Жанр: Учеба
Ради единственного слова
...щую вкупе с
дипломом те самые фундаментальные знания. о которых мы говорили. "Чистым"
журналистам, увы, приходится специализироваться на ходу, уже работая в
газете, а это сопряжено с целым рядом специфических трудностей:
разнообразием заданий. при которых просто некогда насытиться знаниями,
текучкой и т. п.
Если бы в каждой газете молодым журналистам предоставляли время на
выяснение симпатий к темам, а потом год-полтора - на глубокое изучение
проблемы, на "узкую специализацию", то это был бы самый короткий путь к
формированию журналиста широкого профиля. Практика показывает, что таким
путем прошли многие известные публицисты нашего времени. любой газетчик,
если он того хочет, может приблизиться к идеалу, во всяком случае
качественно измениться в лучшую сторону. За счет чего? За счет расширения
тематики на основе "узкой специализации".
Полагаю, этим диалектическим выводом мы и закончим разговор о круге тем
и эффективности журналистского труда.
Что дальше? Не пора ли, наконец, "закрывать чемодан" и реально
приниматься за воплощение замысла? Тема есть, сумма мыслей - тоже, адрес -
на конверте письма... Неужто опять какая-то задержка? Что же на сей раз?
Пустяк: надо решить, стоит или не стоит ехать в командировку по данному
конкретному делу.
...Гражданином быть обязан. Напоминаю: в свое время, работая с письмом
Сергея Т., мы отложили до создания концепции вопрос о том, нуждается ли
автор письма в конкретной помощи журналиста. Пришел момент ответить.
Собственно говоря, ради чего следует ехать в командировку? Только для того,
чтобы набрать детали и получить подтверждение концепции? А не лучше ли
запереться в любом редакционном кабинете и ли у себя дома, вчитаться еще раз
в письмо Сергея и написать очерк? Получится, возможно, насыщенный мыслями
острый материал, который назовут в газете "безадресным", и он дело сделает:
"разбудит" читателя и внесет свою лепту в формирование общественного мнения.
Зачем в таком случае командировка, тем более что автор письма, вероятно, не
желает раскрывать инкогнито?
Несмотря на правомерность такой постановки вопроса, ответ у нас давно
заготовлен и угадывается: надо ехать! И не автору письма решать это;
журналист, и только журналист вправе принимать решение: искать и ли не
искать анономщика, ехать или не ехать к человеку, укрывшемуся за
какой-нибудь буквой алфавита. Но бывает, что инкогнито не прозрачное, все
"концы" спрятаны в воду, тогда ситуация безвыходная: подняв руки вверх,
газетчик остается дома. Другое дело - вопрос, связанный с обнародованием:
приехав и обнаружив анонимщика, журналист обязан учесть мотивы его
инкогнито, его желание или нежелание получать "известность" и в случае
категорического отказа автора письма гарантировать ему написание того же
"безадресного" материала.
Почему так? Да потому, что в обязанности журналиста, кроме прочего,
входит делание конкретного добра. причем независимо от того, будет или не
будет написан материал, будет или не будет он опубликован. Довольно часто
авторы писем скрывают себя, ошибочно полагая, что если приехал
корреспондент, жди теперь каждый номер газеты. Стало быть, тем более
газетчик обязан за них решать вопрос о конкретной помощи.
Человеку
плохо, так плохо, что он пишет в редакцию, и, даже пусть он
укрылся за буквой "Т.", сам факт обращения в газету есть призыв о помощи.
Можем ли мы оставаться равнодушными? Можем ли не протянуть ему руку, имея
возможность ее протянуть?
Кроме того, что мы - журналисты, мы еще самые обыкновенные люди, и нам
должно быть свойственно умение совершать нормальные человеческие поступки.
Больше того, в зависимости от способности творить добрые дела мы либо
состоимся как журналисты. либо не состоимся. Фиаско человеческие по законам
высшей справедливости должно сопровождаться фиаско профессиональным - жаль,
действительность иногда делает исключения из этого мудрого правила.
Вернемся к письму Сергея Т. Оно наполнено отчаянием, безысходностью -
крик души семнадцатилетнего юноши. Отдадим дань излишней аффектации,
свойственной возрасту, и гиперболизации негативной стороны дела - так
выглядит картина с нашей точки зрения, а для Сергея она истинна,
следовательно, чревата последствиями. Юноша на краю беды.
