Жанр: Эзотерика
Сон ведьмы. Жизнь в сновидении. Шабона.
...и смотритель, она тоже велела мне ступать только по полоске
золы. — Иначе, — предостерегла она, — ты провалишься в бездну. — В
бездну? — неуверенно переспросила я, оглядываясь на окружающие нас с обеих
сторон густые заросли чапарраля. Поднялся легкий ветерок. Из мрачной
густоты теней послышались голоса и шепот. Я инстинктивно ухватилась за юбку
Эсперансы. — Ты слышишь их? — спросила она, обернувшись ко мне. --
Кого я должна слышать? — хрипло пробормотала я. Эсперанса придвинулась
ближе и, словно боясь, что нас услышат, прошептала мне на ухо: — Сурэмы
из иного времени; с помощью ветра они, вечно бодрствуя, бродят по пустыне.
— То есть это призраки? — Они не призраки, — сказала она тоном, не
допускающим возражений, и пошла дальше. Я очень старалась ступать
только на полоску золы и не выпускала из рук ее юбки, пока она резко не
остановилась посреди патио в большом доме. Она немного поколебалась, словно не
в силах решить, в какую часть дома меня отвести. Затем она отправилась
плутать по различным коридорам, то и дело сворачивая, пока мы наконец
не вошли в просторную комнату, которую я как-то пропустила при
обследовании дома. Стены до потолка были уставлены книгами. В одном конце
комнаты стоял крепкий, длинный деревянный стол; в другом ее конце висел
белый, с оборками, ручной вязки гамак. — Какая чудесная комната! --
воскликнула я.-- Чья она? — Твоя, — любезно предложила Эсперанса. Она
подошла к деревянному комоду у двери и открыла его. — Ночи холодные, --
предупредила она, передавая мне три толстых шерстяных одеяла. — То есть я
могу здесь спать? — восхищенно спросила я. Все мое тело затрепетало от
наслаждения, когда я, вымостив гамак одеялами, улеглась в него. Ребенком я
часто спала в гамаке. Со вздохом удовольствия я покачалась в нем немного,
потом подняла ноги в гамак и растянулась во весь рост. — Уметь спать в гамаке -
- это все равно что уметь ездить на велосипеде, этому никогда не разучишься, --
сказала я ей. Но меня никто не слышал. Я и не заметила, как она ушла.
Глава 11 Я выключила свет и совершенно неподвижно лежала в гамаке,
убаюканная звуками большого дома, странным поскрипыванием и журчанием воды,
тонкой струйкой вытекавшей из керамического фильтра за дверью. Внезапно,
безошибочно различив звук шагов по коридору, я рывком села. Кто это может
быть в такой час? На цыпочках я пересекла комнату и прижала ухо к двери. Шаги
были тяжелые. По мере того, как они приближались, мое сердце колотилось
все сильнее и громче. Они остановились у моей двери. Стук в дверь был резок
и, хотя я его ожидала, заставил меня вздрогнуть. Свалив стул, я отскочила
назад. — Тебе привиделся кошмар? — спросила Флоринда, заходя в комнату.
Она оставила дверь полуоткрытой, так что свет из коридора проникал внутрь.
— Я думала, ты будешь рада услышать звук моих шагов, — сказала она с
насмешливой улыбкой. — Я не хотела подкрадываться к тебе незаметно. — Она
подняла стул и повесила на спинку пару штанов защитного цвета и такую же
рубашку. — С наилучшими пожеланиями от смотрителя. Он сказал, что ты можешь
взять их себе. — Взять себе? — повторила я, подозрительно разглядывая
одежду. Она выглядела чистой и выглаженной. — А чем плохи мои джинсы? --
Во время долгой поездки за рулем в Лос-Анжелес тебе будет удобнее в этих
штанах, — сказала Флоринда. — Но я не хочу уезжать! — встревоженно
крикнула я. — Я останусь здесь, пока не вернется Исидоро Балтасар.
