Жанр: Учеба
Ради единственного слова
...царский жест, означающий: чего душе угодно. Его глаза немного ожили, потом в
них появилось нечто плотоядное, и он потер руки. - Значит, так.
Перво-наперво я хочу полное государственное обеспечение до конца жизни: чтоб
квартира, чтоб деньги, дача, машина - чтоб все!
- Работать при том?
- Вы что?!
Я выглядел, наверное, большим чудаком, но не унимался:
- Тогда, может, учиться?
- Чему? Как тратить деньги? Ну, вы и скажете...
- Понял. Переходи ко второму чуду.
- Второе... - Он сделал интригующую паузу. - Пусть будет долговечье!
- Прекрасно. Кому, если не секрет?
- Как кому? Разве другим тоже можно? - Я пожал плечами, боясь спугнуть
его бушующий эгоизм: мол, ты волшебник, тебе и решать. И Андрей решил: -
Тогда еще бабе Ане: живи, сколько хочешь!
- А матери с отцом? - спросил я, но он не услышал вопроса.
- Над третьим чудом, - сказал Андрей, - буду думать. А то еще прогадаю.
- Я спрашиваю, отцу бы с матерью дал долговечье?
Он вновь "не услышал", и мне стало грустно: Малаховы получили то, что
сами вложили в сына.
- Третьим чудом будет - встретить хорошую девушку!
- Ну, вот и прогадал, - сказал я. - И так встретишь.
- Ой ли? - произнес Андрей с далеко не юношескими интонациями в голосе.
- Разве отец мать "встретил"? А баба Аня тоже, по-вашему, "встретила"?
Алкоголика-то? Не, тут без чуда не обойтись, уж я-то знаю!.."36
Вероятно, нет нужды подробно расшифровывать нашу беседу. И без того
ясно: оказавшись в положении "мага-вошебника", Андрей ухитрился вложить в
три "чуда" и яростный эгоизм, и трезвый расчет, и психологию потребителя, и
горький жизненный опыт, основанный на примере старших, и даже отплатил
векселя, предъявленные ему в свое время родителями. К моменту нашей встречи
он уже год сидел в колонии. Я думал, что новая жизнь успела хоть "разбавить"
его старые представления, чуть изменить прежние взгляды, - но нет,
заложенное еще в семье оказалось крепким и устойчивым.
Но более всего меня поразил вывод, с предельной отчетливостью
вытекающий из второго "чуда" Андрея: Малаховы воспитали в своем доме чужого
для себя ребенка, не пожелавшего им не то чтобы вечной, но даже долгой
жизни. А казалось бы, "маг-волшебник", "три чуда" - игра!
"...Девять солдат науки, девять авторов, девять непохожих друг на друга
человек; я говорил с каждым из них и каждого просил дать характеристику
восьми остальным. Получилось, как в шахматном соревновании по круговой
системе: каждый "сыграл" со всеми по одной партии. Я чувствовал, что все они
испытывали при этом какую-то неловкость, но убедился в предельной
справедливости и даже беспощадности их оценок. Они уважали друг друга, если
не сказать больше, но больше я говорить не буду, потому что они не терпят
сентиментальности. Если кто-то и отмечал в ком-то недостаток, то по сумме
восьми характеристик этот недостаток либо смягчался, либо даже переходил в
достоинство. "Упрям как осел", - сказал категорически один. "Упрям и
упорен", - сказал другой. "Усидчив", - сказал третий. "Настойчив", - сказал
четвертый. "Напорист", - сказал пятый. "Потянет любую работу", - сказал
шестой. "С железным характером, - сказал седьмой. И последний закончил: "Ему
можно доверить все!" Гамма красок, спектр оттенков..."37
Это кусочек из документальной повести "Взятие сто четвертого",
посвященной физикам Дубны. Метод, условно называемый мной "шахматным
турниром", хорош, когда собираешь материал о микроколлективах: заводской
бригаде, экипаже самолета, соавторах открытия. театральной труппе, учебном
классе и т. д. Короткие характеристики, взаимно розданные членами
коллектива, дают мне, во-первых, те самые предварительные сведения о людях,
с которыми впоследствии я веду разговоры, и, во-вторых, сами по себе
довольно часто используются в очерке при описании отношений внутри
коллектива.
Но к краткой характеристике, так сказать, "назывной", я прибегаю только
в "шахматных турнирах". Во всех прочих случаях добиваюсь расшифровки.