Ехать! - другого решения быть не может. Чем помочь и как, надо
придумать на месте. Вовсе не исключено, что одного разговора с родителями
подростка окажется достаточно, чтобы они оставили сына в покое. Или,
возможно, наше официальное обращение к председателю исполкома, который, судя
по письму, уже вмешивался в дело, приведет к тому, что напряжение вокруг
имени Сергея будет снято. Разумеется, при этом нельзя забывать о наших
профессиональных обязанностях, поскольку написание то ли адресного, то ли
безадресного материала отнюдь не исключается.
Я говорил уже, что журналисты должны жить по принципу "рабочее
состояние", то есть все должно идти в дело, в материал, на газетную полосу.
Этот принцип не исключает, а предполагает конкретное добро, делать которое
мы так же обязаны, как врач кидаться на помощь раненому человеку, даже не
находясь в данный момент на службе. И не только в силу общих принципов
гуманности, не только потому, что любой человек должен быть "хорошим",
"отзывчивым", "добрым", хотя все это имеет к нам, журналистам, самое
непосредственное отношение. Помимо общих мотивов требование делать
конкретное добро диктуется нам мотивами профессиональными: гражданской
позицией. без которой не может обойтись человек, носящий звание "журналист",
необходимостью собственным поведением утверждать нормы социалистической
нравственности и морали, стремлением к социальной справедливости. В народе
не зря полагают газету одной из "последних инстанций", а потому и жалуются в
нее, когда исчерпаны на местах все официальные возможности. Нет, одним умом
журналист не может быть журналистом: ему необходимо еще осознание своей
почетной и ответственной миссии в обществе.
Помогать формированию общественного мнения? Будить у читателя мысль?
Это, по-моему, зависит еще от того,
кто формирует и будит, от того,
какие мы
- искренние или фальшивые, циничные или прямодушные, с чистой совестью или с
замаранной, добрые или добренькие, непримиримые или идущие на компромисс, и
способны ли мы сами совершать поступки, к совершению которых призываем.
Мы не в детском саду и даже не в школе, где иногда приукрашивают
профессию, имея благое намерение от нее не отпугнуть. И потому, ведя
профессиональный разговор, скажем так: в каждой строке, которую мы пишем и
публикуем, мы прежде всего самовыражаемся, стало быть, и саморазоблачаемся.
Мы пишем так, какие мы есть, и читатель это прекрасно видит, чувствует,
знает, улавливая по нашим словам, оборотам, интонациям нашу
суть, он точно
знает, каково наше истинное отношение к жизни, даже если мы провозгласим
иное.
И он либо верит журналисту, либо не верит.
Он либо берет журналиста с собой в разведку, либо не берет.
Он либо идет с журналистом в разведку, либо не идет.
В этом смысле очень важна, мне кажется, атмосфера в газете, которую
каждый из нас представляет. Заблуждается тот, кто думает, что журналиста уже
ничто не воспитывает, не развивает и не тормозит в развитии - не только в
профессиональном, но и в человеческом плане. Атмосфера принципиальности,
понимания, демократизма, сочувствия. доброты, товарищеской заботы,
исключающая злобность, зависть, наушничество, мелочность и беспринципность,
делает нас такими, какими мы должны быть, если хотим достойно выполнить нашу
святую миссию,
Итак, решая вопрос о том, ехать или не ехать в командировку по
чьему-либо письму. мы по сути дела прикасаемся к существеннейшей проблеме
журналистики: что на первом месте для нас - выступление в газете или
достижение конкретного добра? Добра, за которым следует видеть борьбу за
социальную справедливость в широком смысле слова, утверждение норм
социалистической морали и нравственности каждым нашим действием и поступком,
при этом даже без публикации материала?
Помню, в "Комсомольской правде" однажды была затеяна на газетной полосе
дискуссия: если тонут одновременно физик и рабочий. а у читателя есть
возможность спасти только одного, кого надо спасать? Посыпались письма,
мнения разделились, нашлись доводы и за ученого, и за рабочего, а потому
вдруг кто-то сообразил, что сама постановка вопроса безнравственна.
