Жанр: Учеба
Ради единственного слова
...з них в очерк, напечатанный в "Комсомольской правде" вошло, быть
может, строк десять - двадцать, но не в этом дело: перепечатка блокнота -
первая обработка материала. Главное, что эти кусочки, словно готовые
кирпичики, только и ждут мгновения, чтобы их поставили на свое место в
очерке. Разумеется, они еще сырые, но в роли полуфабриката вполне приемлемы.
Кроме того, разработка дает возможность "увидеть" весь материал,
представить себе его основательность. Проглядев, положим, насквозь все
эпизоды под рубрикой "Черты биографии" или все "Психологии", то есть
мысленно сведя отдельные смысловые и тематические кусочки в единый большой
кусок, я получаю возможность определить и "взвесить" направления будущего
очерка, подсобрать доказательства какой-то мысли, а потом подумать, нужны
или нет самостоятельные главки. Была концепция, под которую я собирал
материал, и что же? Концепция устояла? Теперь вижу: да.
Волнение улеглось. Сумбур прошел. Как рыба в воде, я купаюсь в
материале, прекрасно его зная. Я почти готов писать. "Почти", потому что
факты и сведения еще не уложены в той логической последовательности, которая
укрепляет авторскую позицию. В конце концов можно было бы принести в газету
разработку и положить на стол редакторам. Что бы они сказали, прочитав? -
"Материал есть, но он не организован". Как часто говорят нам в редакции эти
слова, даже когда мы приносим "готовые" очерки"! И как они роняют наш
авторитет! Чем, собственно, такие очерки отличаются от разработок? Да ничем!
Материал есть, но, увы, "не уложен". И мы начинаем "укладывать", по
два-три-четыре журналиста - сдать очерк "с первого предъявления". Разве это
невозможно? Для этого, думаю, необходимо еще одно действо: организация
материала по предварительно составленному плану.
Я понимаю, так трудно творческому человеку смириться с так называемой
холодной обработкой материала, предусматривающей составление плана будущего
очерка. Тем более что иные из нас, еще учась в средней школе, привыкли к
другому порядку: сначала писали сочинение, а потом по готовому тексту
кое-как "лепили" план. Однако подобное отношение к журналистской работе, мне
кажется, ошибочно, потому что облегчает возможность не думать, не
размышлять, не подчинять себя, а вместе с собой и читателя логике.
План - это веревочка, протянутая от замысла к воплощению. Держась за
нее, мы никуда не сбиваемся, шагаем уверенно к цели и ведем за собой
читателя самой короткой дорогой к тому, во имя чего пишем материал. А. М.
Горький говорил, имея в виду именно очерк: "...надо поставить себе
определенные рамки, нужно иметь какой-то чертеж, ясно представлять себе
форму того, что хочешь сделать"44. Как же иначе можно сдавать материал "с
первого предъявления"?
Но я прервусь, потому что чувствую: еще чуть-чуть - и в моем голосе
появятся угрожающие нотки, мол, без составления плана не видать журналисту
того, сего, пятого и десятого, - и это было бы несправедливо. Многие
газетчики прекрасно работают без "холодной обработки", работают легко и
просто, а достигают даже большего, чем "плановики". Вот бы, кстати, хорошо и
им поделиться своим опытом, чтобы молодые журналисты, примерив оба костюма,
взяли вноску тот, что по плечу и по характеру! Я нашел у Горького такое
признание: "Плана никогда не делаю, план создается сам собою в процессе
работы, его вырабатывают сами герои. Нахожу, что действующим лицам нельзя
подсказывать, как они должны вести себя"45. Однако Горькому принадлежат и
такие слова: "В общих чертах план, конечно, есть, я только не пишу его на
бумаге"46. Так или иначе, но окончательный вывод просится сам собой:
журналист может работать и по плану, и без него, но только не насилуя
собственную индивидуальность. Однако надо попробовать! Право же, не зря
Гораций утверждал: "Когда суть дела обдумана заранее, слова приходят сами
собой"47.
На том и покончим с обработкой материала.
¶ПРОЦЕСС ПИСЬМА§
Проблема первого абзаца. Представим себе: руки у журналиста уже
чешутся, чернила кипят, бумага "стонет" от нетерпения, материал в истоме -
можно писать! Однако начну с откровенного признания: ненавижу письменный
стол! Для меня истинная мука сесть за него и взять в руки перо. От мысли,
что рано или поздно придется это сделать, содрогаюсь, как от удара током.
