Жанр: Энциклопедия
Сто великих узников
...стионе Петропавловской крепости оказались Н.М. Салова,
П.Ф. Якубович и многие другие. В 1887 году 15 человек были приговорены к
смертной казни, которую потом им заменили каторгой; пятерых отправили в
Шлиссельбургскую крепость, где Г. Лопатин провел 18 лет...
"НОВАЯ ТЮРЬМА" ШЛИССЕЛЬБУРГА
Напуганный убийством отца, вступивший на престол Александр III усилил меры по
подавлению революционного движения в стране. С 1881 года Шлиссельбург стал для
императора "тюрьмой для его личных врагов - для террористов, убивших его отца и
не дававших покоя ему самому; для тех людей, из-за кого он с первых же дней
своего царствования оказался запертым в Гатчине военнопленным русской
революции".
Режим содержания узников в Шлиссельбурге был разработан до мельчайших
подробностей самим императором и его окружением, и не было такой детали - в
организации ли охраны крепости, в выработке ли внутреннего распорядка и т.д.,
где бы не чувствовалось его присутствие. Когда "Новая тюрьма" была построена,
Александр III вместе с семьей 15 июля 1883 года побывал в Шлиссельбурге и потом
в одной из своих резолюций писал: "Это самое сильное и неприятное наказание".
"Новая тюрьма" представляла собой два отдельных двухэтажных каменных здания,
объединенных общей крышей. Разделялись они широким коридором, устланным толстыми
веревочными матами; вдоль камер верхнего этажа шли висячие железные галереи,
которые против входа в камеру-№ 26 соединялись так называемым "мостиком
вздохов". Между галереями была натянута веревочная сетка*, чтобы во время вывода
на прогулку узник не мог покончить с собой. Через особые ворота в стене цитадели
можно было пройти в Старую тюрьму, в которой было 10 камер.
Для "Новой тюрьмы" Шлиссельбурга подбирали и подходящий штат тюремщиков из
испытанных жандармов. Многие из них, зарекомендовавшие себя еще службой в
Алексеевском равелине, и на новом месте службы должны были забыть о живой жизни
и своей семье... Они не имели права разговаривать не только с узниками, но даже
между собой не могли обмолвиться словом. B.C. Панкратов в своей книге "Жизнь в
Шлиссельбурге" писал впоследствии: "Один даже совсем онемел, разучился
говорить... Когда открылись мастерские и жандармам было позволено отвечать на
наши вопросы, этот несчастный не мог вымолВпоследствии
ее заменили проволочной
вить ни слова по-человечески". Смотрителем Шлиссельбурге кой тюрьмы назначили
все того же М.Е. Соколова ("Ирода"), который был бесконечно доволен своим новым
положением и безоглядно выполнял все приказания начальства.
- На меня обижаться нечего, - говорил он П. С. Поливанову. - Нот себя ничего не
делаю, мне все равно... Прикажут сделать лучше - сделаю лучше; прикажут сделать
хуже - сделаю хуже...
Вера Фигнер, просидевшая в "Новой тюрьме" 20 лет, писала об "Ироде": "Это была
настоящая сторожевая собака. Он служил не за страх, а за совесть, и любил свое
дело - гнусное ремесло палача". Все дни свои и даже ночи М.Е. Соколов проводил в
тюрьме, никому на свете не доверял ключей от камер, всегда сам обходил
заключенных и даже по ночам несколько раз заглядывал в их камеры, вникал в
малейшие детали тюремной жизни, даже присутствовал при мытье и стрижке
арестантов. Ни один из жандармов не мог войти в камеру заключенного иначе, как в
присутствии неутомимого "Ирода", он сопровождал также доктора и священника.
В "Новой тюрьме" Шлиссельбурга было 40 камер, которые даже по окраске своей были
схожи с гробами. 1 августа 1884 года в них из Алексеевского равелина и казематов
Трубецкого бастиона перевели 9 заключенных, потом еще 10 человек с Карийской
каторги... Узники, прибывшие из Равелина, были больны и сильно истощены. Для
короткого переезда из одной крепости в другую их заковали в ножные и ручные
кандалы и везли на барже, превратившейся, таким образом, в плавучую тюрьму.