Так не будем повторять той же ошибки. Пожарник должен тушить пожары,
врач - лечить, а журналист - писать. Если кто-то из вышеперечисленных не
выполнит своих обязанностей, нет смысла в его профессиональном
существовании. Но при этом каждый из них не может не совершать добрые
поступки сверх всяких профессиональных "норм" и требований, а потому
пожарник выносит из горящего дома не только девочку, но и ее любимую кошку,
рискуя жизнью; врач оперирует в самолете или в подъезде дома, хотя по
"нормам" мог бы этого не делать; а журналист несется за тридесять земель,
чтобы помочь семнадцатилетнему юноше по имени Сережа, не помышляя о том, что
важнее - глобальное выступление в газете на тему о взаимоотношениях
родителей и детей по поводу ранней любви или душевный покой одного Сергея.
Короче говоря, не надо ставить в очередь заботы профессиональные и заботы
общечеловеческие. Одни вытекают из других. Что в нашем деле первично, а что
вторично, не подлежит обсуждению.
Прерву на время повествование, чтобы рассказать историю, однажды
случившуюся со мной. Это было в 1956 г. Я работал тогда адвокатом, но уже
"пописывал". Как-то журнал "Пионер" отправил меня в командировку в Саратов.
Остановился в гостинице, если не ошибаюсь, "Волна" (или "Волга"?), материал
собрал на каком-то заводе и в один прекрасный день приготовился в обратный
путь. Билет на поезд был в кармане, оставалось оформить документы на выезд.
И вот там, у овального окошечка администратора, произошло знакомство,
сыгравшее значительную роль в моей жизни, и, полагаю, не только в моей.
"Как жаль, что вы рано уезжаете! - что-то в этом роде сказала
администраторша Марта Ивановна (я почему-то запомни л имя этой славной
женщины). - Я очень хотела, чтобы вы помогли одному человеку!" - Какому?" -
вероятно, спросил я, потому что Марта Ивановна выдвинула из-за своей спины
мальчика лет двенадцати. Густые каштановые кудри , худенькая мордашка,
возможно, печальные глаза - они просто обязаны были быть печальными: Борис -
так звали подростка - был круглым сиротой, инвалидом второй группы (что-то с
почками), а жил под Саратовом в доме чужих людей.
Так случилось, что он, по выражению Марты Ивановны, "приблудился" к
гостинице. Его жалели. Когда один раз в месяц, как на побывку, он приходил к
Марте Ивановне, весь обслуживающий персонал гостиницы его подкармливал,
подшивал, подстирывал, старался как-то пригреть, а на дорогу мальчик получал
подарки. На меня это обстоятельство произвело, помню, самое тяжелое
впечатление: гостиница, которую я и, очевидно, все в ней живущие
воспринимали как дом казенный и чужой, была для ребенка единственным
источником тепла. В пятиминутной беседе с Мартой Ивановной выяснилось, что
попытки устроить Бориса в обычный детский дом были напрасны: детей-инвалидов
туда не брали. Ко мне, стало быть, одна просьба: устройте! За весь разговор
Борис не проронил ни единого слова, только смотрел на меня, "столичного
корреспондента", как смотрят верующие на икону.
На улице ждала вызванная машина, до поезда оставалось минут двадцать.
Что делать? Увы, я не сдал железнодорожный билет, не задержался на сутки в
Саратове и не пошел по начальству. Я попросил у Марты Ивановны листочек
бумаги, написал на нем адрес "Пионера", собственную фамилию и сказал Борису:
"Ты грамотный? Опиши все, как есть, а мы в Москве что-нибудь придумаем". И
уехал.
Может, неделю я помнил о нем, может, месяц, а потом закрутился в делах
и начисто о Борисе забыл - признаюсь в этом откровенно, как ни горько
признание. Вероятно, все последующее было искуплением моего греха.
Как-то в юридической консультации, где я дежурил, раздался телефонный
звонок. Сотрудница "Пионера" попросила меня немедленно приехать в редакцию.