Какое счастье, что существует этап обработки материала: до письма еще вроде
бы далеко, и можно заставить себя разобраться в блокнотах. Всего лишь
почитать. Кое-что перепечатать. Чуть-чуть подумать. Самую малость...
Именно на этот период и приходится "раскачка". Постепенно втягиваясь,
через час, через сутки или двое погружаешься в работу. и уже ничто не может
оторвать тебя от некогда ненавистного письменного стола. Материал - как на
ладони. План - крепкая веревочка к цели. Можно "строчить"!
И вот тут-то возникает пресловутая проблема первого абзаца. Танталовы
муки! Уж очень редки случаи, когда первый абзац дается без боя, без трепки
нервов, без сомнений и поисков, легко и естественно. Сколько
иронически-грустных советов приходится выслушивать журналистам по этому
поводу: "Что может быть проще: начинай сразу со второго абзаца!" "Пиши
первый, потом второй, а первый спокойно вычеркивай!" и т. д. Помню, когда я
был на военных сборах в авиационной школе и в один прекрасный день, как и
мои товарищи, "вручил" свою жизнь кусочку мануфактуры, то есть парашюту, сам
инструктор серьезно сказал нам, уже готовым к прыжку и стоящим у самолета:
"Главное, без волнений. Если не откроется основной парашют, открывайте
запасной. Не откроется запасной, тоже не беда: придете на склад, и вам
обменяют оба".
Первый абзац довольно часто не "открывается".
Тому. полагаю, несколько причин, и прежде всего психологическая. Дело в
том, что у иных молодых журналистов (как, впрочем, и у некоторых, уже
вкусивших успех на газетном поприще) нередко возникает страх: а вдруг
читатель, пробежав глазами первые строки очерка, отложит газету в сторону?
Видите ли, скучно ему покажется! Это значит - провал?! Не-е-ет, надо как-то
заставить его читать дальше! Взять за "живое"! Чем-нибудь ошарашить!
И начинаются мучительные поиски интригующего начала - мучительные,
потому что они, как правило, совершенно не органичны теме очерка. Например:
"Над городом уже спускались сумерки, когда вдруг странная тень мелькнула в
свете уличного фонаря. Чей-то голос позвал: "Тонька, это ты?" И сердце
Антонины сжалось от дурного предчувствия..." Написав такое, молодой
журналист обычно ставит жгучее многоточие (за которым подчас скрывается не
мысль, а безмыслие) и впадает в уныние: ах, плохо, ах, глупо, и все равно
редактор сократит, и что-то надо взамен придумывать! А все потому, что
героиня очерка "Тонька" - заводской рационализатор, передовая женщина, и
торопится она домой после заседания БРИЗа, где принималось ее очередное
рацпредложение, а дурное предчувствие у нее оттого, что муж опять будет
ревновать к изобретателю Клейменову.
Еще пример: "Что вы наделали! - воскликнул Мохов, схватившись двумя
руками за голову. - Теперь меня задавят!" И он, нетвердо ступая, пошел
прочь..." Расшифровываю: Мохов - прораб, а "наделала" на его участке
передовая бригада, выполнив норму на 140%, и теперь Мохова "задавят",
увеличив производственный план очередного квартала.
И еще пример, последний: "Нет, просто не укладывается в голове, не могу
поверить, что такое возможно, да еще в наше время, мне кажется, это сон,
какое-то кошмарное наваждение, но это так, это случилось, от этого не
уйти..." Что случилось?! Что не укладывается в голове журналиста? Что
кажется ему кошмарным наваждением, да еще "в наше время"?! Муж оставил жену
с ребенком и подал в суд на раздел жилплощади. Ни больше ни меньше.
Я мог бы бесконечно долго цитировать "жутко" интригующие начала
банальнейших по своей сути очерков, но довольно - тенденция обнажена.
Однако опытные и в некотором роде маститые журналисты, тоже
переболевшие в молодости "потрясными началами", спокойно отказываются от них
и при этом пользуются неизменным успехом у читателя. Они давно уже поняли,
что, во-первых, современный читатель если и "клюет" на интригу. то очень
скоро ее раскусывает, и тогда нет предела его раздражению. Они знают, кроме
того, что многие читают газетные материалы не с первого абзаца, а с подписи
и, если видят знакомую, уже зарекомендовавшую себя фамилию журналиста,
прочитывают все.