Положим, мой Лебедев, характеризуя другого студента, сказал: "Он очень
независимый, для него не существует авторитетов". - "Докажите!" - немедленно
предложил я. "А как доказать?" - "Очень просто: начните свою характеристику
со слова "однажды". Ведь если я напишу в очерке "независимый", читатель мне
не поверит!" Лебедев, помню, задумался. "Ну, хорошо. Однажды он опоздал на
лекцию и вошел в зал, когда триста человек уже писали, а лектор вещал. И
тогда он, громко топая подкованными ботинками, прошествовал на свое место.
Годится?"
Слово "однажды" воспринимается мной как ключ к кладовой, где лежат
прекрасные жизненные детали, лучшие доказательства любых характеристик.
Не могу исключить из техники разговора и вопрос-"провокацию" - по типу
"украденной" работниками чешского телевидения вагонетки с людьми. Готовясь к
вопросу. беру лист бумаги, незаметно от собеседника пишу несколько слов,
затем переворачиваю написанное текстом вниз и говорю, не моргнув глазом:
"Скажите, это правда, что вы скряга?" Нет предела возмущению собеседника: "Я
скряга?! Да кто вам сказал такую глупость! Зайдите ко мне домой, посмотрите,
как я живу: у меня один костюм, а у детей - по три! Транзистор? - Есть! Жене
и дочери по батнику? - Мне не жалко! В театр? - Только в партер! Зарплата? -
В серванте, который не запирается! В заначке, вы не поверите, оставляю
пятерку! На работе скидываемся - никогда не считаю. Это, наверное, Сарычев
вам сказал, так я с ним из принципиальных соображений в компанию не вхожу:
он форменный алкоголик! Но чтоб я хоть раз кому на подарок или в долг не
дал... Вот Сарычеву - не дам!.."
Когда собеседник исчерпан, я прошу его перевернуть лист бумаги и
прочитать, что там написано: "Уважаемый имя-рек, не обижайтесь, никто мне о
вас плохо не говорил, это всего лишь журналистский прием". - "Ну даете! -
может сказать собеседник. - Выходит, у каждой профессии свои хитрости?"
И вообще спор как метод беседы. по-моему, чрезвычайно плодотворен. Я
никогда не тороплюсь согласиться с собеседником, даже если всей душой на его
стороне. Он злится, негодует, поражается моему непониманию, растолковывает,
приводит все новые и новые доказательства, нервничает - ничего: и ему, и мне
надо потерпеть во имя общего дела. В конечном итоге все инциденты
оказываются исчерпанными к обоюдному удовольствию
Верить или не верить собеседнику? Как определить, говорит ли он правду
или вводит нас в заблуждение? Здесь, очевидно, многое зависит от нашей
интуиции, от суммы сведений, которыми мы располагаем о собеседнике, от его
внешнего вида и манеры говорить, от степени его независимости - набор
данных, влияющих на уровень нашего доверия, вряд ли исчерпаем. Но
принципиальное решение вопроса, мне кажется, не в этом перечне. Позволю себе
рассказать историю, случившуюся однажды со мной и послужившую хорошим
уроком.
Я работал тогда адвокатом и на первом же самостоятельном деле изрядно
обжегся. Мне пришлось выступать в защиту восемнадцатилетней девушки, которую
обвиняли в "покупке заведомо краденого" по статье 164 части II тогдашнего
Уголовного кодекса. Как ее защищать я по молодости лет и совершеннейшей
неопытности не представлял, поскольку вина моей подзащитной казалась явной:
во дворе собственного дома она купила у мальчишек за четверть цены дамскую
шубу. Коллеги говорили, что на суде мне надо "пять минут поплакать в
жилетку", то есть "бить" на молодость подзащитной, на то, что преступление
совершено ею в первый раз, и т. д. И вот в таком состоянии я поехал в тюрьму
говорить с несчастной. Начал с откровенного вопроса: "Вы знали, что шуба
краденая?" - "Клянусь вам, - ответила девушка, - я скорее умерла бы. чем
купила, если бы знала!" От адвокатов у подзащитных не должно быть секретов.
я это знал, но понять, что может случиться иначе, мне суждено было позже.
Я тщательно готовился к слушанию дела: изучил материалы, придумал и
продумал четкую линию защиты, выстроил под нее систему доказательств, а свою
речь написал заранее. Я был готов к суду, как молодой летчик - к первому
самостоятельному полету, врач - к первой в жизни операции, музыкант - к
первому сольному концерту. то есть был собран, взволнован, не очень уверен в
себе, но абсолютно уверен в невиновности подзащитной.