"Зачем?" Приезжайте, узнаете. В то время "Пионер" находился на шестом этаже
старого здания комбината "Правда", в тихом закутке, который я быстро прошел,
обнаружив все комнаты пустыми. Зато в кабинете главного редактора была
толпа. Встав на цыпочки, я увидел в кресле Н. С. Ильиной, за ее редакторским
столом, "моего" Бориса. Он ел. Разорванная руками французская булка,
печенье, конфеты и молоко. Сотрудники - это были в основном женщины - молча
стояли вокруг и смотрели. Они уже знали, что Борис пешком пришел из
Саратова. Он решпил не "разводить бухгалтерию", не писать какие-то письма, у
него был в руках адрес, и он пошел к "дяде Валерию Аграновскому". Характер
не позволил ему пользоваться бесплатно попутным транспортом или зайцем ехать
на поезде, и он три месяца пешком шел в Москву из Саратова.
Неделю, пока его устраивали в детский дом, он был нарасхват, по очереди
ночевал у сотрудников журнала. Мне удалось получить его только раз.
Спокойный, рассудительный, ничуть не сентиментальный. как ни странно,
воспитанный, обладающий природным тактом, Борис был к тому же очень
самостоятельным мужчиной, отказывался от рублей и пирожных и только в одной
страсти не умел себя сдерживать - в страсти фотографировать. Хотя аппарата у
него не было, все копейки он тратил не на мороженое, а на проявители,
закрепители и фотобумагу. С немалым трудом Н. С. Ильиной удалось устроить
его в Калининградский детский дом. По странному стечению обстоятельств
профилирующим предметом была в нем фотография.
Вся редакция провожала Бориса. Он был причесан, умыт, одет во все
новое, а за плечами у него был рюкзачок, в котором лежала новенькая "Смена"
с полным набором проявителей и закрепителей.
Вот, собственно, и вся историю Бориса. Наверное, я рассказал ее не
столь академично, как того требуют обстоятельства, но что поделаешь,
рассказчик - тоже человек.
Перейдем к выводам.
В холле "Комсомольской правды" на обелиске высечены имена шестнадцати
газетчиков, погибших в Вели кую Отечественную войну с удостоверениями
корреспондентов, но как рядовые солдаты. Их смерть, жизнь и работа остаются
примером для нас и в мирное время. Мы всегда обязаны помнить, что для
журналистов никто не пишет "особых" законов, не придумывает "особой" морали.
Мы должны и работать, и жить, принимая решения и как газетчики, и как
рядовые советские граждане. Такой подход к нашей профессии - основа основ
журналистики. Впрочем, вряд ли кто из нас воспринимает профессию иначе.
Нельзя забывать и о том, что в сравнении с другими рядовыми гражданами
мы, представители чрезвычайно острой профессии, несколько лучше вооружены: у
нас всегда остается реальная возможность газетного вмешательства и
разоблачения зла. Эта возможность - тоже оружие журналиста, тоже форма его
активного вторжения в жизнь. Однако пользоваться таким оружием следует
осторожно, то есть профессионально. Категорически нельзя позволять "личному"
перехлестывать через край и сводить с помощью газеты личные счеты. Надо
всегда стоять на принципиальных государственных и партийных позициях,
постоянно ощущать ответственность перед обществом и помнить, что мы работаем
в газете как представители и выразители общественного мнения. Вот почему
сотрудники отдела писем, получив жалобы читателей, проверив их с помощью
собкоров "на местах" или по телефону, составляют "сопроводиловки", в которых
выражают свое отношение к факту, а затем пересылают жалобы в соответствующие
инстанции. Нет ни статей, ни публикаций, и между тем "меры приняты"!
Очеркисты, по-моему, тоже могут писать "сопроводиловки", звонить по
телефонам и лично ходить по инстанциям независимо от того, намерены или нет
писать материал, - разумеется, с санкции руководителей газеты или по крайней
мере поставив их в известность. Граница между перспективой написания статьи
и ее реальной публикацией весьма подвижна, что делает само вмешательство
газетчика в какую-либо жизненную ситуацию действенным.
Приведу короткий пример. Ко мне обратилась в Горьком, когда я собирал
материал об ударничестве на заводе "Красное Сормово", некая Валя М.,
работник заводоуправления: помогите с жильем! Супруг Вали, Владимир, пошел
работать монтажником на строительство Сормовской ТЭЦ по объявлению,
напечатанному в "Горьковской правде"; всем семейным в течение трех лет
гарантировали получение квартир. Но миновали три года, и уже четвертый на
исходе - квартиры нет.