Ювачев впоследствии вспоминал: "Кандалы, надетые наспех - без подкандальников,
мучительно затрудняли ходьбу, тем более что усердные жандармы почти бегом
доставляли арестантов с баржи в комендатуру. Кандалы отвисали, и железные кольца
своими краями врезались в ноги. Боль была едва выносимая".
После обыска заключенным выдавали тюремный костюм - неуклюжие серые штаны и
короткую серую куртку с черными рукавами и черным тузом на спине. Два жандарма,
сопровождаемые смотрителем, отводили узника в камеру. Первое время заключенные
были совершенно разобщены между собой: перестукиваться запрещалось, из книг
давали только Библию, несколько церковных журналов старых годов выпуска да
несколько лубочных изданий. Вестей с
Бастионы Шлиссельбурга
450
100 ВЕЛИКИХ УЗНИКОВ
воли заключенные не получали, на прогулку их выводили на 20 минут в день,
письменных принадлежностей не давали. Бесконечные дни одиночного заключения
тянулись для них уныло, томительно и однообразно: сегодня, завтра и послезавтра
- то же, что вчера, никаких новых впечатлений. Ночи не приносили успокоения,
потому что ночная тишина часто нарушалась тяжелым кашлем и стоном тяжелобольных
или безумными криками сумасшедших соседей. Один из узников Шлиссельбурга
вспоминал потом:
Это был не сон, а правильнее сказать, длинный ряд сновидений с частыми
просыпаниями. Кто-то вдали истерично рыдал. Сначала были прерывающиеся негромкие
звуки, очевидно, страдалец сдерживал свой плач. Потом они раздавались все громче
и громче и, наконец, бедный человек не выдерживал и рыдал во всю силу своей
тоски и боли. Итак каждую ночь. Днем отдохнуть было невозможно, так как кровать
запиралась даже у больных, и приходилось ложиться на пол. Прибегать к докторской
помощи было почти бесполезно, он не мог, конечно, изменить режима...
Так тянулись месяцы и годы, но узник, безнадежно вспоминая прошлое, в начале
строил какие-то планы и на что-то надеялся. Однако, кроме воспоминаний, у него
ничего не было, да и быть не могло: надежды на выход из крепости - нет, разве
если предашь свое дело и товарищей... Да и то выйдешь не на волю, а в далекую
сибирскую ссылку или на Сахалин. Многие из заключенных страдали кошмарными
галлюцинациями и припадками, и тюрьма почти постоянно оглашалась рыданиями,
нечеловеческими криками и стонами. Хронически болен был Юрковский, страдавший
тяжелой формой болезни почек. Болезнь делала его раздражительным, а жандармы это
раздражение относили к дурному характеру арестанта и к его дурному поведению,
что приводило к новым столкновениям между ними и, как правило, к дисциплинарным
взысканиям по отношению к узнику.
Только М. Фроленко, один из самых выдающихся деятелей "Народной воли",
впоследствии выздоровел, но прошел за годы своего заключения самые тяжкие
испытания. Его богатая приключениями жизнь началась с оптимистической веры о
пользе распространения среди народа агрономических знаний и легальных книг Затем
она сменилась столь же горячей верой в немедленную организацию народного
восстания. Еще зимой 1877 года энергично обсуждались планы новых поселений и
новых приемов работы в деревне, но уже летом наступило полное разочарование. А
после провала Чигиринского дела о необходимости работать в деревне стали
говорить только теоретики; воцарившаяся кругом репрессия, казни, ссылки - все
это требовало новых способов борьбы с самодержавием.
