Жанр: Экономика
Теория общественного хозяйства
...эгоизм готов подчиниться единому командованию.
Этот эгоизм, который из распыленных индивидуальных исходных элементов возвел
здание народного хозяйства, является в полном смысле слова общественным эгоизмом,
что мы уже разъяснили в нашем кратком очерке теории общества. Он выдержал
общественную проверку, включая в систему разделения труда отрасль за отраслью,
доказывая свое превосходство на новых и новых товарных рынках. Общество смогло с
полным основанием высвободить этот эгоизм юридически, потому что индивиды,
руководствуясь им в силу действительной зависимости, в которой они, осуществляя свои
частичные процессы, находились по отношению ко всему народнохозяйственному
процессу, в достаточной степени встроили свой эгоизм в общественный порядок.
Высвобожденное частное хозяйство остается в народнохозяйственном союзе, оно ни в
коей мере не является изолированным хозяйством Робинзона, оно есть часть
народнохозяйственного процесса, законно закрепленная в индивидуальном
распоряжении. Для эгоизма, который руководит им, не упраздняется необходимость
общественного надзора, он, как и прежде, находится под сенью закона. Апробированный
обществом, допустимый в обществе и контролируемый обществом, он воспринимается
людьми как общественная власть свободы, которая наивысшее одобрение может получить
в признании со стороны права.
Если наблюдать огромное неравенство в распределении благ между богатыми и бедными
в любой период развития, равно как и в преддверии капиталистической эпохи, то все же
никак нельзя избавиться от сомнений в отношении того, может ли эгоизм уже считаться
общественным, если он примиряется с подобным антиобщественным распределением.
Экономический принцип требует, чтобы потребности удовлетворялись наилучшим
образом и чтобы блага не направлялись на удовлетворение менее важных потребностей,
пока еще остаются неудовлетворенными более важные потребности. для покрытия
которых могут применяться эти блага; частный хозяйственный порядок, однако,
позволяет богатым удовлетворять свои потребности в предметах роскоши, тогда как
бедные с трудом могут обеспечить себе удовлетворение жизненно важных потребностей.
Разве это не грубый корыстный эгоизм? Разве этот порядок не служит эгоизму власти,
грубейшим образом нарушая логику общественного хозяйства?
Ответ, который мы можем дать на этот вопрос, не выводится из психологии типичного
человека, из которой в теории простого хозяйства мы выводили наши предпосылки.
Исторически сложившееся право сформировалось в таком виде, чтобы люди в реальной
действительности наиболее успешным путем решали экономические задачи. Если бы
задача экономики заключалась только в том, чтобы полученные без участия человека
запасы благ направлять тем, кто испытывает в них потребность, то тогда действительно
было бы допустимым только такое распределение, которое ориентируется "на разумные
потребности", как гласит известная социалистическая формула. Главная задача
экономики, однако, состоит в производстве, человек не получает от природы готовые к
потреблению запасы благ, напротив, последние еще должны быть заготовлены людьми,
предварительно прилагающими соответствующие усилия, и к этой главной задаче
приспособлено исторически сформировавшееся хозяйственное право. Это не простое
право потребления, но жесткое право производства, которое должно быть упорядочено
для живущих в реальной действительности людей, делающих все наилучшее только для
самих себя и ближайших родственников. Если при этом на долю отдельных людей
выпадают неравные части, возможно, даже очень неравные, то из одного этого не могут
выводиться какие-либо обвинения в адрес правового порядка. Вполне может быть, что
правовой порядок, обусловливающий явно неравное распределение большого дохода,
полученного с его же помощью, оказывается все же предпочтительнее для массы граждан,
чем тот порядок, который распределяет значительно меньший доход граждан "разумно".
