Маскулинная серия в течении поколений практиковалась сначала только мужчинами, практикующими шаманизм, и что эта дискриминация в пользу мужчин шаманов не была необходимой, а была связана с ритуалами и изначальным импульсом превосходства мужчин. Тем не менее этот мотив скоро был сметен под давлением повышенного восприятия. 	Версия дона Хуана была такова: существовала устоявшаяся традиция, что эта группа магических пассов практикуется только мужчинами и такое положение псевдоофициальным образом существовало в течение поколений, в то время как женщины практиковали эту серию тайно. Аргументы, подтолкнувшие магов к тому, чтобы включить женщин в число практикующих эти пассы, по той причине, что борьба и социальный беспорядок, которые существуют вокруг них, делают для женщин необходимым обладание особыми силами и живостью. Эти маги считали, что эти качества можно было найти только у мужчин, которые практикуют эту группу магических пассов, поэтому женщинам было разрешено практиковать эти пассы из чувства солидарности. 	В линии дона Хуана, разделение между женскими и мужскими линиями стало еще менее явным: секретность и исключительность старых магов были полностью преодолены, и даже старые аргументы в пользу выполнения этих пассов женщинами потеряли свою актуальность. Практикующие женщины открыто делали эти пассы. 	Дон Хуан говорил, что ценность этой группы магических пассов, самой старой группы пассов из всех существующих, состоит в ее длительности. С самого начала все эти пассы были общими для всех, и именно эта их особенность, по словам дона Хуана, была единственным средством, благодаря которому все в его магической линии, в которой были целые группы практикующих шаманов, могли двигаться в унисон, вне зависимости от того, сколько человек было в их группе. 	Тот факт, что движения Тенсегрити практикуются на семинарах сотнями людей одновременно, создал, как уже говорилось ранее, возможность наблюдать энергетический эффект скопления человеческих масс. Такой энергетический эффект обладает двумя свойствами: практикующие Тенсегрити осуществляют деятельность, которая объединяет их энергетически, а также они вовлечены в философию и действия, определенные повышенным осознанием шаманов древней Мексики. 	В течении многих поколений число практикующих никогда не могло превышать шестнадцати человек. Поэтому никто из этих магов не был свидетелем невероятного энергетического потенциала человеческой массы. В их случае существовал только особый консенсус между несколькими практикующими, консенсус который делал возможными идиосинкратические предпочтения и способствовал большему изоляционизму. 	В Тенсегрити эта самая старая серия магических пассов называется Маскулинной Серией. Выполнение Маскулинной Серии на семинарах по Тенсегрити - это опыт, уникальный вдвойне. Он придает этой серии размах, которым она всегда обладала, но он никогда не получал развития, а также позволяет массе практикующих, будучи подталкиваемыми своей энергетической массой, придти к энергетическим выводам, на которые учение дона Хуана никогда даже не намекало. 	Дон Хуан говорил, что Маскулинная Серия названа так не только потому, что мужчины вне всяких сомнений лучше чувствуют ее агрессивное качество, а потому что движения этой серии делаются очень быстро и сильно, и их практика вызывает не только ощущение хорошего самочувствия, но и чувство, которое лучше всего описать, как переход практикующего на уровень, на котором он может сражаться с неизвестным. Это чувство, если его не испытать, легко спутать с воинственностью или агрессивностью. Тем не менее, если его внимательно исследовать, то тут же безошибочно становится ясно, что это скорее чувство готовности. 	Дон Хуан говорил, что одной из причин того, что маги древней Мексики называли эту группу пассов Маскулинной было то, что она только размешивала энергию, скопившуюся на периферии, или в других местах нашей светящейся сферы. 	Они считали, что мужчины не нуждаются в том, чтобы их вели за руку, они могут использовать все, что они делают. Он говорил, что в идеальном случае, энергия создаваемая этой группой магических пассов должна идти в жизненные центры самостоятельно без того, чтобы переносить ее в них. 	