"НОВАЯ ТЮРЬМА" ШЛИССЕЛЬБУРГА
В феврале 1882 года М.Ф. Фроленко судился по "Процессу 19-ти" вместе с другими
террористами и был приговорен к смертной казни, которую потом ему заменили
бессрочной каторгой. Сначала его заключили в Алексеевский равелин
Петропавловской крепости, где узник начал болеть: "Он страдал цингой,
ревматизмом и чем-то вроде остеомиэлита, так что долгое время не владел рукой и
был совершенно глух. И, кажется, ни одна система органов не оставалась у него не
пораженной каким-либо недугом".
Если в прежней жизни М. Фроленко был практиком и ненавидел всякую отвлеченность,
то после перевода в Шлиссельбург он пересмотрел свои убеждения, начиная с
религиозных. Вопрос "о бытии Бога стал очень занимать его, тем более что первым
его товарищем по прогулкам был Исаев, страстно прильнувший к религии, утешавшей
его в скорби. Преодолев многие сомнения, М. Фроленко говорил потом, что
безличный Бог - Бог в смысле идейной истины, мировой души не давал ему
удовлетворения. Он хотел бы верить в такого Бога, каким тот предстает на наивных
деревенских иконостасах: Бога в виде седого старца, сидящего на облаках и
благосклонно взирающего оттуда на весь мир.
В области экономики М. Фроленко подверг резкой критике теорию стоимости К.
Маркса и стал ее ярым противником. Даже естественные науки не избежали его
анализа: например, силу тяжести, вопреки закону И. Ньютона, он трактовал на свой
лад, как и теорию Ч. Дарвина о происхождении жизни на земле. Когда М.Ю.
Ашенбреннер, другой товарищ М. Фроленко по прогулкам, читал ему лекции по
философии (Б. Спинозы, И. Канта и др.), он слушал очень внимательно и терпеливо.
А через несколько дней заявил, что существование философии, как отдельной
дисциплины, бесполезно и нелепо... М. Фроленко был человек чрезвычайно
деятельный, и полная праздность в первые годы заключения (а он просидел в
Шлиссельбурге 21 год) действовала на него угнетающе. Потом, когда завели огороды
и мастерские, он стал усердно работать в них...
От рака желудка страдал Буцинский, на религиозной почве помешался Ювачев, таял
от туберкулеза Ю.Н. Богданович - хозяин сырной лавки, располагавшейся на Малой
Садовой улице, откуда в 1881 году шел подкоп для организации покушения на
императора Александра II. От сильного нервного переутомления еще на воле страдал
Грачевский, в тюрьме закончивший психическим заболеванием, сгорал от туберкулеза
С. Златопольский...
Многие из заключенных теряли рассудок. У одних помешательство было тихое,
безобидное; у других, напротив, - с буйными приступами ярости и вспышками
горячечного бреда. Они громко хохотали, кричали, пели, и их крики среди тюремной
тишины надрывали нервы здоровых узников.
100 ВЕЛИКИХ УЗНИКОВ1
"НОВАЯ ТЮРЬМА" ШЛИССЕЛЬБУРГА
Душевнобольным вошел в "Новую тюрьму" А. Арончик, у ко-1 торого еще в
Алексеевском равелине развилась мания преследования. Ему казалось, что он
постоянно окружен врагами, самозванцами и шпионами; кроме того, узник страдал
параличом ног и не мог ходить. В Шлиссельбурге арестант потерял последние
остатки разума, два или даже три года он пролежал без движения - без жалоб и
стонов, и от постоянного лежания у него образовались страшные пролежни. Он давно
был безнадежен, но тюремная администрация в своих отчетах постоянно отмечала
"хорошее поведение" заключенного. Некому было подать стакан воды этому
сумасшедшему паралитику, от грязи и плохого ухода! все его тело покрылось
язвами, в которых кишели черви. Так, ду-[ шевнобольным, не выходя из своей
камеры, он прожил до| 1888 года. Рассказывают, что, когда несчастный умер, новый
смот-[ ритель (уже не "Ирод") увидел труп отстрадавшего мученика, щ у него
вырвалось: "Боже мой, до чего довели человека!".