В один из дней я заехал на ТЭЦ, и, по достоинству оценив визит
журналиста, начальник стройуправления выдал официальный документ: квартира
М. будет дана в очередном квартале. Потом я вернулся в Москву, занялся
своими обычными делами, но в кондуите записал: "Квартира М. обещана в первом
квартале". Миновало время, я позвонил из редакции начальнику
стройуправления. Как понимаю, он решил, что все забыто и потому был удивлен,
услыхав мой голос. Затем я подстраховал дело звонком из Москвы в
горисполком, и через неделю в редакцию официально сообщили из Горького, что
квартиру М. дали.
"Эпопея" семьи М. свидетельствует о том, что, если уж журналист берется
за доброе дело, должен относиться к нему не как к мимоходному и
"междупрочному", а как к занятию, требующему усилий и последовательности,
настойчивости и ума.
Возникает вопрос: а почему бы в самом деле не выступить в газете по
поводу квартирных дел семьи Вали М., не воплотить перспективу публикации в
реальность? Разве мало в этой истории назидательного и полезного для всех?
Ответ таков: я бы, возможно, и выступил, будь у меня концепция. вникни я
основательно в дело и разберись в деталях. Писать же, не ощутив в полной
мере проблему, не стоило. Но я был занят ударничеством на "Красном Сормове",
а следом по графику шла работа над очерком "Остановите Малахова!" - короче
говоря, как ни велик был соблазн, но разорваться невозможно. Значит ли это,
что, не имея возможности вмешаться в попутное дело серьезно, журналист
должен вообще пройти мимо него? Конечно же нет! Он и тут должен проявлять
настойчивость, помня при этом, что его упорство является всего лишь
средством для достижения цели.
Цель же - с помощью конкретного добра
утверждать нормы социалистической морали.
"При исполнении". Я кладу в чемодан книгу. Непременно беру с собой
книгу. Какую? Нет, не просто для чтения, хотя и это неплохо. Для работы.
Принцип подбора книг бывает разный: географически-познавательный, смысловой
и даже психологический. Отправляешься писать об ударничестве - и берешь
томик В. И. Ленина со статьей "Как организовать соревнование?" Едешь, к
примеру, на Дальний Восток, - почему бы не взять с собой чеховский
"Сахалин"? Твой путь в колонию для несовершеннолетних, и в чемодан кладется
"Трудная книга" Г. Медынского. Командировка на БАМ - очень кстати будет
"Мужество" В. Кетлинской. Едешь разбираться в остром конфликте или на
какое-нибудь трудное дело, связанное с чьей-то безнравственностью или
преступлением, - что поможет тебе обрести холодное перо при горячих мыслях?
Что даст душевное равновесие, когда ты работаешь "один на один", умерит твой
пыл в изложении обстоятельств, подскажет верную тональность в письме и в
поведении на месте? Мне лично - тургеневские "Записки охотника" или "Вечное
безмолвие" Д. Лондона.
Журналист, собирающий материал, - это человек, идущий по следу.
Несмотря на то, что след может привести и к положительному, и к негативному
материалу, состояние газетчика на задании всегда приподнятое, нервы
напряжены, зрение обострено, слух насторожен, трата умственной и физической
энергии повышенная. Между тем всего час или сутки назад, оформляя
командировку и бегая по коридору редакции, мы были такими, "как все". Но
стоит нам оказаться в самолете, в поезде или в машине, как что-то меняется в
нашей психологии, в голосе, в походке, во взгляде, будто появляются
дополнительная сила и решительность, - почему? Потому, что мы находимся "при
исполнении". Конечно же, не сами по себе мы становимся сильными - мы сильны
газетой, которую представляем. Но и сколько дополнительной ответственности
тяжелым грузом ложится на наши плечи! Мы не можем позволить себе в
командировке ни одного необдуманного слова или поступка. Никаких
сомнительных знакомств. Ни вспышек злобы, ни вспышек радости.
Каким образом удается сбрасывать с себя лишнее напряжение? Я достаю из
чемодана томик стихов:
Как обещало, не обманывая,
Проникло солнце утром рано
Косою полосой шафрановою
От занавеси до дивана.