Дальнейшее могло бы показаться читателю оригинальным вымыслом, если бы
не друзья, коллеги и родственники, которые пришли слушать мою первую
защитительную речь и на глазах у которых все случилось. Процесс сначала
складывался удачно: я цепко допрашивал свидетелей, со скептической улыбкой
слушал "убийственные" вопросы прокурора, нивелировал их своими
контрвопросами, а потом мы говорили речи. У меня не было нужды заглядывать в
конспект, я ораторствовал почти экспромтом и, как мне казалось, умно, горячо
и, самое главное, убедительно. Закончил так: "Однажды в Голландии судили
хлебопека за то, что он убил свою жену. Его признали виновным, приговорили к
смерти, но после его казни выяснилось, что жена преспокойно живет в соседнем
городе. С тех пор во всех судах Голландии учредили специальную должность
"напоминателя". Когда судьи вставали, чтобы уйти в совещательную комнату,
"напоминатель" громко произносил им вслед: "Помните о хлебопеке!" Я тоже
говорю вам, товарищи судьи: "Помните о хлебопеке!" Мой голос, вероятно,
звенел чистым, искренним звоном: "Помните о хлебопеке! Помните о том, что
эта девушка невиновна!" И я сел под гробовое молчание потрясенного, как мне
думалось, зала.
И тут послышался громкий плач. Рыдала моя подзащитная. К своему
несчастью и к моему немалому изумлению она оказалась единственной из всех
присутствующих, которая по достоинству оценила мою речь и глубоко ее
прочувствовала. И потому, рыдая, сквозь слезы воскликнула: "Я знала, знала,
знала, что шуба краденая!"
Ей дали год лишения свободы. а я с тех пор очень боюсь быть
убедительным в ущерб тем, кого защищаю. Кроме того, я понял, что
единственный способ оградить себя от всяческих недоразумений - это исходить
только из того, что подтверждается объективно. Как говорил один мудрый,
опытный адвокат, "выслушай все стороны, взвесь обстоятельства, а потом еще
раз их взвесь и приди к выводу, что нужно вновь выслушать все стороны". Этот
принцип, на мой взгляд, полезно было бы взять на вооружение журналистам.
Чем пользоваться газетчику: блокнотом, диктофоном или памятью? Дело,
думаю, сугубо индивидуальное. Я, например, пользуюсь блокнотом. Не доверяю
своей памяти. Пишу сразу, параллельно рассказу собеседника, не стесняясь,
иногда даже не поднимая на него глаз, если некогда. Способ, конечно,
несовершенный, сковывающий собеседника. Но потом к нему привыкают. Я
заметил: даже входят в ритм. Пишешь - собеседник говорит, прервался - и тут
же он умолкает. В тех случаях, когда конкретный кусок рассказа мне не нужен,
а сбивать собеседника с ритма вроде не удобно, я не перестаю писать в
блокноте, но заполняю его описанием внешнего вида рассказчика, манерой
говорить и прочим, что, кстати сказать, мы часто забываем фиксировать, а
потом с великими трудностями восстанавливаем по памяти, если не теряем.
В блокнот есть возможность писать самое важное и самое главное. Можно
сразу, по ходу записи, сортировать материал, производить первичную
обработку. Память тоже это делает, но все же, согласитесь, с большими
потерями. А диктофон в этом смысле туп. Но я против диктофона еще и потому,
что он пугает, сковывает, настораживает собеседника больше, чем блокнот. От
наших записей в крайнем случае собеседник всегда может "отпереться", а вот
попробуй от пленки! Кроме того, журналист, пользующийся диктофоном,
напоминает художника, рисующего натуру с цветных фотографий. Ведь пленка все
равно нуждается в прослушивании и переписке, с нее очерки не сочиняют.
Впрочем, кулик всегда хвалит свое болото, а как его хвалить, не ругая
соседние? Диктофон - современное вооружение современного журналиста, против
научно-технического прогресса не пойдешь, каковы бы ни были твои симпатии.