Император Александр III из докладов министров прекрасно знал о положении
душевнобольных арестантов в Шлиссельбурге, но не давал разрешения переводить их
в больницы. В его царствование ни одного из психически заболевших не перевели из
крепости в расчете на то, что пребывание душевнобольных со здоровыми и последних
сделает больными.
Ужасный режим заточения в "Новой тюрьме" постепенно делал свое дело, и герои
"Народной воли" один за другим сходили в могилу, не проронив ни слова раскаяния
и не моля о пощаде. Когда за ними приходила смерть-избавительница, когда затихал
последний страдальческий стон, наглухо запертая до тех пор камера с шумом
распахивалась, и туда входили, бряцая оружием, жандармы. Безжалостными руками
хватали они бездыханное тело и уносили...
Только трое заключенных - М. Фроленко, М.Н. Тригони и Н.А. Морозов - вышли ,на
свободу из "Новой тюрьмы" Шлиссельбурга. В 19 лет Н.А. Морозов встретился с
членами московского кружка чайковцев, был членом партии "Земля и воля", потом
вместе с несколькими товарищами (В. Осиповским, А. Михайловым, А. Квятковским и
др.) создал внутри нее особый "Исполнительный комитет", о котором остальные
члены общества не знали. Когда "Земля и воля" распалась на "Народную волю" и
"Черный передел", новая организация стала центром общероссийской
народовольческой организации. Во всех делах ее Н.А. Морозов принимал самое
активное участие, в частности, был редактором партийной газеты.
В феврале 1880 года, когда типография, где печаталась эта газета, была
арестована, Н.А. Морозу пришлось уехать за границу. Через год он надумал
вернуться, но на границе был арестован и
отправлен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где содержался до
февраля 1882 года. Потом состоялся один из самых важных процессов "Народной
воли", за которым император Александр III следил лично. Следствие вело Особое
присутствие правительствующего Сената, на суде председательствовал сенатор Н.А.
Дейер, известный своими инквизиторскими приемами допроса подсудимых и полным
отсутствием объективности и судейской беспристрастности. Не считаясь с
требованиями закона, он и во время процесса не давал подсудимым возможности
высказаться и резко обрывал их.
Смертная казнь подсудимым была заменена бессрочной каторгой, и министр
внутренних дел предложил императору не отправлять их в Сибирь, а заключить в
Алексеевский равелин. Здесь, кроме цинги, у Н.А. Морозова открылось
кровохарканье, начался туберкулез. Чтобы воздух не разрывал язвочки легких, он
кашлял в подушку. Не давала покоя невыносимая колющая боль в ногах, когда сил
хватало только на то, чтобы в страшных мучениях обойти крошечную камеру и
пластом упасть на постель. Но он снова поднимался и заставлял себя медленно,
словно по битому стеклу, идти вдоль камеры, хватаясь за ее заплесневелые стены.
В Шлиссельбургской крепости Н.А. Морозова ждали новые испытания. Когда доктор в
августе 1889 года предложил ему взвеситься, в нем оказалось всего 56
килограммов. Но зимой и этот вес начал быстро уменьшаться. "И я высчитал тогда,
- писал Н.А. Морозов своим друзьям, - что если так продолжится, то ровно через
полгода я обращусь в перышко и полечу к вам по воздуху". Но этот слабый,
болезненный и постоянно пораженный недугами человек выдержал огромный срок
тюремного заключения. И выжил благодаря тому, что в тюрьме у него была своя
огромная жизнь: чтобы сохранить себя в этих условиях, он начал заниматься
литературной и научной работой. Запас прежних знаний и интерес к естественным
наукам позволили Н.А. Морозову работать по памяти. Шагая взад и вперед по своей
крошечной камере, он воскрешал все пережитое и прочитанное: "Если я не сошел с
ума во время своего долгого одиночного заключения, то причиной этого были мои
разносторонние интересы, благодаря которым я часто говорил про себя своим
мучителям: если вы не даете мне возможности заниматься тем, чем я хочу, то я
буду заниматься тем, чем вы мне даете возможность".