Флоринда засмеялась, но потом, увидев, что я готова заплакать, сказала:
— Исидоро Балтасар вернулся, но ты можешь остаться еще, если хочешь. --
О нет, я не хочу! — воскликнула я. Тревога — вот все, что я чувствовала
последние два дня, все остальное забылось. То же самое случилось и со всеми
вопросами, которые я хотела задать Флоринде. Единственное, о чем я могла
думать, — это о возвращении Исидоро Балтасара. — Можно ли его увидеть
сейчас? — спросила я. — Боюсь, что нет. Я бросилась из комнаты, но
Флоринда остановила меня. С первого раза ее заявление не подействовало
на меня. Я пристально смотрела на нее, не понимая, и она повторила, что нет
возможности видеть нового нагваля сегодня вечером. — Почему? — смущенно
спросила я. — Уверена, что ему бы хотелось меня увидеть. — Я тоже в этом
уверена, — охотно согласилась она. — Но он крепко спит, и тебе нельзя его
будить. — Отказ был настолько болезненным, что единственное, что я могла
делать, это молча глядеть на нее. Флоринда долго смотрела в пол, потом
внимательно взглянула на меня. Она была печальна. На мгновение я поверила, что
она смягчится и позволит мне увидеть Исидоро Балтасара. Вместо этого она
повторила с резкой окончательностью: — Боюсь, что ты не сможешь увидеть
его сегодня. Поспешно, будто боясь, что все еще возможно изменить
решение, она обняла и поцеловала меня, потом вышла из комнаты. Выключив свет в
доме, она вернулась из темноты коридора, чтобы взглянуть на меня и сказать:
— А сейчас отправляйся спать. Я провела без сна несколько часов.
Ближе к рассвету я наконец встала и надела вещи, которые принесла Флоринда.
Одежда пришлась впору, кроме штанов, которые я была вынуждена подвязать
на талии куском веревки — у меня не было с собой ремня. С обувью в
руках я прокралась по коридору мимо комнаты смотрителя к заднему выходу.
Помня о скрипящих петлях, я осторожно, без единого звука открыла дверь.
Снаружи было все еще темно, хотя легкое голубое сияние уже разливалось по
небу на востоке. Я побежала к арочному проходу, встроенному в стену
остановившись на мгновение у двух деревьев, охранявших снаружи тропинку. Аромат
цветущих апельсинов наполнял воздух. Всякие сомнения, которые могли быть у
меня по поводу того, пересекать ли чапарраль, рассеялись, когда я обнаружила
свежую золу, разбросанную по земле. Больше ни о чем не думая, я помчалась к
другому дому. Дверь была приоткрыта. Я вошла не сразу. Присев под окном, я
подождала каких-либо звуков. Почти сразу же раздался громкий храп. Я немного
послушала и вошла внутрь. Ведомая отчетливым звуком храпа, я прошла прямо в
комнату в глубине дома. В темноте я едва могла различить силуэт спящего
на соломенной циновке, но уже не сомневалась, что это Исидоро Балтасар.
Боясь, что он может испугаться, если его внезапно разбудить, я вернулась в
переднюю комнату и села на кушетку. Я была так взволнована, что не могла
спокойно сидеть и, будучи вне себя от радости, думала о том, что в любое
мгновение он может проснуться. Дважды на цыпочках я возвращалась в
комнату и смотрела на него. Он повернулся во сне и больше не храпел.
Должно быть, я задремала на кушетке, когда почувствовала сквозь прерывистый
сон, что кто-то стоит в комнате и, полупроснувшись, прошептала: — Я
жду, когда проснется Исидоро Балтасар, — но знала, что не произвела ни звука.
Я сделала сознательную попытку сесть, но шаталась от головокружения, пока не
сумела сфокусировать глаза на человеке, стоящем рядом со мной. Это был
Мариано Аурелиано. — Исидоро Балтасар все еще спит? — спросила я его.
Старый нагваль долго и пристально смотрел на меня. Проверяя, не сон ли
это, я смело потянулась к его руке, чтобы только прикоснуться. Она обожгла меня,
как огонь. Он поднял брови, удивляясь моим действиям. — Ты не сможешь
увидеть Исидоро Балтасара до наступления утра. — Он говорил медленно, как
будто произносить слова стоило ему больших усилий. Прежде чем я имела
возможность сказать, что уже все равно утро и что я подожду Исидоро
Балтасара на кушетке, я почувствовала горящую руку Мариано Аурелиано у себя
на спине, выталкивающую меня к порогу. — Возвращайся в свой гамак.