Допускаю ситуацию, когда записывать невозможно: в пути, на ходу, на
морозе. Делаю тогда в блокноте символические пометки типа закорючек. которые
помогают впоследствии вспомнить и записать необходимое. Наконец, и
собеседник далеко не всегда разрешает пользоваться авторучкой: как только
вытащишь, мгновенно замолкает. В таких случаях я прибегаю к "уводу в
сторону" и к "ложным записям" - методам, известным в журналистике и многими
применяемым. Как правило, это бывает во время бесед с негативными героями.
Что значит "увод в сторону"? Положим. дело происходит на ферме,
потенциальный герой - председатель колхоза. Идет разговор, блокнот и
авторучка спрятаны. Собеседник достаточно откровенен, руки у журналиста
"чешутся". Дошли и в беседе, и в реальности до станка. где находится
корова-рекордистка. Вот тут-то и пришло время "уводить в сторону".
- Сколько она дает литров? А в прошлом году сколько давала? А сколько
даст в будущем? Как ее зовут? Какова жирность молока? Спокойный у нее
характер? - Короче говоря, уйма фактологических вопросов. И наконец: "Вы не
возражаете, если я запишу?"
Собеседник, естественно, "не возражает", какие у него, собственно,
основания противиться записи элементарных сведений, и журналист вынимает
блокнот. Время от времени подбрасывая все новые вопросы фактологического
характера, он преспокойно записывает и то, что несколько минут назад не внес
в блокнот из-за решительного протеста собеседника.
Аналогичным образом можно "уводить в сторону" и начальника цеха
("Простите, на каком принципе действует этот станок?"), и тренера по
гимнастике ("Какова технология переворота назад с доворотом на девяносто
градусов?") и судью ("Объясните, пожалуйста, что такое дееспособность и
презумпция невиновности?") и т. д.
Скажу в заключение, что, конечно, сколько журналистов. столько и
методов работы. Однако я убедился: все молодые и начинающие газетчики
работают в основном по-разному, а старые и опытные - одинаково, с небольшими
отклонениями. Полагаю, это естественно: жизнь надиктовывает самый
рациональный путь, и все мы рано или поздно на него выходим. Жаль только,
если очень поздно.
¶ОБРАБОТКА МАТЕРИАЛА§
Научный подход. Ну вот, кажется, все позади. Концепция, представим
себе, подтвердилась. Запас мыслей не только не уменьшился, но и пополнился.
На дне чемодана лежат блокноты с записями бесед. Журналист бросил последний
взгляд на суетливый перрон, поплывший мимо вагона. Командировка окончена.
Вот тут бы и родиться первому вздоху облегчения. Тут бы и наступить покою,
явиться бы маленькому удовлетворению от проделанной нелегкой работы. Увы,
все наоборот: именно сейчас журналист почему-то взволнован, его начинают
обуревать сомнения и неуверенность. Он ощущает сумбур в голове и, как
человек, меняющий не груз, а только руку, его несущую, тяжко вздыхает.
Прошу простить повторение элементарной мысли о том, что сбор материала
не начинает нашу работу и не венчает ее. Это всего лишь один из этапов
журналистской деятельности, за которым следует очередной, и вовсе не
механический, а тоже творческий этап обработки материала, что, к сожалению,
далеко не все хорошо понимают.
Итак, нам нет передышки. Вернувшись домой, мы не сваливаем привезенный
материал в стол в надежде на то, что он отлежится там, "успокоится" и только
тогда пойдет в дело, - нет, без малейшего промедления мы продолжаем работу
над ним. Прежде всего необходимо осмыслить и обработать материал. Что это
значит? Это значит отобрать и систематизировать факты, цифры, собственные
впечатления. Это значит подумать о композиции, сюжете, монтаже.
Не могу представить себе современного публициста, способного
перешагнуть этот наиважнейший этап, умеющего сразу приступить к письму, да
еще с желанием создать не "шедевр с поземкой". "...Словам надлежит
подчиняться и идти следом за мыслями, а не наоборот..."38 - еще в XVI в.
писал Монтень. Если мы действительно хотим воздействовать на современного
читателя, то должны вести его путем наших размышлений, для чего как минимум
выстраивать факты логической последовательности, отражающей ход наших
мыслей. Иными словами, думать надо! "В литературе, - говорил А. М. Горький,
- идет та же самая работа, что и в науке"39. Освобождение от этой работы я
совершенно серьезно ассоциирую с освобождением от журналистики.
Для нас, мне кажется, так же важен монтаж, как он важен в кино и на
телевидении.
Для нас так же важна композиция, как она важна для художников и
композиторов.