После того, как в крепость из какого-то закрытого учебного заведения попало
несколько сотен книг научного содержания и беллетристики, Н.А. Морозов принялся
разрабатывать давно интересовавшие его научные проблемы. Он исписывал страницу
за страницей рукописи по вопросам астрономии, физики, химии, математики и другим
наукам; делал вычисления, составлял таб454
100 ВЕЛИКИХ УЗНИКОВ
лицы и схемы. Освободился НА Морозов после 25 лет заключения в 1905 году, и по
счастливой случайности ему удалось вывезти из крепости все 26 томов своих
рукописей.
Вера Фигнер, переведенная в Шлиссельбург из Петропавловской крепости и
героически перенесшая все ужасы заключения, назвала свои воспоминания "Когда
часы жизни остановились".
В Шлиссельбурге я иногда, по вычислениям, делала верст 10 в день, а всего прошла
там столько, что почти обошла Землю по экватору, а Морозов так почти дошел до
Луны.
В Шлиссельбурге Н. Морозову не раз приходилось помогать своим страдающим
товарищам. Спас он и жизнь В. Фигнер. В 1902 году администрация крепости решила,
что узники снова должны содержаться в условиях первого, самого страшного периода
в жизни Шлиссельбурга. И вот арестанты с уже подорванным здоровьем и
состарившиеся в неволе должны бьыи лишиться многих приобретенных, а часто и
завоеванных прав. Это наверняка привело бы к гибели многих из них, и В. Фигнер
написала письмо матери, в котором рассказала о событиях в Шлиссельбурге. Она
знала, что департамент полиции такое письмо не пропустит, но все же ему станет
известно о произволе тюремной администрации. Однако и последняя читала письма
узников и потому потребовала, чтобы В. Фигнер написала другое письмо. Та
отказалась, и тогда тюремный смотритель объявил, что она вообще лишается права
переписки с родными. А это означало, что письмо отправлено не будет, департамент
полиции ни о чем не узнает и старый режим в крепости будет восстановлен.
Тут, только тут я поняла всю серьезность момента, - писала В. Фигнер
впоследствии. - Нужен был акт. Нужно было решиться сейчас же, сию минуту...
Молнией проносится мысль и откидывает все сомнения: "Лишь в действии познаешь
всю силу свою". Мгновенно мои руки поднимаются; я касаюсь плеч смотрителя и с
силой срываю с него погоны.
Заключенные прекрасно поняли, что после этого должен последовать скорый полевой
суд и немедленная казнь В. Фигнер. В тюрьме наступило гнетущее и тревожное
состояние, время ожидания неотвратимого. И Н. Морозов сделал все возможное,
чтобы дело не дошло до полевого суда, сделал без согласия В. Фигнер и помимо ее
воли. С самого начала своего заключения он поставил за правило не заявлять
начальству о своих просьбах и желаниях, но теперь речь шла о жизни товарища. И
он представил департаменту полиции все дело как результат предшествовавших перед
тем тягостных сцен между узницей и жандармами. Это не только спасло жизнь В.
Фигнер, но и привело к тому, что смотрителя и коменданта Шлиссельбурга заменили,
а старая инструкция не была восстановлена.
КАРИЙСКИЕ^ЕГЛЕЦЫ_
Т!
Выше уже не раз отмечалось, что попадавшие в Шлиссельбург арестанты исчезали
навсегда: они никого не видели, кроме своих тюремщиков, даже оконца в камерах
были устроены так, что в них нельзя было увидеть ни неба, ни звезд, ни просторов
Ладоги Только толща крепостных стен, холодные каменные камеры да сырой леденящий
ветер, непрерывно дующий с севера...
КАРИЙСКИЕ БЕГЛЕЦЫ
Политических ссыльных, приговоренных к каторжным работам, отправляли в Сибирь -
на Карийские рудники, расположенные в 450 верстах от Читы, главного города
Забайкальского края Рудники эти были собственностью кабинета Его Императорского
величества и представляли собой ряд золотых приисков, расположенных вдоль
небольшой, но быстрой речки Кары - одного из притоков Шилки.