Внезапно поднялся ветер. Я обернулась, чтобы возразить, но Мариано Аурелиано
уже не было. Ветер отдавался у меня в голове как низкого звучания гонг. Звук
становился все тише и тише, пока не превратился в пустую вибрацию. Я
раскрыла рот, чтобы продлить последнее слабеющее эхо. Я проснулась у
себя в гамаке, одетая в принесенные Флориндой вещи. Автоматически, почти
без мыслей, я вышла из дома и прошла во двор меньшего дома. Дверь была
закрыта. Я несколько раз постучало, потом позвала, но никто не ответил. Я
попыталась влезть в дом через окно, но окна тоже были на замке. Это так потрясло
меня, что слезы навернулись на глаза. Я взбежала на холм на маленькую
поляну рядом с дорогой, — единственное место, где можно запарковать
машину. Фургона Исидоро Балтасара здесь не было. Я некоторое время шла вдоль
грунтовой дороги, ища свежие следы колес автомобиля. Но их тоже не было.
Расстроенная более чем когда бы то ни было, я вернулась в дом. Зная, что
бесполезно искать женщин в их комнатах, я остановилась в центре внутреннего
дворика и завопила, зовя Флоринду на самых верхних нотах. Не было ни
звука, кроме эха моего собственного голоса, разносившегося вокруг меня.
Бесчисленное количество раз я припоминала, что сказала Флоринда, но не
могла ничего понять. Единственная вещь, в которой я могла быть уверена, --
это то, что Флоринда заходила ко мне в комнату в середине ночи, чтобы принести
вещи, которые сейчас на мне. Ее посещение и заявление, что Исидоро Балтасар
возвратился, должно быть, вызвали у меня живые сны. Чтобы прекратить свои
спекуляции о том, почему я одна в доме — казалось, не было даже смотрителя, --
я начала мыть полы. Уборка всегда оказывала на меня успокаивающий эффект. Я
убрала все комнаты и кухню, когда услышала специфический звук мотора
фольксвагена. Я выбежала на холм и так бурно бросилась к Исидоро Балтасару,
прежде чем он выбрался из фургона, что повалила его на землю. — Я все
еще не могу ничего понять, — смеялся он, крепко обнимая меня. — Ты была
единственной, о ком нагваль говорил мне так много. Знаешь ли ты, что я чуть не
умер, когда они приветствовали тебя? Он не ждал, пока я что-нибудь
скажу, но снова сжал меня в объятиях и, смеясь, опустил на землю. Затем, как
будто какой-то ограничивающий барьер разрушился внутри у него, он начал
говорить без остановки. Он сказал, что знал обо мне уже год; нагваль
говорил, что вверяет ему таинственную девушку. Метафорически он описал
ее: "двенадцать часов утра ясного дня, ни ветреного, ни тихого, ни холодного,
ни теплого, что-то среднее между всем этим, руководимое лишь безумием".
Исидоро Балтасар сознался, что был настоящим ослом, когда немедленно решил,
что нагваль так представляет ему его подружку. — Что это еще за
подружка? — коротко оборвала его я. Он сделал резкое движение рукой,
решительно недовольный моими словами. — Это рассказ не о фактах, — огрызнулся
он. — Речь идет о представлениях. Ты можешь видеть, какой я идиот. — Его
раздражение быстро сменилось чудесной улыбкой. — Представляешь, я на
самом деле поверил, что сам смогу узнать, кто эта девушка. — Он остановился на
мгновение, потом тихо добавил, — я даже представлял замужнюю женщину с
детьми при этом поиске. Он глубоко вздохнул, затем ухмыльнулся и сказал:
— Мораль этой истории в том, что в мире магов каждый должен свести на нет
свое эго, или всем нам конец. Ведь в этом мире нет способа для таких
нормальных людей, как мы, предсказывать что-либо. Потом, заметив,
что я плачу, он взял меня за плечи и, удерживая на расстоянии длины рук,
тревожно и внимательно посмотрел на меня. — Что с тобой, нибелунга?
— Ничего, на самом деле ничего, — я смеялась между всхлипами, вытирая
слезы. — У меня нет абстрактного ума, который может беспокоиться о
мире абстрактных историй, — добавила я таким циничным тоном, каким только
могла. — Я беспокоюсь о здесь и теперь. Ты даже не представляешь, что я
пережила в этом доме. — Конечно, я очень хорошо представляю, --
отпарировал он с нарочитой резкостью. — Я бываю здесь уже в течение многих
лет. — Он осмотрел меня глазами инквизитора и спросил: — Мне очень
хотелось бы знать, почему ты не сказала мне, что ты уже была с ними? — Я
собиралась, но не чувствовала, что это важно, — прошептала я в смущении.