Для нас так же важен сюжет, как он важен для беллетристов. Потому что
сюжет - это не просто совокупность событий. но и средство познания
действительности. способ раскрытия проблемы, раскрытия через действие, через
сопоставление фактов и цифр, авторских впечатлений и ощущений, через
противоречия между фактами, через анализ поступков героев - примерно так
писал В. Шкловский в "Заметках о прозе русских классиков"40. Мы вполне можем
принять эти положения "на себя", поскольку современная художественная
документалистика живет по одним законам с поэзией, изобразительным
искусством. кинематографией, беллетристикой, драматургией.
Л. Гинзбург, говоря о достоинствах нынешней документальной прозы,
вспомнил "Третий рейх" К. Гейслера - книгу, как он сказал, целиком
составленную из одних цитат, но выстроенных в соответствии с идейной
концепцией автора, а потому воздействующей на читателя именно так, а не
эдак41. Кто-нибудь сомневается еще в том, что сам отбор фактов уже есть
позиция автора, что с помощью сюжета выражается мысль, суть проблемы,
авторская направленность? Сомневается ли кто-нибудь в том, что авторская
концепция, словно каркас здания, должна заполняться фактами-квартирами,
внутреннюю планировка которых чрезвычайно важна?
"Искусство и гений (одаренность) заключается в том, чтобы найти
все в
самом своем сюжете и ничего не искать вне своего сюжета"42 - этими словами
Вольтера я закончу доказательство того, что отбор и систематизация
материала, приводящие к выстраиванию сюжета, внутри которого и следует
искать
все, и нам, журналистам, необходимы.
Система. Ну а практически как это делать? Я бы сказал: как угодно, лишь
бы делать! Одни журналисты отбирают и систематизируют факты в уме, мысленно
строят сюжеты. монтируют события, рисуют композицию. Так или иначе, а тратят
на это время, отнюдь не считая его потерянным. Во-первых, потому что это не
месяцы и не недели, а чаще всего часы. Во-вторых, потому, что отбор и
систематизация материала органически переливаются в процесс написания,
являясь по сути его началом, ничего не крадут у этого процесса, только дарят
ему, и дарят щедро. Наконец, в-третьих, успех публикации, по-моему, куда
чаще предопределяется обработкой материала, нежели слепым и случайным
"попаданием" в цель, которую публикация предусматривает.
Другие журналисты, не доверяя собственной памяти, проводят эту работу
письменно. Я отношусь к ним. Мой метод трудно кому-либо рекомендовать: он
изнурителен и дотошен, и все же расскажу о нем для иллюстрации.
Прежде всего, вернувшись из командировки, я сажусь за машинку и
решительным образом перепечатываю блокноты. Во время этого делаю первую
отбраковку материала. Больше в блокноты не заглядываю. Стало быть, то, что
осталось, неперепечатанным, погибает. Абсолютно уверен: шелуха. Однако я
жаден, и многое из шелухи все же просачивается. "Все эти мелочи в высокой
степени важны, - предупреждал в свое время А. М. Горький, - но надо суметь
тщательно отобрать наиболее характерные"43. Я не умею. Правда, впереди еще
один фильтр, так что есть надежда.
Механически ли перепечатываю блокноты? Нет, это был бы сизифов труд.
Одновременно с отбором фактов осуществляю их систематизацию.
Возьму для примера поездку в Калининград, где я собирал материал для
очерка о работе универмага. Исписал три или четыре блокнота, точно не помню,
дело было шесть лет назад, и блокноты не сохранились. Зато остался
перепечатанный материал, который я называю "разработкой". Она содержит 69
страниц на машинке через один интервал. Факт, событие или эпизод,
зафиксированный мной в блокноте, перепечатан с подзаголовком - своеобразной
смысловой рубрикой. Всего их семнадцать. пять "личных", посвященных главной
героине, молодой продавщице Галине Филимончик: "Черты биографии",
"Материальное положение", "Мечты", "Характер", "Личная жизнь, интересы".