Наконец, в-третьих, опытные литераторы убедились, что все же есть нечто
способное мгновенно возбудить читательский интерес, - это свежая,
оригинальная или острая мысль, органически соответствующая теме
повествования, и информация, дающая повод для размышлений. Вот первые строки
нескольких произведений:
"Человечество не хочет жить без великих людей: в ту неделю, когда умер
Микеланджело, родился Галилео Галилей (Я. Голованов. Этюды об ученых. М.,
1970, с. 41);
"Наверное, не все мы представляем себе, что значит сейчас быть хорошим
инженером. Чтобы договориться о таком, на первый взгляд элементарном
определении, нужно кое-что еще выяснить. Прежде всего, какова роль инженера
в нашем обществе?" (А. Смирнов-Черкезов. Связь вещей. М., 1970);
"Настоящий летчик-испытатель должен свободно летать на всем, что только
может летать, и с некоторым трудом на том, что, вообще-то говоря, летать не
может". Это изречение, давно ставшее в авиации классическим, принадлежит
летчику-испытателю Сергею Александровичу Корзинщикову" (М. Галлай. Третье
измерение. М., 1973, с. 9);
"...Древняя матросская поговорка: "Плавать по морю необходимо..."
Некогда море для человека было бесконечным, безбрежным, неясным и потому
постоянно манящим: а что там дальше, за горизонтом? В далекие времена, когда
никто еще не знал, что Земля - это шар, была отлита строка человеческой
мудрости. полностью поговорка пишется так: "Плавать по морю необходимо, жить
не так уж необходимо". Глубина мысли состоит в том, что люди всегда дороже
жизни ценили познание окружающего мира" (В. Песков. - "Комсомольская
правда", 7 марта 1974 г.);
"Людей какой профессии больше всего на свете? Молва гласит: врачей. А
вот статистика всех времен буквально вопиет против этого утверждения" (И.
Зюзюкин. - "Комсомольская правда", 3 марта 1968 г.). Обратите внимание, слова-то какие "скучные": "человечество", "роль
инженера", "познание окружающего мира", "статистика", "утверждение"... Но не
боятся авторы, не прибегают к мнимо спасительным "вдруг" и "однажды ночью" -
спокойно и неторопливо развивают свои мысли, уверенные в том, что читателю
не будет скучно и он дойдет до конца.
Хватит примеров. "У кого тощее тело, - писал Монтень, - тот напяливает
на себя много одежек; у кого скудная мысль, тот раздувает ее словами"48.
Даже известные литераторы, уже имеющие в качестве визитной карточки имя, и
то, думаю, сомневаются в том, что читатель навсегда ими завоеван. Имя не
индульгенция на вечную и прочную читательскую любовь. Один безмысленный
очерк, да еще с нелепым интригующим началом, потом второй, третий - и
рассерженный читатель сделает переоценку ценностей. Пожизненно присваивается
только худая слава, добрую надо постоянно подтверждать. Чем? Мыслью, а не
интригующим началом, только мыслью!
Но вот, представим себе, что журналисты откажутся от борьбы за престиж,
не будут завлекать читателя пустыми интригами, станут заботиться о
содержании материалов, о наполнении их мыслями и информацией - что тогда?
Проблема первого абзаца перестанет существовать? Нет, думаю, не перестанет.
Потому что мы мучились, мучаемся и всегда будем мучиться в поисках верной
тональности, которая как раз и зависит от первого абзаца. Любой очерк
пишется в едином ключе, он не терпит случайной, неоправданной, заранее не
продуманной смены температур, он всегда однороден по стилю, по манере, по
тональности. Она-то и закладывается на весь материал первым абзацем, этим
черенком, который дает жизнь всему дереву. В первом абзаце, словно в живой
клетке, если рассматривать ее относительно всего организма, должен
содержаться код, в котором были бы заложены главные свойства всего
произведения.