Неравное распределение дохода в немалой степени является следствием неравенства
личных способностей, мастерства и силы воли. Каждый, кто не желает трудиться,
остается и с чем, и никто не будет шокирован этим - ведь он может работать и поэтому
должен работать, если хочет жить; недопустимо, чтобы он перекладывал работу на других
людей. То, что у малоодаренного, менее умелого человека дело выходит хуже, чем у более
одаренного и умелого, вообще слишком глубоко лежит в законах экономического и
общественного вменения, чтобы это могло вызвать серьезные протесты. Общество не
может лишать умелого работника более высокой заработной платы, если оно не желает
подвергнуться риску лишиться наиболее ценных видов труда. Если же строгое право
обделяет тех, кто не по своей вине утратил свои качества или даже совсем лишился
способности к труду, то эта строгость не может в полной мере вызывать сочувствие.
Сверхвысокие доходы и богатства, которые намного превосходят средний уровень, также
не могут вызвать чувства одобрения, тем более если они соблазняют на безделье и
распутство и если они не заработаны сегодняшними собственниками, а перешли к ним по
наследству от предшествующих поколений, а те в свою очередь получили их в результате
чрезмерной власти и злоупотреблений. В распределении имущества и доходов, имевшем
место в преддверии капиталистической эпохи, можно было, конечно, в достаточной мере
наблюдать такие отклонения от среднего уровня как вверх, так и вниз, они разрушали
чувство справедливости, и тем не менее в то время частный хозяйственный порядок мог в
принципе удовлетворять всеобщее правовое чувство. В целом же было достигнуто
удовлетворительное состояние, и любые попытки заменить исторически оправдавшиеся
правила другими, одобрения которых всеобщим правовым чувством еще требуется
достичь, были бы тщетны. Каждый может спокойно потреблять свое, если он будет
убежден, что масса других людей также находит свой кусок хлеба. Там, где чувство было
задето строгостью права, ему предоставлялась возможность смягчить суровость закона.
Во все времена система частного права дополнялась широкой системой
благотворительности, включающей человеколюбие, милосердие, заботу, что
поддерживалось силой традиций, подкрепляемой религиозным чувством и
предписаниями церкви. Система благотворительности предназначена для восполнения
пробелов, которые благодаря способности сочувствовать ощущаются в строгом праве и изза
которых право без такого дополнения представлялось бы как жестокое и грубое. В
процессе развития бедность даже упорядочивается правовыми нормами, правда, в размере
минимума жизненных средств. Крайние индивидуалисты воодушевленно боролись с
системой благотворительности, поскольку она снижала энергию экономических сил и
повышала опасность перенаселения. Однако если кто-либо выделяет из своего богатства
или благосостояния что-то нуждающимся, это вовсе не значит, что он поступает не похозяйски,
расточительно. Такие действия, не диктуемые непосредственными задачами его
собственного хозяйства, оправданы исходя из логики общественного хозяйства, от
которого его личное хозяйство не может быть отделено. Чувство подсказывает ему, что
общественный эгоизм нашего правового порядка все же в ряде случаев проявляется с
избытком и недостаточно учитывает общественные интересы, если не предоставляется
возможность вмешиваться дополнительными средствами. Его действия не подрывают
правовой порядок, напротив, он еще более укрепляется, поскольку восполняются
существовавшие пробелы.
Право частного наследования действует или прекращает свое существование вместе с
частной собственностью. Нельзя отклонять право частного наследования, если общество
допускает частную экономику, так как если все оставленное имущество при отсутствии
наследников изымалось бы государством, то очень скоро государство стало бы
единственным владельцем всех средств производства, что, однако, ни в коем случае не
должно произойти, поскольку оно не в состоянии управлять этими средствами
производства так же эффективно, как это делают частные лица. Кроме того, забота о
хозяйстве возрастает в чрезвычайной степени благодаря стремлению оставить наследство
детям. Экономическое равновесие между современностью и будущим было бы ощутимо
нарушено, если бы это стремление подавлялось правовым порядком. Изъятие всего
оставленного имущества государством очень сильно уменьшило бы вложения в
имущество. Нападки на право наследования являются симптомом того, что распределение
собственности воспринимается как нездоровое. Там же, где распределение собственности
воспринимается как здоровое, право частного наследования действует как нечто само
собой разумеющееся.