Потом мой голос зазвучал решительно и спокойно, и слова непроизвольно
потекли из моих уст. — Оказывается, встреча с ними была единственной важной
вещью из всего, что я когда-либо в жизни делала. Чтобы скрыть удивление,
я немедленно начала жаловаться, что меня оставили в доме совсем одну. — У
меня не было возможности сообщить тебе, что я уйду в горы с нагвалем, --
прошептал он с внезапной неудержимой улыбкой. — Я обо всем этом уже
забыла, — уверила я его. — Я говорю о сегодняшнем дне. Сегодня
утром, проснувшись, я ожидала, что ты будешь здесь. Я была уверена, что ты
провел ночь в маленьком доме и спал на соломенном матрасе. Когда же не смогла
найти тебя, то запаниковала. Видя его озадаченное лицо, я рассказала
о полуночном визите Флоринды, о последующем сне, и о том, как, проснувшись
сегодня утром, я оказалась одна в доме. Я говорила бессвязно, так как все мои
мысли и слова смешались, однако не могла остановиться. — Есть так
много вещей, которые я не могу принять, — сказала я, положив конец
обличительной речи. — Я даже не могу опровергнуть их. Исидоро Балтасар
не сказал ни слова. Он смотрел на меня внимательно, как будто ожидал, что я
продолжу, его брови поднялись от удивления и стали похожи на арку. У него
было худое и вытянутое лицо цвета дыма. От его кожи веяло странной прохладой
и слабым запахом почвы, словно он провел свою жизнь под землей в пещере.
Все мои суматошные мысли исчезли, когда я посмотрела в его зловещий левый глаз с
ужасным, безжалостным взглядом. В этот момент больше не имело значения, что
было истинной правдой, а что — иллюзией, сном без сна. Я беззвучно засмеялась,
чувствуя себя легкой, как ветер. Потом начала ощущать невыносимую
тяжесть, опускавшуюся на мои плечи. Я узнала это. Флоринда, Мариано
Аурелиано, Эсперанса и смотритель — все они имели такой глаз.
Предопределенный навсегда быть без чувств, без эмоций, этот глаз отражал
пустоту. Как если бы сам глаз был открыт достаточно, но внутри века --
как в глазу ящерицы — прикрытый слева зрачок. Прежде чем я успела чтонибудь
сказать о его глазе мага, Исидоро Балтасар закрыл оба глаза на
мгновение. Когда он открыл их снова, это были совсем одинаковые, темные и
сияющие от смеха глаза, а магический глаз исчез, словно иллюзия. Он обнял меня
одной рукой за плечи, и мы пошли вверх на холм. — Возьми свои вещи, --
сказал он как раз перед тем, как мы подошли к дому. — Я подожду тебя в
машине. Было странным то, что он не пошел со мной, но я отчего-то не
спросила почему. Только когда я собирала свои немногочисленные
вещи, мне пришло на ум, что, возможно, он боялся женщин. Это допущение
заставило меня беззвучно смеяться: я внезапно знала с уверенностью, которая
изумляла, что единственное, чего Исидоро Балтасар не боится, — это женщины.
Я все еще смеялась, когда подошла к фургону у подножия холма. Я раскрыла
было рот, чтобы описать Исидоро Балтасару причину своего веселья, но
вдруг странные и неистовые эмоции потоком хлынули на меня. Удар был такой силы,
что я не могла говорить. То, что я чувствовала, не было сексуальным
влечением, не было это и платонической привязанностью. Это не было похоже на
чувство, которое я испытывала к моим родителям, братьям и друзьям. Я просто
любила его любовью, не запятнанной никакими ожиданиями, сомнениями, страхами.
Как будто я сказала обо всем этом без звука, Исидоро Балтасар обнял меня
так горячо, что стало трудно дышать. Мы выехали очень медленно. Я
выглянула из окна машины, надеясь заметить фигуру смотрителя среди фруктовых
деревьев. — Странно чувствуешь себя, когда так уезжаешь, --
размышляла я, усаживаясь обратно на свое сиденье. — Конечно, Флоринда
попрощалась со мной прошлой ночью. Но я бы хотела поблагодарить Эсперансу и
смотрителя. Грунтовая дорога вела вокруг холма, и когда мы достигли
крутого поворота, стала видна задняя часть маленького дома. Исидоро
Балтасар остановил машину и выключил мотор. Он указал на хрупкого старика,
сидящего на деревянном ящике перед домом. Я хотела выскочить из машины и
взбежать на холм, но он вернул меня. — Только помаши ему, — прошептал он.