Конечно, это дается нелегко, но с мучениями достойными, оправданными,
не чета которым поиск "вдруг" и "однажды ночью". Здесь трудности совершенно
другого рода: они обусловлены заботой об убедительности материала, об его
доходчивости, о более сильном воздействии на читателя. Констатацию
трудностей можно найти у многих литераторов, я нашел, к примеру, у А. М.
Горького: "Труднее всего - начало, именно первая фраза. Она, как в музыке,
дает тон всему произведению, и обыкновенно ее ищешь весьма долго"49. А вот о
том, как сократить время поиска, - ни слова. Вероятно, журналист должен сам
почувствовать, какого звучания требует тема. Со стороны можно только
сказать: угадал или не угадал.
Приведу несколько примеров из собственной практики. Мне и самому
интересно посмотреть на себя с точки зрения моих возможностей искать
тональность: никогда прежде об этом не думал.
Под рубриками "Социальный портрет" и "Человек среди людей" в
"Комсомольской правде" некогда публиковались очерки-исследования -
спокойные, в большей степени рассудочные, нежели эмоциональные,
долженствующие с первых же строк вызывать у читателя задумчивое настроение.
Задумчивое? Ну что ж, посмотрим...
Очерк "Семья Поляновых": "Начну с того, что каждая семья, конечно,
лучше других понимает, какой ей сор выносить из избы, а какой нет. Дело это
тонкое, чужой человек в нем не разберется. будь он хоть семи пядей во лбу.
Правда, иногда мы живем так. что соседи знают о нас больше, чем мы сами. Но
одно дело - соседи, другое - читатель. Вот и ломай голову, как писать о
Поляновых?"
Очерк "Студент": "Студент - состояние временное. Я тоже был студентом.
Однако, ринувшись в вузовскую тематику, вдруг почувствовал смущение.
Оказывается, современные студенты совсем не те, с которыми, я учился
каких-нибудь пятнадцать лет назад. Стало быть, опираться на собственный опыт
нельзя. Это - с одной стороны. С другой - я неожиданно убедился, что многие
нынешние вузовские проблемы, как две капли воды похожи на "наши". Для контраста - очерк "Синяя борода" из Чебоксар" с таким началом:
"Руки за спину, уважаемый читатель: я буду знакомить вас с подлецом".
И еще одна тональность - в очерке "Обелиск". Повествование ведется от
имени грустного человека, оставшегося в живых и вечно преданного памяти
погибших товарищей:
"Он любил чай и сам ходил по воду с брезентовым ведром. Однажды,
возвращаясь, он лез через бруствер, и осколок попал ему в грудь. Уже
мертвый, он так медленно сползал на дно траншеи, что мы успели принять
ведро, не пролив ни одной капли. Могилу мы вырыли шагах в тридцати от
дороги, чуть ближе к Неве, на пологом склоне холма. Воткнули кол, чернильным
карандашом написали имя, отчество и фамилию и еще "Батя" - так звали его в
нашей батарее. Он был старше нас, даже старше капитана Белоусова, и мы
считали его стариком. А сегодня я и сам понимаю, что сорок пять еще не
возраст. Потом мы вскипятили воду, выпили его чай и снялись с места. В тот
день нас бросили в прорыв. Это было осенью сорок третьего года, а когда
через двадцать лет я вернулся в эти места, тоже была осень". Удивительное дело, но я ловлю себя на том, что, представляя кусочки из
собственных очерков, даже в этих представлениях невольно ищу тональность,
которая могла бы соответствующим образом окрасить читательское восприятие
цитат. Как я это делаю, объяснить не могу, и достигаю ли эффекта - не знаю.
Композитор тоже оказался бы в затруднении, если бы его спросили, почему в
начале сочинения за нотой "ре" он ставит "ля", а не "соль-диез". По всей
вероятности, творческий процесс не всегда легко объясним, он часто
базируется на интуиции, на предчувствии, на угадывании, зависимых от
индивидуальности автора. Поиск тональности, вероятно, и есть та составная
творческого процесса, которую ни рецензировать, ни объяснить невозможно.
Допускаю, что некоторые журналисты - возможно, и я тоже - тяготеют к
какой-то определенной тональности. Что это? Черта характера? Стилевая
особенность? "Почерк", раз и навсегда выработанный, по которому мы различаем
авторов, говорим об их индивидуальности, их "лице"? Различать-то, различаем,
но дело, мне кажется, в том, что индивидуальность журналиста проявляется
прежде всего в умении найти "свою" тему, в своеобразии авторского подхода к
ней. Аналитический подход, рациональный, исследовательский или
эмоциональный, ощущенческий, несколько облегченный, но зато яркий - вот что
диктует определенную тональность, вот что вырабатывает стиль автора, делает
его самим собой.