Экономисты-классики точно определили общественный смысл частного хозяйственного
порядка. Одно из крупнейших их достижений заключается в том, что они заметили и
описали связь между личными и общественными интересами. Они никогда не были
индивидуалистами в том смысле, что никогда не ставили индивидуальные интересы
сильных мира сего выше общего интереса. Учение о том, что индивидуальный интерес
реализуется одновременно с совокупным интересом общества, они выводили из
упрощенного и к тому же идеализированного взгляда на экономические отношения того
времени и формулировали со множеством оговорок. Но то, что эпигоны сохранили это
учение, после того как капитализм стал могущественным, было ошибкой. Учение
классиков оставило ученикам достаточно отправных точек для того, чтобы
соответствующим образом развивать его дальше, после того как произошли сильные
изменения. Однако эпигоны с их доктринерской предвзятостью остались слепы к новым
фактам, которые быстро появлялись один за другим по мере взросления капитализма.
Когда радикальные изменения продвинулись уже так далеко, что Лассаль
охарактеризовал судьбу пролетариата, попавшего под действие железного закона
заработной платы, как безнадежную и мог сравнить ее с судьбой осужденных на вечные
муки в Дантовом аду, нашелся и такой человек, как Шульце-Делич, который, будучи
полон добрых намерений, все еще придерживался мнения, что и в капиталистическую
эпоху дело обстоит якобы так, что "всякий кузнец своего счастья".
Фридрих фон Визер. "Теория общественного хозяйства" "
Капиталистическое господство в современном народном хозяйстве
В преддверии современного капитализма действительные предпосылки частного
хозяйственного порядка созрели до такой степени, какой никогда не было ранее;
казалось, будто все исторически унаследованные формы опеки и ограничения
экономической свободы стали ненужными. Историческое воспитание в гражданах
способности к народнохозяйственному взаимодействию казалось завершенным,
проблема народнохозяйственного единства казалась решенной для культурных народов
благодаря постепенно укрепившимся силам свободы. На этой почве возникло
классическое учение о свободе. Не в последнюю очередь оно было вызвано к жизни
распространением крупных предприятий, которые нуждались в полной свободе действий,
чтобы на новых путях развития общества использовать достижения новой техники.
Однако в ходе стремительного развития превосходство крупных предприятий
превращалось во власть и господство, и через короткое время равновесие частного
хозяйственного порядка было настолько разрушено, что учение о свободе оказалось
неприменимым во многих областях народного хозяйства.
Описывая строение современной производственной системы, мы рассматривали
отдельные отношения, из которых возникает капиталистическая власть. Мы можем
теперь завершить этот анализ, обобщив процесс формирования капиталистической власти
в целом и исследовав проблему как таковой капиталистической власти, перед
которой мы остановились в нашем очерке теории общества.
Речь идет о том же процессе развития, который с момента возникновения человеческого
общества происходил во всех сферах общественного взаимодействия, где общественное
дело было столь значительно, что нуждалось в сильном руководстве, организовывавшем
массы для более успешных действий. Превосходство руководства, обеспечивавшее массам
успех, давало ему власть, которая в конечном счете видоизменилась в господство. Жалобы
на то, что массы угнетаются властями, которых они сами наделили силой, так же стары,
как и история человечества. Там, где массы ослаблены, процесс заканчивается
длительным угнетением; напротив, здоровый народ учится в конце концов преодолевать
господство нового руководства и на достигнутой ступени успеха вновь находить свою
свободу, пока новые факторы развития на новых ступенях опять не возобновят тот же
процесс. Немало волнообразных движений, описанных в исторических хрониках,
объясняется переменчивой игрой подъемов и спадов власти вождя и соответственно
свободы масс.