Каторжная тюрьма для политических ссыльных стояла особняком на откосе (возле
Нижнего промысла) и представляла собой большой деревянный дом с красной железной
крышей и решетками на окнах. Основное здание тюрьмы состояло из пяти больших и
светлых камер, рассчитанных на 50-60 человек, но почти всегда они были
переполнены, поэтому теснота в них была неимоверная. Заключенные лежали на нарах
вплотную друг к другу, некоторые из арестантов предпочитали спать на скамьях,
стоявших по обе стороны длинного стола, и даже на самом столе. Камеры
проветривались один раз в сутки, когда заключенных выводили на прогулку: все
остальное время им приходилось дышать таким воздухом, что многие из них
задыхались или доходили до состояния одурения. Тюремный двор был обнесен
частоколом: здесь были выстроены кухни, баня и здание с 12-ю одиночными
камерами.
До мая 1882 года политические ссыльные могли, если сами хотели, заниматься
промывкой золота. Они смотрели на это как на приятное упражнение для разминки,
но потом эти работы были им запрещены: были закрыты и мастерские, и вообще
всякое мастерство внутри тюрьмы стало строго преследоваться. Причиной для
ужесточения тюремного режима послужил следующий случай.
В начале 1882 года на Кару доставили 30 заключенных, которые раньше
ЕИ Минаков
содержались в тюрьмах Харькова. По дороге в Сибирь узники лишились нескольких
своих товарищей: еще в Минске окончательно сошли с ума и были отправлены в
Казанский дом для умалишенных Боголюбов и Александров, в Иркутске умер
Дмоховский... Ипполит Мышкин, еще в Харькове мечтавший о побеге, после прибытия
на рудники решил исполнить свое намерение во что бы то ни стало. Все вопросы о
побеге решались через Михаила Попова, занимавшего в тюрьме для политических
ссыльных должность пекаря. Под предлогом исполнения своих непосредственных
обязанностей он мог брать конвой и идти почти в любое место. М. Попов завел
знакомство с урядником Косяковым и евреем Лейбой, скупщиком краденого золота, и
с их помощью раздобыл револьвер и три штыка.
Вне тюремного двора находилось небольшое здание мастерских, где работали
каторжане. Однажды вечером они принесли сюда, якобы для какой-то своей
надобности, сундук и деревянную кровать, устроенную в виде ящика. Конвойные не
обратили внимания, что в сундуке лежал И. Мышкин, а в кровати - рабочий Хрущов.
Когда заключенные с конвоем ушли в основное здание тюрьмы, беглецы выбрались
через заранее устроенное отверстие в кровле и ушли в сопки. При проверке в
тюрьме арестанты укладывали на нары чучела, закутывали их одеялами и говорили,
что И. Мышкину и Хрущову нездоровится. Караульные находили это вполне
естественным, и никто из них даже не догадывался поближе подойти к мнимым
больным. Таким образом побег в течение 13 дней оставался незамеченным, но как
только в тюрьме обнаружили отсутствие заключенных, по всем станциям было
разослано предписание задерживать всех подозрительных лиц.
За это время беглецы успели добраться до Владивостока, где они хотели сесть на
один из иностранных кораблей и уплыть в Америку. Но иностранных кораблей в то
время в порту не оказалось, и тогда И. Мышкин и Хрущов решили разъединиться:
первый на пароходе "Константин" собирался отправиться в Одессу, а второй до поры
до времени решил остаться во Владивостоке. Он отправился в полицейское
управление, чтобы зарегистрировать свой паспорт, но только вошел туда и подал
чиновнику свой документ, как тут же был задержан. Вскоре разыскали и И. Мышкина,
и беглецов снова вернули на Кару...
За время их отсутствия с каторги решили бежать еще несколько человек, которые
устроили подкоп, но его затопило водой. Тогда они решили повторить путь И.