Для учеников дона Хуана Матуса, этот набор магических пассов был самым главным в их обучении. Сам дон Хуан говорил о них, как об общем знаменателе и настаивал на том, чтобы выполнять их в неизменном виде. Он хотел, чтобы его ученики были готовы к сложностям путешествия в неизвестное. 	Маскулинная серия подразделяется на три группы, каждая из которых состоит из десяти магических пассов. Маги древней Мексики считали, что целью первой и второй частей Маскулинной серии является настройка энергии сухожилий. Каждый из этих двадцати магических пассов короткий, но очень сфокусированный. Практикующие Тенсегрити, также как и шаманы древности, серьезно нуждаются в том, чтобы добиться максимального эффекта от коротких движений, выражающегося во встряске энергии сухожилий каждый раз, когда выполняется движение. 	- Как ты думаешь дон Хуан, а не происходит ли того, что при каждой встряске энергии, я на самом деле теряю свою энергию сухожилий и она выходит из меня? - как то раз спросил я его. 	- Из тебя не может выйти никакой энергии, - сказал он. - Энергия, которую ты кажется теряешь сотрясая воздух, на самом деле не теряется, потому что она не может покинуть твоих границ, какими бы они не были. То, что ты делаешь - это на самом деле встряска энергии в том, что маги древней Мексики называли нашей "коркой", нашей "корой". Эти маги утверждали, что на энергетическом уровне, люди являются светящимися шарами, которые покрыты толстой коркой, наподобие апельсиновой, и у некоторых из них эта корка очень толстая и твердая, словно кора старого дерева. Они говорили, что эта наша кора - это застывшая энергия, которая в течении жизни улетучилась из наших жизненных центров энергии. 	- Дон Хуан, а полезно ли ударять по этой коре?, - спросил я. 	- Более чем полезно, - эмоционально сказал он, - Особенно если практикующие сосредотачивают все свое намерение на том, чтобы достичь своими ударами этой коры; если они намереваются при помощи магических пассов раздробить на части эту застывшую энергию, то эта раздробленная энергия может быть поглощена жизненными центрами энергии. 	Магические пассы третьей группы Маскулинной серии более широкие, более экстенсивные. Согласно дону Хуану, практикующим для выполнения десяти магических пассов третьей группы нужно сохранять устойчивость рук, ног и всего тела. Он говорил, что у шаманов древней Мексики целью третьей серии было создание устойчивости, стабильности, и что удержание тела в устойчивом положении во время выполнения этих длинных движений, дает практикующим опору под ногами. 	Современные практикующие Тенсегрити, в ходе практики обнаружили, что Маскулинную серию нужно выполнять с умеренностью, для избежания чрезмерной усталости сухожилий рук и мышц спины.
 	ШЕСТАЯ СЕРИЯ. ПРИСПОСОБЛЕНИЯ, ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ ВМЕСТЕ С ОСОБЫМИ МАГИЧЕСКИМИ ПАССАМИ
 	Шаманы древней Мексики придавали особое значение силе, которую они называли энергией сухожилий. Они утверждали, что жизненная энергия движется по телу по особым путям, которые пролегают по сухожилиям. 	Я спросил дона Хуана имеет ли он в виду под сухожилиями ткани, которые соединяют мышцы и кости. 	- Я не могу объяснить энергию сухожилий, - сказал он. - Я следую по легкому пути, я использую ее. Меня учили, что это энергия сухожилий. Если я не буду о ней говорить что-то особое, то ты ведь все равно поймешь, что это такое, ведь правда? 	- Да дон Хуан, в общем смысле я смогу это понять, - сказал я. - Что меня смущает - это то, что говоришь о сухожилиях там, где нет костей, например в области живота. 	- Древние маги, - сказал он, - называли энергией сухожилий потоки энергии, которые двигались по внутренним мышцам вниз с шеи на грудь и руки, а также позвоночный столб. Они пересекали живот сверху вниз от ребер до паха и оттуда шли в лодыжки. 	- Разве этот поток не проходит через голову, - удивленно спросил я. Будучи западным человеком, я ожидал, что все подобное таким вещам исходит из мозга. 	- Нет, - выразительно сказал он, - он не включает в себя голову. Из головы идет другой тип энергетического потока, не тот, о котором мы говорим сейчас. Одним из значительных достижений магов, является то, что они выталкивают прочь то, что существует в центре энергии на верхушке головы, и они помещают там энергию сухожилий всего тела. Но это момент кульминации успеха. В настоящий момент, как например в твоем случае, ты как обычный человек обладаешь энергией сухожилий, которая начинается в шее, в том месте, где она соединяется с головой. Иногда энергия сухожилий поднимается выше скул, но никогда не выше этой отметки. 	