Исторический процесс образования современных крупных государств, который мы
наблюдаем почти в завершенном вид, на своем первом этапе, длившемся до
распространения династического господства, в некоторых отношениях очень похож на
процесс формирования капиталистического могущества, не предпослав ему обобщающее
представление о формировании государственного могущества. Второй этап, на котором
абсолютистское государственное устройство вытесняется более свободными формами
устройства, интересен для нас тем, что мы видим здесь крушение власти, которая на своей
высоте казалась неодолимой; однако капиталистическое развитие еще недостаточно
продвинулось к своему завершению, чтобы мы могли провести сравнение также и в этом
направлении.
Образование крупных держав удовлетворяло глубинную потребность народов в мире,
поскольку народы, существовавшие прежде в условиях противоречий между мелкими
государствами и беспрестанных распрей, страдали в наибольшей степени. Этот процесс
значительно расширил область защищающего права и объединенного управления, а так
как крупные державы стремились к установлению в своих взаимоотношениях состояния
равновесия, которое все реже прерывалось бы войной, повышенная безопасность тем
самым распространялась и за пределы государственных границ. Город и деревня
добровольно подчинялись силе приказа могущественной династии, руководство со
стороны которой освобождало их от многих ужасов и опасностей. После того как были
одержаны первые наиболее трудные победы и восходящая династия возвышалась над
соседствующими соперниками, она, будучи уверенной в преданности своих подданных,
легче могла стать повелительницей и над соседями, вплоть до объединения крупной
державы в ее естественных границах. С достижением этого успеха историческая миссия
абсолютистского государства была выполнена, и с этого момента противоположность
господина и подданного стала проявляться все сильнее, их интересы разобщались.
Абсолютизм изжил сам себя. Абсолютный монарх концентрировал в своих руках
распоряжение всеми силами народа, и никто, как бы влиятелен он6 ни был, не мог
возомнить себя способным предпринять что-либо против него; все значительное, что
могло предприниматься, исходило от монарха и в его интересах. "Разумное доводится до
абсурда", так как властелин использует силу народа для себя и даже может применять ее
против народа. Он всегда может подавить сопротивление отдельных групп и людей
превосходящими силами власти, и он даже может не бояться неповиновения все народа,
пока в его руках находятся все нити государственной организации и пока он с полным
правом может сказать о себе, что он и есть государство. Во всех крупных государствах
древности сила их народов приходила в упадок под гнетом местных деспотий. Казалось,
что некоторые государства современной Европы разделили эту судьбу, но будучи в
сущности здоровыми, они смогли под новым руководством сбросить ставшее в конце
концов ненавистным иго и достичь более свободного государственного устройства.
Подобно тому как переход к современному крупному государству происходит под
династическим руководством, переход к современному крупному предприятию возможен
только под капиталистическим руководством. Так же как для утверждения испанского
господства в Мексике и Перу необходимы были завоеватели типа Кортеса и Писарро, так
должны были появиться и экономические конкистадоры, чтобы создать трестовскую
организацию. Огромнейшее число мелких и средних предпринимателей не могло
освободиться от исторической узости связывающих их ремесленных и промышленных
союзов, настолько сильно им угрожала конкуренция со стороны крупных предприятий; по
тем же причинам и рабочие не были способны создавать крупные предприятия путем
кооперационного объединения. Не владение капиталом было с самого начала решающим
фактором, а сила личности, и очень часто новые руководители поднимались наверх,
начиная с малого, или даже выходили из самой среды рабочих. Лидером становился тот,
кто обладал достаточно острым взглядом для того, чтобы понять преимущества крупного
предприятия, и несгибаемой силой, открывающей к нему пути. Новые крупные
предприятия в своей области оказывались настолько превосходящими старое мелкое
хозяйствование, насколько, если позволено такое сравнение, крупное государство
превосходит мелкое. При выполнении многочисленных предпринимательских задач
крупному предприятию была гарантирована победа в конкурентной борьбе. Благодаря