Мышкина и Хрущова: также товарищи клали на их нары чучела, также жандармы
обратили на них внимание только тогда, когда число чучел достигло восьми. Когда
обман заметили, поднялся переполох, на поиски беглецов были
100 ВЕЛИКИХ УЗНИКОВ I КАРИЙСКИЕ БЕГЛЕЦЫ
брошены огромные силы, и они были пойманы даже раньше И. Мышкина и Хрущова.
После этих побегов администрация тюрьмы решила навести порядок. На Нижние
промыслы пригнали 600 казаков, и в ночь на 11 мая 1882 года несколько сот из
них, с примкнутыми к ружьям штыками, бесшумно вошли во двор политической тюрьмы,
открыли все камеры, стали стаскивать арестантов с нар и обыскивать. По
приказанию тюремного начальства у них отбирали белье, постельные принадлежности
и вообще все мелочи, которыми те пользовались как льготами. Некоторые из
политкаторжан пробовали защищаться сорванными с нар досками, но их сопротивление
послужило сигналом к общему избиению, причем некоторых заключенных казаки избили
до полусмерти. Под конец тюремные власти разделили всех узников на группы и
распределили их по разным уголовным тюрьмам. Партия, следовавшая на Усть-Кару,
по дороге попросила разрешения остановиться на отдых, ведь люди с утра ничего не
ели, а им нужно пройти еще 15 верст. Конвой отказал им в просьбе, и даже стал
подгонять отставших штыками... Тогда заключенные, не закованные в кандалы,
начали бросать в солдат камнями, после чего завязался неравный бой.
Сопротивлявшихся избивали прикладами, многих связали, и только после этого вся
партия продолжила путь.
В Кару партия прибыла под вечер, и арестантов по двое разместили в секретных
казематах уголовной тюрьмы. Два месяца прожили здесь политические ссыльные на
карцерном положении, почти не видя друг друга и ничего не зная о внешних
событиях. Плохое и недостаточное питание и отсутствие прогулок быстро стало
сказываться на их здоровье, не прошло и месяца как несколько человек оказались
при смерти. Другие ослабли так, что не могли стоять на ногах. Однажды присланный
из Верхнеудинс-ка урядник Смирнов во время обыска нашел на чердаке тюрьмы
револьвер. Следствию ничего не удалось выяснить, но 13 человек, признанных
самыми опасными, отправили в Шлиссельбург (в их числе были И.Н. Мышкин, Н.
Щедрин, И.Е. Минаков, Малавс-кий, Долгушин и другие). В Шлиссельбурге их
разместили по одиночкам - через камеру один от другого.
Тишина была мертвая, - писал М. Попов. - Кроме бряцания кандалов на моих ногах,
да суетни жандармов по коридору, я ничего не слыхал. На другой день над моей
камерой, справа и слева, послышался тот же звон кандалов. Я тотчас инстинктивно
вскочил на стол и стал стучать ложкой в стену: "Кто?". Справа на мой вопрос - ни
звука... Потеряв надежду справа, стучу налево, ответ был: "Я- Мышкин". С этого
времени М. Попов стал по целым часам перестукиваться с И. Мышкиным, но все их
попытки установить связь с другими узниками оканчивались неудачей.
100 ВЕЛИКИХ УЗНИКОВ
В одной из камер Шлиссельбурга томился Малавский - сотоварищ Дейча и Стефановича
по "Чигиринскому делу". "Удивительна судьба этого мирнейшего, казалось, из
людей! Его положительно преследовал какой-то рок". Когда его сотоварищи
благополучно бежали из киевской тюрьмы, Малавский тоже имел полную возможность
бежать, однако не захотел этого делать. Улик против него не было, и он считал,
что его обязательно оправдают и отпустят на свободу. Однако суд приговорил его к
ссылке на поселение, Малавский же считал это вопиющей несправедливостью и
поспешил обратитьс
...Закладка в соц.сетях