Остальные двенадцать рубрик "общие", например: "Смысл работы продавщиц",
"Психология", "Искусство торговать", "Фонд директора" и т. д. В разработке
под одной рубрикой может скопиться в итоге три, пять, десять фактов или
эпизодов, которые все вместе дают представление, например, о психологии
продавщиц, или характере главной героини, или об условиях работы и отдыха
девушек из универмага. Процитирую несколько кусочков из разработки, в
точности скопировав манеру и внешний вид систематизации:
Психология. На мой вопрос, пошли бы девушки-продавщицы работать
официантками, ответ был не то чтобы отрицательный - мол, все профессии
хороши, но: "Вы знаете, как они считают?! Сорок и сорок - рупь сорок, рупь
сорок и сорок - два сорок. Пиво пил? Пил. Бутылки бил? - Бил. Гони семь
двадцать!"
Характер. Плакать Галина не любит: подушка, сказала, у меня сухая. Но
горько бывает, и в таких случаях она не раскрывается, как другие, не
призывает людей в свидетели, не ищет сочувствия, а, наоборот, замыкается,
становится похожей на тот цветок, который от холода собирает лепестки и
"скукочивается", как она выразилась.
Взаимоотношения. Продавщиц много, более ста пятидесяти человек, да еще
текучка - в год шестьдесят новеньких. Всех не запомнишь. Во всяком случае по
фамилиям. Девушки называют друг друга по именам, а для уточнения еще
прибавляют отдел. Это звучит примерно так: "Да это Оля сказала, Мужская
обувь!" Отдел добавляется даже не через тире и не в скобках, а рядом, до
слуха доносится: "Таня Головные уборы", "Вера Стеклянная посуда", как у Ф.
Купера - Соколиный Глаз.
Черты биографии. Когда вспоминает Галина Сморгонь, перед глазами ее -
домик родительский с небольшим садом, в котором цветут яблони (белый налив и
ранет, антоновка почему-то в Сморгони не приживается), груши (знаменитая
бэра, твердая и коричневая), поросенок в сарае да куры. Домик этот
расположен не на окраине, а в самом центре города, у парка, и мимо него по
улице проходит раз в полчаса автобус без номера, потому что зачем ему номер,
если и без того все знают, что идет он от вокзала до больницы.
Искусство торговать. Знание товара - великая вещь! И при этом знание
моды и покупателей. Придет, к примеру, на базу "грамотная" продавщица, и ей
там "всучивают" белые женские замшевые туфли сорокового и даже сорок первого
размера. Брать или не брать? Конечно, брать! Их за милую душу раскупят
мальчишки-пижоны, только им для облегчения эту обувь надо поставить в
мужской отдел.
Условия работы. "Жесткая у нас дисциплина, - сказала Валя Пташкина из
парфюмерии. - Все восемь часов на ногах, даже сесть нельзя, когда нет
покупателей, да и не на что садиться. А часовых в армии и то через каждые
два часа сменяют..."
Искусство торговать. Обычно так: покупатель попросил - ему продали, не
попросил - не продали. Разве это "мастерство"? Сделать план на дефиците и
дурак сможет! К сожалению, учеба продавщиц идет под лозунгом: чего нельзя
или не нужно делать. Нельзя ругаться с покупателем, нельзя излишне красить
глаза и т. д. А что нужно, чтобы стать мастером дела? Увы, неизвестно. Хоть
бы кто рассказал девушкам, что улыбка - не цель, а средство продать товар!
Взаимоотношения. Спрашиваю Тамару Хлопчатобумажные ткани, каково ее
мнение о подругах-продавщицах. Отвечает через паузу удивительно точными
словами: "Каждая себя стоит".
Искусство торговать. Я так и спросил старшего мастера производственного
обучения Тамару Ивановну Дидечко: "Откройте мне Тамара Ивановна, хоть один
настоящий секрет торговли, который бы я не знал, поскольку я покупатель, а
не продавец. Задумалась. Покачала головой. "Вроде бы, - сказал, - таких
секретов нет". А жаль! Ведь в каждой профессии есть свои профессиональные
секреты! У шоферов их - тыщи, у каменщиков - сотник, у парикмахеров -
десятки, даже у писателей есть секреты мастерства"! А тут - торговля. можно
сказать, искусство: они должны быть знатоками человеческих (покупательских)
душ, психологами ораторами, воспитателями... Увы, Тамара Ивановна призналась
мне, что тонкостей девочкам "не дает", а больше нажимает на "общие места":
будьте культурными, будьте внимательными, отвечайте на вопросы. не грубите
не сорите. Короче, наука торговли складывается из суммы заклинаний, а вот
как их осуществить - неизвестно. Парадокс!
Но будет. Я открыл разработку на середине и прямо подряд процитировал
эти куски. И
...Поділитися у соцмережах