- Эта энергия, - продолжал он, - которая называется энергией сухожилий за отсутствием лучшего названия, является крайне необходимой в жизни тех, кто путешествует в бесконечности или собирается в ней путешествовать. 	Дон Хуан говорил, что обычно приемом, позволяющим шаманам древней Мексики работать с энергией сухожилий, являлось использование некоторых простых приспособлений, и что было два способа использования этих приспособлений. Одно из них было предназначено для создания вибрационного эффекта на особые центры энергии сухожилий, а вторые для создания эффекта давления на эти же центры. Он объяснял, что эти шаманы считали эффект вибрации средством высвобождения энергии, которая застыла. Второй эффект, эффект давления, считался средством распределения энергии. То, что современному человеку может показаться противоречием, - то, что вибрация высвобождает то, что застыло и что давление распределяет - эти свойства особенно отмечал дон Хуан Матус, который объяснял своим ученикам: то, что нам может казаться естественным в контексте нашего мира, вообще не является естественным в контексте потока энергии. В мире повседневной жизни мы можем сломать что-либо лишь ударом или приложив давление, и размешать что либо при помощи вибрации. Он говорил, что энергия, которая застряла в центре сухожилия должна быть сделана текучей путем вибрации, и затем необходимо оказать давление для того, чтобы она продолжила течение. Дона Хуана Матуса ужасала идея, что можно надавливать на точки энергии в теле без предварительной вибрации. Он говорил, что энергия, которая застыла, может стать еще более инертной, если оказать на нее давление. 	Для начала он советовал использовать своим ученикам два приспособления. Он объяснял, что шаманы древности использовали две округлых гальки или два круглых сухих стручка какого-нибудь растения, в качестве приспособления для вибрации и давления для того, чтобы повысить осознание, путем манипуляций потоком энергии в теле, которая, как они считали, периодически застревает в своем движении по сухожилиям. Так или иначе, круглая галька, которую использовали шаманы была слишком грубой, а стручки семян слишком хрупкими. Эти шаманы также использовали в плоские камни размером с ладонь или куски твердого дерева, для того, чтобы располагать их на особых районах энергии сухожилий на их животе, в то время как они лежали на спине. Первая зона находилась под пупком, другая на пупке и третья в районе солнечного сплетения. 	Дон Хуан говорил, что в случае использования камней или других объектов возникала следующая проблема - эти объекты было необходимо сначала нагревать или охлаждать для того чтобы добиться соответствия с температурой тела. Более того, эти объекты твердые и они соскальзывают и падают с живота. 	Практикующие Тенсегрити нашли лучший эквивалент этим приспособлениям шаманов древней Мексики: два круглых шарика и груз из кожи. Эти шарики того же размера, что и приспособления использовавшиеся шаманами древности но они более прочные, так как они сделаны из смеси керамики и тефлона. Эта смесь придает им вес, твердость и гладкость, которые наиболее подходят для целей этих магических пассов. 	Другое приспособление - груз из кожи, можно считать наиболее идеальным приспособлением для создания постоянного давления на центры энергии сухожилий. В отличие от камней, он достаточно плоский, чтобы совпасть с контурами тела. Его кожаная поверхность может прилагаться к телу без предварительного нагрева или охлаждения. Тем не менее его наиболее ценным качеством является вес; он достаточно легкий для того, чтобы не вызывать дискомфорт, и достаточно тяжел для того, чтобы осуществлять давление необходимое для того, чтобы способствовать некоторым магическим пассам, предназначенным для достижения внутренней тишины. Дон Хуан Матус говорил, что вес, положенный на одну из трех вышеупомянутых точек вовлекает все энергетические поля человека воедино, что означает мгновенное выключение внутреннего диалога, а это первый шаг по направлению к внутренней тишине. 	В соответствии с традициями шаманов древней Мексики, современные приспособления используемые в сочетании с особыми магическими пассами по самой своей природе делятся на две категории.
 	ПЕРВАЯ КАТЕГОРИЯ.