Но я твердо уверен: при любых подходах к решению тем нам категорически
нельзя пользоваться формальными приемами, создавая "нужную" тональность.
Количеством восклицательных знаков еще никто не смог компенсировать
внутренней холодности, никому еще не удалось многоточием прикрыть свою
безмысленность. Синтаксис дается журналисту в помощь, а не в качестве
главного оружия.
Итак, к чему мы пришли? К тому, что мучительные поиски первой фразы
мнимы, если носят престижный характер, если основаны на грубом недоверии к
читателю, и
истинны, если связаны с желанием найти верную тональность
произведения с тем, чтобы выйти на самую короткую и прямую дорогу к чувствам
читателей. вызвать их эмоции, воздействовать не только на их разум.
Здесь я оговорюсь: проблема первого абзаца не самая важная в написании
материала. Я начал с нее потому, что она хронологически первая. Сел
журналист за стол. Взял ручку. Над чем задумался? Над первой фразой.
Но, как известно, "в начале было слово..."
Проблема языка. Журналисты - не мимы, газета - не сцена, читатель - не
зритель: кому это не понятно?
Слово - наше оружие!
Мы очень разные люди, даже нет смысла доказывать это обстоятельство. Но
слова, которыми мы пользуемся, - это, как ни крутите, все те же "семь нот",
не нами придуманных и, кстати, выверенных веками. Они вполне обеспечивают и
полифонию звучания (доказательством чему служат многочисленные произведения
классиков журналистики), и, к сожалению, какофонию тоже. "По отношению к
очень многим нашим писателям, - говорит Горький, - нужно сказать, что с
русским языком они обращаются варварски и знают его плохо"50. Уж в чем, в
чем, а в этом вопросе мы, журналисты, писателей на первое место не выпустим.
Между тем широта и неоднородность читательской аудитории накладывают
полный запрет как на серость изобразительных средств, так и на вычурность
языка: нас читает не избранная публика, а миллионы "газетных тонн
глотателей". "Писать крепкими, тугими словами, - говорил Горький в беседе с
молодыми очеркистами, - рассказать так, чтобы все было просто, ясно, - вот к
чему нужно стремиться"51.
Но как стремиться? Где находить "тугие" слова? У кого учиться простоте
и ясности изложения? Попытаюсь ответить на эти вопросы, хотя должен заранее
предупредить: ничего нового мне сказать не удастся, я всегда лишь напомню
старые истины.
Прежде всего, убежден, надо читать классиков, и читать профессионально.
Это значит: не просто следить за развитием сюжета, но и замечать, как авторы
оперируют словом, за счет чего достигают большей выразительности, как строят
повествование, когда и где роняют свои знаменитые бутылочные осколки,
поразительно озаряющие всю картину.
Авиационные конструкторы, как известно, прежде чем построить
собственный самолет, до винтика разбирают чужой, предпочитая наслаждаться не
столько красотой свободного полета машины, сколько линиями на чертеже.
"Вы окажете самому себе хорошую услугу, - писал Горький одному молодому
литератору, - если поймете, что решающую роль в работе играет не всегда
материал, но всегда - мастер. Из березового полена можно сделать топорище и
можно художественно вырезать прекрасную фигуру человека"52.
Прекрасно "вырезали" такие выдающиеся стилисты, истинные мастера слова,
как Бунин, Лесков, Чехов, Мопассан. У них есть чему поучиться журналисту.
Мягкости языка - у Чехова, и еще его умению писать короткими фразами, без
вводных предложений. Речевому языку, языку "говора" - у Лескова, сделав
настольной книгой его "Очарованного странника". Бунин, по мнению Горького,
"очень удобен для очерка сухой точностью своего языка": его рассказы
написаны так, будто он "делает рисунки пером"53. Филигранность,
отточенность, ювелирная выверенность языка Мопассана общеизвестны. К
сожалению иные из нас, сверхпоглощенные содержанием его произведений, этого
не замечают. Надо иметь определенное мужество, чтобы, ограничивая себя в
чисто читательском удовольствии, профессионально относиться к творчеству
великих мастеров.