Смотритель поднялся с ящика. Его свободный жакет и брюки развевались на
ветру, словно крылья. Он тихо засмеялся, потом наклонился назад и, слившись с
порывом ветра, сделал двойное сальто назад. Мгновение он казался
подвешенным высоко в воздухе. Он не приземлился на землю, но исчез, как
будто бы ветер унес его прочь. — Куда он ушел? — прошептала я в
благоговении. — На другую сторону, — Исидоро Балтасар смеялся с
детским восхищением. — Это его способ сказать тебе "до свидания".
Он сел в машину, и мы снова двинулись. Он подшучивал надо мной, поглядывал на
меня время от времени и передразнивал. — Что тебя беспокоит, нибелунга? --
спросил он наконец. — Ты знаешь кто он, разве нет? — произнесла я
обвиняюще. — Он не смотритель, ведь так? Исидоро Балтасар слегка
нахмурился, затем после долгого молчания напомнил мне, что для меня
нагваль Хуан Матус был Мариано Аурелиано. Он уверил меня, что должны быть очень
важные причины в том, что я знаю его под этим именем. — Я уверен, что у
старика есть очень веские основания для того, чтобы не открывать тебе свое имя.
Я доказывала, что с тех пор, как я знаю, кто такой Мариано Аурелиано, я не вижу
смысла в таком странном поведении старика. — И еще, — подчеркнула я
самодовольно. — Я знаю, кто такой смотритель. — Я мельком взглянула по
сторонам, чтобы видеть реакцию Исидоро Балтасара. Его лицо ничего не выражало.
— Как и все люди в мире магов, смотритель — маг, — сказал он. — Но
ты не знаешь, кто он. — Он на мгновение повернулся ко мне, а затем опять
сконцентрировался на дороге. — После всех этих лет я точно не знаю, кем
любой из магов является на самом деле, в том числе нагваль Хуан Матус. Так как я
с ним уже долго, то, кажется, знаю, кто он. Однако когда он оборачивается
спиной, я всегда в проигрыше. Очень увлеченно Исидоро Балтасар продолжал
говорить, что в повседневной жизни наши субъективные состояния распределяются
между всеми нашими друзьями. Поэтому мы всегда знаем, что наши друзья сделают в
данных условиях. — Ты ошибается, ты смертельно неправ, — закричала я. --
Не знать о том, что наши друзья сделают в определенных условиях, --
самое захватывающее в жизни. Это одна из многих захватывающих вещей. Не говори
мне, что ты хочешь их отбросить. — Мы не знаем, что наши друзья сделают на
самом деле, — объяснял он терпеливо. — Но мы можем составить список
возможностей, которые окажутся правильными. Уверяю тебя, это очень длинный
список, бесконечный перечень. Мы не должны спрашивать наших друзей об их
предпочтении в вопросах порядка составления этого списка. Все, что нам
нужно делать, это поставить себя на их место и отмечать возможности,
подходящие нам. Они будут истинны для всех, потому что мы разделяем их. Наши
субъективные состояния распределяются на всех. Он сказал, что наши
субъективные знания о мире известны нам как здравый смысл, который может
слегка отличаться от группы к группе, от культуры к культуре. Но несмотря на все
эти различия, здравый смысл достаточно однороден, чтобы оправдать заявление,
что повседневный мир — мир межсубъектный. — Маги, однако, приспособились
к тому, что здравый смысл вообще не задействуется, — отметил он. — У них
есть другой вид здравого смысла, потому что у них другие субъективные
состояния. — Ты имеешь в виду, что они как существа с другой
планеты? — спросила я. Исидоро Балтасар засмеялся. — Да, они как
существа с другой планеты. — И поэтому они так таинственны? — Я не
думаю, что таинственность — это правильный термин, — заметил он
задумчиво. — Они по-другому общаются с повседневным миром. Их поведение
кажется таинственным нам, потому что мы не разделяем их взглядов. А так как мы
не имеем никаких стандартов, чтобы измерить, что есть повседневный мир для
них, нам проще верить, что их поведение таинственно. — Они делают то же,
что и мы: они спят, они готовят пищу, они читают, — вставила я. — Хотя я
никогда не могла поймать их в действии. Поверь мне, они таинственны.