 	Эта первая категория подразумевает использование двух Тефлоновых шариков для давления и вибрации особых точек энергии сухожилий. Дон Хуан называл акт выполнения особых магических пассов в сочетании с приспособлениями первым шагом на пути к действительному пробуждению энергии левого тела. Эта группа состоит из шестнадцати движений, восемь из которых выполняются левой рукой и запястьем, и восемь других в точках печени и желчного пузыря, поджелудочной железы и селезенки, в точке над носом, на висках и на верхушке головы. Эти первые восемь магических пассов считались магами древней Мексики первым шагом, необходимым для высвобождения левого тела от нежелательного преобладания правого тела. 	Второй набор магических пассов относится к верхнему телу и трем центрам энергии, печени и желчному пузырю, поджелудочной железе и селезенке а также голове. 	Та же самая последовательность движений повторяется, но вместо вибрации шариками они надавливаются на эти центры энергии.
 	ВТОРАЯ КАТЕГОРИЯ
 	Вторая категория движений предполагает использование груза из кожи для того, чтобы создать постоянное давление, на большой центр энергии сухожилий. Есть два магических пасса, которые используются вместе с этим приспособлением.

 * * * Lib.Ru: Карлос Кастанеда Поиск: Проза Переводы Поэзия Фантастика Детективы История и др.""" [НОВИНКИ][Хитпарад][Самиздат][Музыка][Магазин][Форум][Зеркала] [koi-win-lat]
 (размер) [клики] дата модиф. 1926(?) - 27.04.1998
 ? огл(430k) 1. Разговоры с доном Хуаном. [1968] ? огл(524k) 2. Отделенная реальность. [1971] ? огл(545k) 3. Путешествие в Икстлэн. [1972] ? огл(566k) 4. Сказка о силе. [1974] ? огл(599k) 5. Второе кольцо силы. [1977] ? огл(605k) 6. Дар орла. [1981] ? огл( 35k) 6. Шесть Объясняющих Предположений ? огл(522k) 7. Внутренний огонь [1984] ? огл(491k) 8. Сила безмолвия [1987] ? огл(541k) 9. Искусство сновидения. [1994] ? огл(526k) 10. Активная сторона бесконечности [1995] ? огл(156k) Тенсегрити: Магические пассы магов древней Мексики [1996] (фрагмент) ? огл(134k) 11. Колесо времени [1998] Некоторые переводы в этой подборке очень плохи. Хотелось бы найти более профессионально выполненные переводы "Внутреннего огня" и "Силы тишины"
 О нем ? огл(106k) Misc. info. Bibliografy, interview... 1994 ? огл( 24k) Yet another 2 interview with CC: 1968, 1976 ? огл( 98k) Грасиела Корвалан: интервью с Карлосом Кастанедой ? огл( 66k) Сэм Кин. Интервью с Кастанедой, 1976 ? огл(402k) Маргарет Кастанеда. Магическое путешествие с Карлосом Кастанедность ? огл(426k) Флоринда Доннер. Сон ведьмы ? огл(666k) Флоринда Доннер. Жизнь-в-сновидении ? огл(503k) Флоринда Доннер. Шабоно ? огл(595k) Тайша Абеляр. Магический переход ? www Теренс Маккенна "Пища богов" в Библиотеке сайта http://high.ru ? www Terrence McKenna "Food of the gods" ? www Terrens_Mackena_True_Hallucinations Околокастанедность ? огл(401k) Сергей Степанов. Лекции "Философия Кастанеды" ? огл(117k) Сергей Степанов. Кастанеда (из "Игры в бисер") See also ? огл( 15k) Саша Шерман. Карлос Кастанеда ? www 8 книг KK и магическая литература на topaz.kiev ? www Carlos Castaneda-WWW page ? www http://www.castaneda.com ? www Carlos Castaneda at Millenia Press ? www Большое количество переводных текстов о КК ? www "Трансцендентная скамейка" ? www Большая пребольшая коллекция магии на GreenFoxBBS ? www Swim across castaneda's world ? www Кастанеда в библиотеке Офф-лине
 Ho me: http: //mos hkow .aaa net.r u/~m oshk ow/ Mail : mosh kow @sys tud. msk.s u Hos t: mosh kow. aaan et.ru

URL: https://lib.co.ua/esoteric/kastanedakarlos/sochinenija.jsp