возможности прогнозировать взаимосвязи, что отличает экономику от прочих видов
человеческой деятельности, можно в точных цифрах выразить факторы, которые
приносят успех. Расчет показывает, что в многочисленных случаях производственной
деятельности крупное предприятие имеет меньшие издержки производства, вследствие
чего оно предлагает более низкую цену, чем у мелких и средних конкурентов, и отбирает
у них рынок; оно в состоянии при помощи более высокой оплаты труда перетягивать к
себе работников, если оно не может получить их другим путем, и оно в состоянии
обеспечить занятость многочисленной дешевой рабочей силе, которую неспособно
использовать старое ремесло, поскольку она была недостаточно обучена. С жертвами
победы - с вытесняемыми со своих позиций конкурентами и пролетаризированными
трудящимися - вначале считались так же мало, как и с жертвами, приносимыми на полях
сражений за создание крупных государств. Общественное мнение стало на сторону нового
героя, несущего с собой прогресс и реализующего экономически значимые технические
изобретения. Он - человек своего времени, от его личности зависит возникновение
крупных предприятий, он может сказать о себе: "Крупное предприятие - это я". Он может
подавить любое сопротивление своих рабочих, увольняя строптивых, поскольку рынок
постоянно предлагает ему новых рабочих, а число лиц, относимых к предпринимателям, и
число возникших крупных фирм в первое время еще слишком незначительно, чтобы
можно было вести речь об эффективной конкуренции. Как победившему полководцу в
первую очередь приписывается успех и при распределении трофеев выделяется львиная
доля, точно так же обстоит дело и в отношении победившего экономического
руководителя. При этом возможность точного расчета экономических связей также
позволяет количественно выразить закон распределения. Приписывание успеха
определенному лицу становится специфическим вменением, предназначающим весь
вновь созданный избыток руководящему предпринимателю. Однако на этой стадии
развития его непривычно большая прибыль не воспринималась как нарушение
общественных интересов, а, напротив, расценивалась общественным мнением как
справедливая, поскольку подобное руководство приносило пользу обществу, имело
общественный смысл.
Современное соотношение сил дает капиталу в его денежной форме дополнительные
возможности для роста и приобретения власти. Денежный капитал может
наивыгоднейшим образом использовать свою необычайную подвижность в условиях
стремительных скачков современного развития и огромного расширения рынков.
Грюндерские и биржевые спекуляции всегда открывают новые возможности для
грандиозной деятельности, которые в случае удачи приносят чрезвычайно высокую
прибыль. Как мы показывали ранее, делец и спекулянт также призваны оказывать
обществу услуги в качестве руководителей в тех сферах деятельности, в которых массы
нуждаются в руководстве; но мы видели также, как грюндерство и биржевые спекуляции
могут превращаться в злоупотребления, а получаемые прибыли - быть результатом обмана
и эксплуатации. Спекуляции городскими постройками близки по сути к грюндерству, а
спекуляции земельными участками в городах - это те же биржевые спекуляции, в которых
сила капитала играет большую роль чем сила руководства. Крупный денежный капитал
находит всеобъемлющие возможности использования власти, если ему удается установить
монопольное господство на рынке. Ожидаемые при этом прибыли являются настолько
заманчиво высокими, что постоянно повторяются попытки, как бы это ни было тяжело,
полностью овладеть расширенными рынками национального и мирового хозяйства.
Картели и тресты на высокой ступени развития представляют собой монополоидные
образования, которые строят свое господство над рынком на производственном
господстве. Ринги и корнеры пытаются действовать только лишь при помощи господства
на рынке, в этом они приближаются к старому ростовщичеству, вытесненному сегодня
улучшенной организацией кредита на открытом рынке. При этом они наносят больший
ущерб, чем ростовщик, поскольку они пытаются извлекать свою прибыль применительно
ко всему спросу, тогда как ростовщик ищет свои жертвы среди лиц и профессии с
минимальной силой сопротивления. Правда, первые, какими бы обременительными ни
были их действия, не угрожают экономическому существованию своих жертв, тогда как
ростовщик, если ему предоставлена свобода действий, разоряет их.