Язык народа - клад для литератора. Но у каждого ли из нас
кладоискательское чутье? Есть ли вкус к поиску? Умеем ли мы ходить "в
народ"? Часто ли пользуемся мудростью предков, заглядывая в книги и словари?
Как родниковая вода отличается от той, что течет из-под крана, так и
литературный язык не похож на разговорный: он без "местных примесей", без
натурализмов, без искусственных добавок в виде жаргона, лишен случайного,
временного, фонетически искаженного. Беречь его чистоту, хранить от
загрязнения такими словами, как "буза", "шамать", "мура", "волынка", - наша
святая обязанность. Это - с одной стороны. С другой - не следует, мне
кажется, забывать, что первоисточником литературного языка все же является
разговорный. Он постоянно рождает новые слова и понятия, особенно бурно - в
эпоху социальных революций и научно-технического прогресса. Воздвигать
непроницаемые и вечные барьеры между языковыми стилями было бы неправильно,
да и невозможно: прорыв таких слов, как "комиссар", "паек", "карточная
система", "космонавт", "мероприятие", неизбежен.
Если невозможны барьеры, то, стало быть, параллельно процессу
обогащения языка идет процесс его засорения. Что требуется от нас,
журналистов, не без активной помощи которых осуществляются оба процесса?
Прежде всего разборчивость и сдержанность в употреблении уже существующих
слов и понятий. Мы должны способствовать только обогащению и решительно
препятствовать засорению родного языка. Но и "зеленая улица" словам, которые
прошли через мощные очистительные сооружения времени!
Кроме того, нельзя забывать, что словотворчество продолжается и мы,
газетчики, ближе других находимся к возможности реально творить. "Стиляга",
"звездная болезнь", "эхо войны" и другие понятия, рожденные "Комсомольской
правдой", "обтекатели", так своевременно пущенные с легкой руки "Известий",
- все это, быть может, и льстит авторам, но и ко многому их обязывает - в
том смысле, что "родить" новое понятие куда проще, нежели потом "изъять" его
из обращения, когда вдруг выяснится, что оно лишено социальной глубины,
поверхностно-ярлыковое, неточное по смыслу, искажающее не только язык, но и
нравственные представления общества. "Речь, пекущаяся об истине, - писал
Сенека, - должна быть простой и безыскусственной"54. Стало быть, прежде чем
давать новым словам газетную жизнь, надо тщательно измерить их глубину,
взвесить последствия как социальные, так и нравственные и наконец, учесть их
фонетическое звучание и степень художественности. Какое емкое,
многопластовое, точное, яркое представление дает слово "комиссар", и сколько
сомнений возникает, когда читаешь или слышишь "волосатик"!
Однажды в "Комсомольской правде" решался на совещании вопрос, не
присвоить ли читателям, пишущим в газету, имя "читкоры" по аналогии с
"рабкорами" и "селькорами": читатели-корреспонденты? Думается, дали бы имя -
привилось, уж очень хлестко звучит: читкор! Но после бурных дебатов все же
воздержались, сохранили старое "читатель", главное достоинство которого в
том и состоит, что оно - старое.
Что еще делает журналистов мастерами, способными к "художественному
вырезанию"? Я думаю, умение сохранять индивидуальность своих героев.
"Искусство начинается там, - писал Горький, - где читатель, забывая об
авторе, видит и слышит людей, которых автор показывает ему"55.
При элементарной и, казалось бы, кристальной ясности этого требования
иные из нас, к сожалению, куда чаще пренебрегают им, нежели пользуются. Не о
том сейчас речь,
что говорят наши герои на газетных страницах, а о том,
какговорят! Нет, не бедным или богатым языком, образным или примитивным - не
своим, а нашим, вот в чем беда! Как-то Е. Шевелева, тогда еще молодой
литератор, обратилась к Горькому с вопросом, как быть, если вода кажется ей
стальной, а ее герою - жемчужной, написать, как он думает или как она?
Горький разъяснил: "Вы обязаны смотреть его глазами... Если вы начините его
своими собственными взглядами, то получится не герой, а вы"56. Просто? Проще
некуда. Неужели Е. Шевеле
...Поділитися у соцмережах