Оно покрыло жаркой охрою
Соседний лес, дома поселка,
Мою постель, подушку мокрую
И край стены за книжной полкой.
Я вспомнил по какому поводу
Слегка увлажнена подушка"... ...Теперь, кажется, можно опять за работу.
¶СБОР МАТЕРИАЛА§
Поведение. Собирая материал, мы были бы похожи на актеров, входящих в
образ по "системе Станиславского", если бы не одно пикантное соображение.
Дело в том, что актерский талант - это прежде всего талант перевоплощения,
который как бы независим от личных качеств исполнителя. Для того чтобы
сыграть умного героя, актеру не обязательно быть интеллектуалом. В
журналистике подобное невозможно. Нам никто не пишет текстов и не ставит
мизансцен. Мы сами и режиссеры, и драматурги, и исполнители. И потому,
собирая материал, все подчиняя этой цели, мы можем, думаю, прикинуться
хитрыми, доверчивыми, подозрительными, мягкими, наивными и т. д., оставаясь
при этом во всех случаях жизни принципиальными, честными, великодушными,
порядочными. Именно такие качества, сочетаемые с любой временной маской,
должны гарантировать и нам самим, и окружающим чистоту наших помыслов. И это
все при абсолютной четкости наших идейных и мировоззренческих позиций, о
сборе какого бы материала ни шла речь - положительного или отрицательного.
Добавлю к сказанному, что журналист, какого бы ума и таланта он ни был, но
действующий прямолинейно, обрекает себя на великие трудности, которые, увы,
не всегда кажутся мне преодолимыми.
Можно ли сделать вывод из сказанного, что для достижения цели - сбора
материала - "все средства хороши"? Нет, такого заключения делать не надо.
Способность журналиста к перевоплощению только тогда хороша, когда он имеет
дело непосредственно с источником сведений, но совершенно не годится, когда
он общается с людьми, никакого отношения к сведениям не имеющими;
способность к перевоплощению должна быть ограничена определенными рамками,
тем более что журналист действует в командировке не только от своего имени,
но и от имени газеты.
Со мной произошел однажды такой случай. Едва я перешел на работу в
"Комсомольскую правду", как вскоре отправился в командировку в один
областной город писать о строителях и наутро явился к управляющему
стройтрестом. Попросил секретаршу доложить. Она доложила и сказала:
"Посидите". Жду в приемной пять минут, десять, даже интересно стало -
заиграл апломб. Наконец, через пятнадцать минут мне предложили войти. Еле
сдерживая волнение, я сказал: "Мне ничего от вас не нужно. Визит мой
предполагался как визит вежливости. Но я обескуражен вашим приемом, а потому
заявляю, что иду жаловаться в горисполком" (находились они по соседству). И,
развернувшись, сразу направился туда. Пришел. Попросил секретаршу доложить.
Она доложила и сказала: "Посидите, пожалуйста". И я просидел в приемной
двадцать минут. Убежден, что управляющий предвосхитил мой поход. И правильно
сделал. Отличный урок на всю жизнь! Конечно, мы, командированные, - люди
занятые, ведущие счет времени, но и наши хозяева тоже не бездельники, этого
нельзя забывать.
У журналиста не должно быть никаких престижных требований, он вполне
может обойтись без люкса в гостинице, без стула в президиуме, без "особого"
места в машине и т. д. Наше ровное, скромное, достойное, трезвое поведение -
гарантия, с моей точки зрения. не только успешного сбора материала, но и его
нормального прохождения на газетную полосу. Нельзя забывать, что на
поведение журналиста в командировке может поступить в редакцию рекламация, и
тогда его статья не выйдет - погибнет прекрасный замысел, верная тема и
беспроигрышный факт. Возможно, кое-кто заметит, что все это азы
журналистики, но таблицу умножения мы тоже знаем, однако нужно еще уметь ею
пользоваться.
Тактика и стратегия. Общую задачу - стратегическую - мы решаем, думаю,
в зависимости от привезенной концепции: она помогает очертить круг лиц, с
которыми надо встретиться, и сумму сведений, которые необходимо получить.
Что же касается очередности встреч и методов получения сведений, то эта
задача - тактич
...Поділитися у соцмережах