Все прибыли, которые получает крупный капитал лишь вследствие господства над
рынком, без предоставления обществу управленческих услуг, по праву воспринимаются
общественным мнением как незаслуженные Они противоречат общественному смыслу
хозяйства, потому что производят сдвиги в распределении доходов и имущества в ущерб
обществу в целом и в пользу капиталистических властителей и потому что в дальнейшем,
когда разбогатевшие капиталисты выходят на рынок как покупатели, происходят сдвиги в
их пользу и в распределении натуральных ценностей. Такие действия весьма
обременительны для общества, но они все же не представляют собой высшую току
капиталистического господства. Господство в его наиболее полном значении - это
господство, которое подавляет, становится характерным для крупного
предпринимательского капитала, когда тот настолько усиливается, что в состоянии
повернуть исторически завоеванную власть против слабых конкурентов и пролетариата.
Именно такое господство становится общественным злом, поскольку распространение
крупных предприятий происходит в массовом порядке. В результате в промышленности
начинаются массовое расслоение и массовое сосредоточение рабочих пролетариев, а в
самом худшем случае - механизация массового труда и длительное физическое и
моральное подавление пролетаризированных слоев. В народном же хозяйстве дело идет к
той же общественной бессмыслице, каковая была в условиях деспотии, - к народному
хозяйству, направленному против народа или по меньшей мере против больших масс
народа, которые своим трудом участвуют в этом хозяйстве, но от него же и гибнут.
Во всех сферах, на которые распространяется капиталистическое господство, выбивается
почва из-под учения классиков о свободе. Эксплуатируемый вследствие этого господства
рабочий более не в состоянии в действительности реализовать свою правовую свободу.
Родбертус с полным основанием говорил, что голод для рабочего есть то же самое, что
плеть для раба. Только очень сильные индивиды могут легко преодолеть данные
обстоятельства и подняться в более свободный слой, но большинство средних и малых
индивидов уже не могут разумно использовать свободу, они вынуждены смириться с
оценкой их потребностей по низшему разряду и вступать в обмен с позиции слабости, они
должны отдавать свои силы, свое здоровье, свое человеческое достоинство, чтобы в
данный момент удовлетворить свои простейшие потребности. Любая власть и даже
простое личное превосходство более одаренных или более деятельных людей
ограничивают свободу принятия решений для менее одаренных и менее деятельных,
потому что каждый использует лучшие обстоятельства прежде всего для себя и оставляет
другим на выбор лишь худшие: отношения господства совершенно упраздняют свободу
угнетенного, которая превращается в свою противоположность, поскольку эти отношения
принуждают угнетенного делать то, что наносит ему вред. Личное господство оказывает
такое действие в отдельном случае, общественное же господство класса капиталистов
оказывает это действие в массовом масштабе и усиливает его путем давления обычаев на
массовые инстинкты. Даже сам капиталистический класс ощущает общественное
принуждение к господству, отдельный предприниматель связан примером своих
товарищей, он должен идти по проложенной дороге, а не по той, по которой он сам хочет;
конкуренция заставляет его, если он желает уцелеть сам, усилить давление на своих
рабочих. Это общественное принуждение к господству находит свое высшее выражение в
организациях капиталистических предпринимателей. На стороне пролетариата
конкуренция усиливается и переходит в сверхконкуренцию. Только когда рабочие
организуются, сила их сопротивления возрастает, чувство солидарности призывает их в
организации, которые сами осуществляют общественную власть и посредством нее
принуждают всех к вступлению в эти организации и к совместным действиям под единым
руководством. Возможно, что так начинается преодоление господства слоя
предпринимателей, которое, конечно, преодолимо, если оказалось возможным
преодолеть даже абсолютистскую власть князей вследствие новых организационных
сдвигов. Попытки установления нового правового порядка для крупных предприятий,
которые исходили из сдвигов в фактическом порядке, т. е. из сдвигов в состоянии спроса
и предложения, без сомнени
Поділитися у соцмережах