Улыбаясь, он покачал головой. — Ты видела все, что они хотели, чтобы
ты видела, — настаивал он. — И хотя они ничего не скрывали от тебя, ты не
могла видеть. Это все. Я была близка к тому, чтобы возразить, но боялась,
что это не понравится ему. Ведь не так важно, прав ли он, кроме того, я
действительно не поняла, о чем он говорил, однако почувствовала,
что все попытки узнать что-либо не дали мне ключа к тому, кем были эти люди
или что они делали. Вздохнув, я закрыла глаза и опустила голову на спинку
сидения. Пока мы ехали, я снова начала говорить о своем сне:
насколько реальным было видеть его храпящим на соломенном матрасе. Я
рассказала ему о диалоге с Мариано Аурелиано, о тепле его руки. Чем больше я
говорила, тем больше убеждалась, что это был вовсе не сон. Я пришла в
такое возбужденное состояние, что перестала плакать. — Я не знаю, что они
сделали со мной, — сказала я. — Я не совсем уверена, во сне я или нет
даже сейчас. Флоринда говорила мне, что я сновижу-наяву. Исидоро Балтасар
кивнул, потом тихо сказал: — Нагваль Хуан Матус называет это состоянием
повышенного осознания. — Повышенного осознания, — повторила я. Слова
легко сорвались с моего языка, несмотря на то, что они звучали совсем не так
как сновидение-наяву. Я смутно вспомнила, что слышала их раньше. Или
Флоринда, или Эсперанса пользовались этим термином, но я не могла вспомнить, в
каком контексте. Слова были на грани того, чтобы подсказать мне что-то
важное, но мозг уже слишком устал от безуспешных попыток перечислить, что я
делала день за днем в доме магов. Как бы я ни старалась, все равно
оставались определенные эпизоды, которые невозможно было пересказать. Я
нащупывала слова, которые сразу же как-то тускнели и умирали перед самыми моими
глазами, так же, как и картины, полуувиденные и полувспомненные. Не то
чтобы я забыла что-нибудь, но образы приходили ко мне фрагментарно, как не
совсем подходящие куски головоломки. Это забывание было физическим ощущением,
как будто туман застилал часть моего мозга. — Так сновидение-наяву и
повышенное осознание — это одно и то же?! Более чем вопрос, это было
заявление, смысл которого выскочил из меня. Я передвинулась на сиденье,
поджимая под себя ноги, садясь лицом к Исидоро Балтасару. Солнце подчеркивало
его профиль. Черные вьющиеся волосы ниспадали с высокого лба, четкие
скулы, крупный нос и подбородок, точеные губы делали его похожим на римлянина.
— Я, наверное, до сих пор в повышенном осознании, — сказала я. — Я
никогда не замечала тебя раньше. Машина качнулась на дороге, когда
Исидоро Балтасар запрокинул голову назад и засмеялся. — Ты определенно
сновидишь-наяву, — заявил он, хлопнув ладонями по коленям. — Разве ты не
помнишь, что я маленький, смуглый, и выгляжу по-домашнему? Я хихикнула. Не
потому, что согласилась с его описанием, но потому, что это было
единственное, что я вспомнила о нем: лекция, которую он давал в день,
когда мы формально познакомились. Мое веселье сразу же превратилось в
страшное беспокойство. Казалось, что прошли месяцы вместо двух только дней, с
тех пор, как мы приехали в дом магов. — Время идет по-другому в мире
магов, — сказал Исидоро Балтасар, как будто он говорил без звука. — И каждый
ощущает его по-разному. Потом он признался, что одним из наиболее сложных
аспектов его ученичества было иметь дело с соответствием событий потоку
времени. Часто все они смешивались в уме, спутывая образы, опускавшиеся
вглубь, когда он пытался на них сфокусироваться. — Только сейчас с помощью
нагваля я вспомнил те аспекты и события обучения, которые произошли
несколько лет назад, — сказал он. — Как он помогает тебе? — спросила
я. — Он тебя гипнотизирует? — Он заставляет меня изменять уровни
осознания, и когда это происходит, я не просто вспоминаю прошлые события, я
заново переживаю их. — Как он это делает? — не унималась я. — Я имею в
виду заставляет тебя изменять уровни. — До недавнего времени я
полагал, что это совершалось резким хлопком по спине между лопатками, — сказал
он. — Но сейчас я совершенно уверен, что просто его присутствие
заставляло меня изменять уровни осознания. — Значит, он гипнотизировал
тебя, — настаивала я. Он покачал головой и сказал: — Маги — мастера
изменения уровней осознания. Некоторые из них настолько сильны, что могут
изменять уровни осознания
...Поділитися у соцмережах
